На плетени

У Барда на удивление мягкие руки, тяжелый взгляд и потешная морщинка между бровей — есть в ней нечто человеческое, несовершенное, живое. Его смех в голове переливается отзвуком еще полчаса, а его стремление к жизни при искомых отмороженности и любви бросаться в бой искренне завораживает. В Барде не было ни гордыни, ни спеси, да и в целом не сказать, из какого он рода, и кем он теперь приходится своим вчерашним соседям. Медальки ли, регалии ли, статусы — все одно, неважное, макулатурно-пыльное и бесполезно-железное, осевшее в нагрудном кармане. Черную копну все чаще редит седина, морщинка меж бровей становится все глубже; детки растут, умные и красивые, и изо дня в день голова одного конкретного наблюдателя забивается старой мыслью все плотнее: а может оно того стоит? Трандуил осматривает своим привычным взглядом — пустым и стеклянным. За этими глазами происходило столько, что в конечном счете ничего и не происходило: когда жизнь настолько выматывает, едва ли есть силы придавать значение вообще всему, что взбредет в голову. Да и какой приличной единице общества не взбредет за четыре с чем-то-там-сам-уже-забыл тысячи лет? Что теперь, про все думать? Так и умом тронуться можно. Поэтому Трандуил просто изводяще смотрит. В такие моменты хочется прописать в белое чело звонкий щелбан: ну в самом деле, сколько можно заниматься этим ритуалом невероятной придурковатости? Придумает глупый предлог, чтобы под флагом дипломатии и внешней политики вытащить Барда из ратуши или самостоятельно туда припереться, привезти неуместно дорогих подарков, попялиться вот так вот своими вот этими вот зенками, обменяться формальностями и парой загадочно-пафосных фраз, чтобы потом исчезнуть во мраке леса, не попрощавшись. Из жеста в жест границы проталкивает, рамки раздвигает, испытывает. И так по кругу. Вот и теперь явился, практически не запылился, — дорожное не в счет — сидит за обеденным столом, не притронувшись к еде, и сверлит взглядом. Бард пытается понять, с каких пор у него на лбу печатают книгу. Или, может, там прыщ какой, язва, шрам? Неприличное кто что подрисовал углем, в конце концов? — Все в порядке? — Нервозно трет лицо. — Вполне. Гад-садист. У Трандуила едва слышный шаг, и потому король давно взял за традицию ознаменовывать свое приближение стуком каблуков, чтобы в пустой зале эхо его шагов объявлялось секунд этак за двадцать до собственной персоны. Для Барда эти звуки стали набатом судного дня, не иначе: из раза в раз встречи с эльфом несли в себе все меньше ловкости и все больше румянца на щеках. Чувствовать себя девочкой в пубертате Барду решительно не нравилось, а потом Трандуил «по-дружески» приобнимал за плечо и напоминал об этом. Вот и теперь эльфийский король прицокал на обед, обращая на себя всякое внимание без исключений. Приковал к себе глаза всех приближенных дейловских за столом. И молчит. Еще из вредных привычек: эльф постоянно дарил что-то неоправданно дорогое. Бард шутил, что это уже не сувениры, а взятка, но Трандуилу не было до этого дела — да и с чего коррупции быть чем-то плохим, если он в ней участвует? По этой и ряду других занимательных причин Бард крутил в руках роскошный перстень. Рассыпание в благодарностях окончено тогда, когда положено регламентом, и потому остается краснеть в звенящей тишине: гад-садист специально ничего не говорит, а только самодовольно улыбается, глядя, как взрослый матерый мужик сидит с красными щеками, горящими ушами и искренним непониманием, как продолжить вечер. — Прошвырнемся? Знаю тихий переулок, — Бард вспоминает, что по молодости это он был флиртушей-соблазнителем, а не наоборот, и вторая сторона этот вызов принимает. Откланивание королей всем присутствовавшим показалось подозрительным, но это, впрочем, не их ума дело. Трандуилу хочется дать Барду денег только для того, чтобы тот перестелил брусчатку в Дейле. Старая эльфу решительно не нравилась, потому что местами торчала и вынуждала об себя запинаться да шаги контролировать, что не так просто в длинных одеждах поверх сапог на каблуке. Бард никогда не инициирует касаний, потому что человек воспитанный. Трандуил был эльфом — казалось бы, последнее существо на свете, какое додумается вообще кого-то трогать. Но вот он невзначай отворачивает Барда полукасанием за плечо, приглашая отойти с дороги и дать проезд телеге. Вот он прижимается ближе, чтобы «протиснуться» между торговыми рядами, где полно места и без обжиманий. Вот он берет бокал вина из бардовских рук, купленный на разлив посреди рынка, и задерживает хватку на пальцах. Проверяет. Лучник отводит коллегу в переулок аккурат за рынком: там правда тихо, в меру прилично освещено, дикая лоза винограда на арке добавляет уюта, клумбочки, цветочки, зеваки отсутствуют. — Что все это значит? — Кивает на свой новый перстень, переминая бокал из разливной. Надел ведь. — Дипломатические отношения, — Трандуил продолжает показывать ровно ноль эмоций, чем безмерно раздражает, и допивает вино. Посуда отправляется на бочку рядом. — А я так не думаю, — Бард одной ногой присаживается на плетень, огораживающую цветущую клумбу, и делает вид, что непринужденно рассматривает растения, пока у самого в горле сухо и поджилочка дрожит, — По-моему вам, как отцу-одиночке с давно саднящей раной в сердце, стало скучно, и вы нашли себе второго такого же, — Поднимает глаза, — Прав я или нет? Трандуил полу-улыбается. Вот, уже ноль пять эмоций, растём. Цветочки приятно пахнут, а гудёж города напоминает о цикличности жизни — мысли не совсем в тему, а все-таки. — В чем-то вы правы, господин лучник, — Эльф прислоняется на ту же изгородь, — А в чем-то — нет. — Извольте свернуть ваши ребусы, не то начну шантажировать пошлинами, — Бард саркастично гримасничает. — Вы раскраснелись. — А вы боитесь прямо разговаривать, — Поправляет волосы, дабы спрятать своих вечных предателей — багровеющие уши. — С чего бы мне бояться? Чего со мной не случалось в этой бренной жизни такого, что могло бы меня напугать? — Повторная влюбленность? Трандуил делает вид, что что-то услышал за своей спиной, и поворачивается в сторону двора, будто разговаривали все это время не с ним. — Я знаю, что эльфы по-настоящему любят лишь однажды, — Бард кладет руку Трандуилу на плечо, — И я тоже, хоть и не эльф, покойной жене замены не ищу и не смог бы найти, даже если бы хотел. На этих словах Трандуил изволил повернуться обратно. На бледных щеках проступил умилительный румянец, а в глазах забегал страх — впервые в этом взгляде стало возможно хоть что-то конкретное вычитать. На полчище орков так не таращился, а на Барда таращится. Эльфы, что с них взять? — Впрочем, я наслаждаюсь нашей компанией, — Лучник продолжает, — И выжидал, пока вы наберетесь смелости признаться. Не дождался, — Кладет эльфу руку на плечо, — В общем, если нас обоих устраивает приятный совместный досуг, приправленный легкой симпатией, и нам обоим известно, что чувства эти скорее вторичны, и тем не менее необходимы нашим одиноким душам, предлагаю прекратить маскарад. Трандуил отбирает у коллеги (?) вино и допивает залпом. Лучше бы еще одна война, честное эльфийское. Хотел потешаться, пофлиртовать, туда-сюда, а тут вот тебе, приплыли. Взял измором, получается, сам виноват, теперь придется с чувствами своими сталкиваться — гадость мрачная, а что поделать. — Ваше предложение принимается. Бард вскидывает брови. — И все? Трандуила на понт взять легче, чем он сам готов признать, но сейчас его это не заботит: стремительный рывок с изгороди не только поднимает все два метра роста, но и вжимает Барда в эту несчастную плетень. Лучник не успевает моргнуть, как оказывается втянут в поцелуй, жаркий и подкашивающий ноги. Бард до этой секунды не знал, насколько у Трандуила сильная хватка — а это же наверняка вполсилы. За всем этим не стояло ни обещаний жить вместе, ни обещаний умереть в один день, ни любви до гроба. Была лишь нужда в тепле и поддержке, доля взаимопонимания и щепотка ностальгии. Впрочем, для многих взаимоотношений этого более, чем достаточно.