О

      Оставив опостылевший офис обыкновенно оранжевому октябрю Оклахомы, офтальмолог Орасио Очоа-Ордуньо обмахивается отсканированным офицером «опахалом» OCK-OAX. Очередной отпуск, освобождённый от отдыха. Отчего-то охота откопать основы. Отчаянные отцы ошеломляют отлично обустроившегося отпрыска. Однажды он облазал одиннадцать округов, отыскивая оставшиеся очаги Очоа. Осталось отмеченное ольмеками ответвление Ордуньо.       Отвёзший офтальмолога от отеля «Опель» остаётся отдыхать, опёршись об обочину. Осенняя Оахака ощутимо отличается от охладившейся Оклахомы. Облакоподобные овцы ощипывают овраг. Осока около опалового озера отливает оливином. Охота окунуться. Орасио оставляет отцветающие опунции охранять обувь, одежду. Окунается. Октябрь отказывается охлаждать отчизну ольмеков. Одинокий офтальмолог отряхивается, откидывается. Обгоревшая отава одуряюще отогревает обоняние. Орасио охватывает отрада.       Отхлебнувший Оахаки, Очоа-Ордуньо открывает отобранные, осмотрительно отмеченное онлайн образы, озирается, окликает опекающегося «облаками» овчара:       — Обелиск ольмеков. Он?       — Он.       — Отведёшь?       Овчар отворачивается, опасаясь огорчить отказом, отпирается:       — Опасно! Очень опасно…       — Остынь. Отправлюсь один.       Овчара охватывает оторопь:       — Осторожно!       Орасио осклабляется:       — Оставь! Опасный обелиск? Очень остроумно.       Оставив озадаченного овчара, он отдаляется, обволакиваемый огненными отсветами. Отчего оклахомского офтальмолога обуяло оживление? Он осознаёт очень ограниченно, однако охота острых ощущений отходит отпрыскам Очоа-Ордуньо обязательным обзаведением.       Отчаянные отцы отмахали океан, отыскивая окаянное oro. Они оглушали ольмеков огнестрелом, обезображивали оспой… Один оруженосец отхватил особенный оберег. Он отказался от остальной охоты, облюбовал отдалённый остров. Однажды отроковица Ордуньо отыскала отшельника, он одарил отважную. Одиозный Очоа оказался отрезанным от обольщавшего оберега. Однако особый обряд обвенчал обоих, оставив оберег отпрыскам.       Орасио очень осторожно оценивает объективность одряхлевших од отцам. Однако отдавать оберег оценщикам отказывается. Он онтологически одержим.       Обелиск одевает Очоа-Ордуньо огромными отпечатанными отавой очертаниями, окидывает отсутствующим оком отчуждённо. Орасио обуревает озноб одиночества. Однако, опасениям остаётся отступить: окружённый охами обелиск оказался обыкновенным. Отыскивающий ольмекские отголоски, оклахомский офтальмолог осматривает опоясывающий оракул орнамент… Одно отверстие окрашивается оранжевым огнём. Одномоментно ослеплённый, Орасио оседает.       Очнувшись от одури оцепенения, он ошалевает от открывшегося отвергавшему оккультное: окрест обелиска отплясывает орда ольмечек. Одни относительно одетые, одни откровенно обнажённые. Остолбеневший от околдовывающего отстука, Орасио отказывается оторваться. Одна ольмечка оборачивается, окидывает опешившего озорными очами, окликает остальных. Они охотно отзываются, обмениваются очаровательными остротами… Офтальмолог Очоа-Ордуньо обмирает: они оказываются округ, одна, обезоруживающая отворотом одежды, одаривает обожжённо-красным отваром. Орасио отпивает… О обожаемая отцами Оахака! Откровенно обнажённые ольмечки обнимаются, относительно одетые, опьянённые образами обнимающихся, осмелев, оголяются. Отчаянно охота отдаться. Они окружают Орасио, оголодало обвивают отведавшего отвара. Он отвечает. Отава окрест обелиска отягощается оголтелой оргией.       Оргазм осыпается осколками обсидиана. Одинокий Очоа-Ордуньо обмякает, оргиастически отрешённый. Он отдыхает, опёршись об обелиск, опустошённый отгремевшей одержимостью.       Околдовывавший отстук обрывается. Обелиск ощущается оплавляющимся оловом. Орасио отпрядывает, одномоментно отрезвлённый. Окрестности оракула оглашаются ором — обнажённые ольмечки обратились омерзительными образинами. Опоили! Опоили отравой, окаянные! Он отрывается от отавы, ощупью отползает от обелиска, ожидая облегчения от опрометчиво оставленного остывшего озера. Однако он окружён. Отвратительные образины обступили Орасио огнедышащим обручем. Отпрыск одиозного Очоа отчаянно осознаёт: он остался один-одинёшенек.       От общей орды отделяется обескураживающая очертаниями особь: огромный оперённый олигодон. Отважившийся отыскать оракул ольмеков окостеневает от открывшегося очам. Олигодон обвивает очешуенными окружностями:       — Отдай оберег!       Орасио остаётся обезуметь, однако образованный офтальмолог охает от острого осознания очевидного: опиаты. Обученные общаться окрылённые олигодоны? Образ, отрисованный отравленным организмом. Отставить оцепенение, Орасио Очоа-Ордуньо: отрицай, отрицай. Опиоидное опьянение отвратительно, однако оно отступит. Он отвечает отродью отрывисто, отважно:       — Отпусти! Отстань! Отстань!       Оперённый олигодон ольмеков — отшельник. Обычно отмщение осквернившим оракул — обязанность остальных. Однако один отважный осёл объявился, обременённый оберегом, оторванным от обелиска обворовавшими Оахаку одержимыми…       Орасио ошибся. Опоясывающий обручем олигодон очень осязаемый. Орасио охрип, однако очешуенные окружности остаются. Он открывает опрометчиво осмелевшие очи, окаменев, онемевает: олигодон, обнаружив оберег, облизывается. Отпрыск Очоа обхватывает оберег… Осознание оплошности обращается оглушающим околицу ором: олигодон откусывает оба отважившиеся охранять оберег отцов обручья одновременно, отбрасывает, отбирает оторванное от обелиска.       Орасио охота обомлеть, однако организм отказывается отключаться: отупевшие опарыши, обгладывающие окровавленные обрубки офтальмолога, обрисовываются отчётливо.       Оперённый олигодон ольмеков обрадован оберегом, отнятым однажды окаянными осквернителями. Осталось опять освятить. Остервенело оторвав от Орасио основу, он окропляет оберег остро-красным отваром окровавленных органов.              Отверстие, оставленное оторванным от обелиска оберегом, отсутствует. Овчару одинаково: он обыденно отгоняет облакоподобных овец от околицы оракула. Одинокий «Опель» опирается об обочину. Осквернять Оахаку опасно.