Часть 33
9 апреля 2026 г., 16:00
В бункере тогда ещё пахло надеждой — новой краской, металлическим озоном, даже хлебом из пищевого блока.
Илья был молод, неопытен и — что самое глупое — доволен.
Пока мир наверху гнил и рушился, он вместе с несколькими такими же «спасёнными» получил место здесь. Пусть без привилегий, пусть внизу пищевой цепочки, зато — с крышей над головой и гарантией горячего супа.
За длинным столом, где обычно сидел техперсонал, стояла бутылка бренди — кто-то достал “на радость миру”.
— Слушай, — сказал его напарник, — я вот думаю, неплохо мы устроились. Ни зомби, ни бомбардировок, ни налоговой. Кто придет проверять своих же?
— Зато смены по двенадцать часов, — хмыкнул Илья. — И начальство премерзотное.
— Ну и пусть. Мы хоть живы. Те, кто здесь, платили за это место миллионы. А мы, брат, по блату.
Он поднял стакан.
— За низший класс, который опять выжил.
Они засмеялись. Искренне. В бункере ещё не было трупного запаха, только гул вентиляторов и далёкие разговоры “верхних”.
Илья отчётливо помнил, как тогда подумал — может, всё не так уж плохо.
А потом стало тише. Странно тише.
Люди ели, шутили, слушали радио — но за одним столом кого-то не хватало.
Леночка.
Молодая, из исполнительного комитета, всегда улыбчивая. Слухи говорили, что она близка с Михаилом Григорьевичем, членом административного совета. Именно благодаря ему девушка смогла попасть на новый ковчег человечества.
Никто не спрашивал, куда она делась. Как здесь взялась, так куда-то и делась. В бункере так было проще: чем меньше знаешь — тем выше шанс дожить до спасения.
Но Илья был влюблен. Поэтому и заметил.
Он видел, как Михаил Григорьевич часто исчезал на технических этажах. Такому богатею делать здесь было нечего.
Парень проследил за ним. Тот останавливался у двери, опускался на колени и просовывал под неё кусок мяса — её любимый стейк вагю. Потом быстро уходил.
Илья подошёл ближе.
За дверью — стоны, кряхтение, а затем влажное чавканье.
В груди кольнуло.
Неужели Михаил Григорьевич всё это время держал её здесь — в сырости, в темноте? Как он мог довести до такого состояния эту прекрасную девушку?
Следующей ночью парень взял дубликат ключа от кладовой и отправился на операцию по спасению.
Коридор был пуст. Лампы тускло мигали, и от этого казалось, будто кто-то дышит прямо за спиной.
Он подошёл к двери, вставил ключ.
За ней — движение, тихое, неясное.
— Лен, это я... — прошептал он. — Сейчас открою.
Щёлкнул замок.
Дверь распахнулась.
На него обрушилось нечто. Холодное, сильное, искажённое. Лицо — мёртвое, глаза — пустые. Это больше не было Леночкой.
Она сбила его с ног и рванула в коридор.
Илья закричал — но было поздно.
В другом отсеке кто-то упал, кто-то заорал, потом — тяжёлый грохот мебели.
А потом — тишина.
Тяжёлая и вязкая. Как будто сам воздух сгустился.
Лишь через пару часов ситуацию смогли взять под контроль.
Нескольких заражённых — двух рабочих и охранника — заперли в подсобке вместе с Леночкой.
Провели внутреннее расследование.
Михаил Григорьевич пытался скрыть, что его любовница была укушена ещё до закрытия дверей. Когда начал замечать, что с девушкой что-то не так, вырубил её и затащил в кладовую. Хватило трёх дней, чтобы та обратилась.
Но Михаил Григорьевич “не был виноват”.
Михаил Григорьевич был слишком высоко в пищевой цепочке старого мира.
Проще всего было обвинить зелёного влюблённого юнца, кто открыл дверь в кладовую, чтобы спасти свою возлюбленную. Запустив обратный отсчет, он обрек себя на созерцание конца через окно своего карцера под называнием “библиотека”.
Сцена из ада началась под музыку.
Кто-то, в хаосе, включил старый проигрыватель.
И в коридорах, залитых кровью и светом аварийных ламп, зазвучал Фрэнк Синатра.
And now, the end is near… and so I face the final curtain…
Илья стоял, прижавшись к стеклу. Из своего места заключения он наблюдал, как всё превращается в немое кино.
Люди бежали, стреляли, падали. Кто-то орал, кто-то хрипел, кто-то смеялся.
Зомби кидались на людей, люди — на своих же. Всё смешалось.
Музыка играла, будто издевалась.
Regrets, I’ve had a few… but then again, too few to mention…
Кровь стекала ручьями. Металл был скользкий. Кто-то бился в дверях, кто-то запирал их изнутри.
А Илья держался за голову, рвал волосы и шептал:
— Я просто хотел помочь… просто хотел… Не я привел зомби в убежище… Не я…
I did what I had to do… and saw it through without exemption…
В столовой мигала лампа.
На полу — перевёрнутые подносы, расплесканный суп, осколки стаканов.
Синатра всё ещё пел — с тем мягким достоинством, с каким умирают только старые короли.
Yes, there were times, I’m sure you knew, when I bit off more than I could chew…
Илья опустился на колени, обнял себя за плечи.
Вокруг плясали тени, запах крови смешался с бренди.
Ему казалось, что он смеётся, но звука не было. Только музыка.
Yes, it was my way…
— Это я всех убил…
Сцена из ада началась под музыку.
Кто-то, в хаосе, включил старый проигрыватель.
И в коридорах, залитых кровью и светом аварийных ламп, зазвучал Фрэнк Синатра.
And now, the end is near… and so I face the final curtain…
Илья стоял, прижавшись к стеклу. Из своего места заключения он наблюдал, как всё превращается в немое кино.
Люди бежали, стреляли, падали. Кто-то орал, кто-то хрипел, кто-то смеялся.
Зомби кидались на людей, люди — на своих же. Всё смешалось.
Музыка играла, будто издевалась.
Regrets, I’ve had a few… but then again, too few to mention…
Кровь стекала ручьями. Металл был скользкий. Кто-то бился в дверях, кто-то запирал их изнутри.
А Илья держался за голову, рвал волосы и шептал:
— Я просто хотел помочь… просто хотел…
I did what I had to do… and saw it through without exemption…
В столовой мигала лампа.
На полу — перевёрнутые подносы, расплесканный суп, осколки стаканов.
Синатра всё ещё пел — с тем мягким достоинством, с каким умирают только старые короли.
Yes, there were times, I’m sure you knew, when I bit off more than I could chew…
Илья опустился на колени, обнял себя за плечи.
Вокруг плясали тени, запах крови смешался с бренди.
Ему казалось, что он смеётся, но звука не было. Только музыка.
Yes, it was my way…
***
— В этом нет твоей вины, — тихо сказала Наташа, нарушая тишину. На лбу ее залегла морщинка, а взгляд устремился в даль. Туда, где заходило кровавое солнце. — Нет, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Я был полным идиотом. Саша шёл рядом, молчал, глядя себе под ноги. Долго ничего не происходило — только шелест травы, да редкие щелчки цикад. — Теперь понятно, почему ты не любишь спускаться в бункеры, — сказала Наташа. Илья усмехнулся безрадостно. — Вы пробыли там пятнадцать минут. А я — четыре года. Если бы тогда не вышел… сидел бы до сих пор. Или бы стал двадцать пятым. Вместо Лены. Он поднял голову, впервые за долгое время — спокойно. — Так что я даже рад, что ку-ку. Так бы не встретил вас. Тишина растянулась. Где-то вдалеке опять завыл ветер. И вдруг Саша ухмыльнулся. — Помнишь, — сказал Саша тихо, — ты нам как-то жаловался, что умрёшь нецелованным? Илья чуть зашёлся смехом, неуверенно, как ребёнок. — Э-э… ну… да. Знатно я тогда труханул. Он догнал Илью, встал рядом. Несколько секунд они просто шли рядом — шаг в шаг. Потом Саша остановился, положил ладонь ему на плечо. — Дай сюда свою неромантичную башку. И прежде чем Илья успел отшутиться, Саша притянул его ближе и поцеловал. Илья замер. Пыль на дороге, запах горелого асфальта, вечерний воздух — всё вдруг исчезло. Осталось только тепло. Он робко обнял Сашу, будто боялся разрушить этот миг. Наташа чуть улыбнулась, не сказав ни слова — глаза её светились пониманием и весёлым одобрением. Она знала, что это важный момент, и реакция её была чисто человеческой: тепло, смех и тихое “ну наконец”. — Ну вот, — пробормотал Илья, — теперь я могу умереть целованным… Саша скривился: — Только не плачь, идиот. Но было уже поздно. Слёзы катились по щекам — тяжёлые, горячие, как будто вымывали всё, что застряло внутри. Илья торопливо тёр их ладонями, словно мог стереть собственные чувства. Наташа усмехнулась: — Вы двое напоминаете мне Диснеевских принцесс. Только с кровью, гарью и без эпической музыки. — Отлично, — ответил Саша, улыбаясь, — ведь все диснеевские сказки заканчиваются на “жили долго и счастливо”. Он прижал Илью к себе крепче, успокаивая лёгкими поглаживаниями по голове. И в этом странном, обугленном мире, полном зомби и тревоги, наконец можно было просто смеяться, дышать и быть рядом.
