Наследие и позор

Дверь в комнату медленно отворилась. За окном моросил мелкий, назойливый дождь. Индржих знал свою цель: пан Ян Птачек, о котором говорил отец, жил в Пиркштайне с женой и сыном. Он был единственным, кто мог помешать планам Рацека после того, как тот подставит Гануша. Убить лишь Птачека и сделать это так, чтобы не осталось следов. Лишние тела были бы лишними проблемами. Если бы погибла Житка или их сын, их родня непременно обратила бы свой взор сюда. Рацек же с какой-то уверенностью уверял, что ни Житка, ни маленький Гинце не представляют угрозы. И Индро верил ему. Что могла противопоставить хитроумному, беспринципному политику, оплетённому связями, простая жена, преданная своему мужу, и их девятилетний сын? Ничего. «Как же я докатился до жизни такой?» — промелькнула в голове мысль, но тотчас же исчезла вместе со сменой внимания. Мужчина с волосами цвета пшена сидел на изящном дорогом стуле, потягивая вино. В прошлом пан был известен в Ратае как безответственный дурак, чья жизнь сводилась к шлюхам и тавернам. Но лет восемь-девять назад он переменился. Прекратил громкие попойки, стал тише. Можно было подумать, что он остепенился, задумался о делах, управлении землями. Индро же помнил тот день, когда, приехав в Пиркштайн к отцу по делу, увидел подавленную, утопающую в унынии голову этого некогда жизнерадостного юноши. Это было через год после того, как всё закончилось. Через год после мести, осуществлённой сыном кузнеца. Они никогда особо не общались. Не то чтобы не любили друг друга, скорее избегали, хотя особых причин для того не было. Птачеку нравилось внимание, его положение, превосходство над другими с рождения. Панский выродок никогда не подпускал к себе "кривозубых крестьян" и по-настоящему ни с кем не общался. А Индро? Зачем ему самому налаживать контакт с тем, кто считает его ниже себя, пусть даже это и правда? Даже на общих собраниях он старался держаться подальше. Краткие, вежливые приветствия и прощания – вот и всё их общение. А сейчас... должен был убить его. «Значит, ты не изменился за эти лета. Всё ещё подавлен, убит. Интересно, с чего бы? А, неважно, всё равно сейчас закончатся твои страдания, полагаю», — подумал Индро и тихой, краткой походкой вошёл, стараясь не шуметь. Лунный свет, пробивавшийся в комнату снаружи, выхватывал из полумрака очертания мебели, делая тени гуще, темнее. Пан Ян не заметил его появления. Взгляд его был устремлён куда-то в пустоту, а он, казалось, был погружён в свои мысли, далёкие от реальности. Индржих достал из-за пазухи тонкий кинжал. Лезвие блеснуло в лунном свете, отражая его собственное искаженное лицо. Сердце бешено колотилось каждый раз, как в первый, но он старался сохранять спокойствие. Убийца подошел ближе, стараясь ступать бесшумно. Расстояние сокращалось. Лицо, которое когда-то было полным жизни, теперь казалось изможденным, измученным. Глаза, когда-то искрившиеся весельем, потускнели; в них читались лишь усталость и какая-то безысходность. Скрипнула половица. Птачек резко повернул голову. Выбора не было — его заметили. Индро бросился вперед, стараясь сократить дистанцию как можно быстрее, и… — Кто здесь?.. Ты?.. Подожди… — насторожился пан, вспоминая, где видел лицо нападавшего пан. — Ты же бастард Рацека. Тот, кого я часто видел девять лет назад, но с кем так и не разговаривал толком. Ты пришел убить меня, верно? — он улыбнулся. Индро на мгновение замер, кинжал застыл в воздухе. — Хах, права была моя жёнушка. Как всегда права… — Что? О чем вы?.. — Нервозность охватила убийцу, миссия отошла на второй план. — Где ваша жена? Откуда она узнала о покушении?! — Она?.. Она уехала. Житка была уверена, что не является целью, но решила не рисковать. Забрала сына и спешно отправилась в Польну. Я остался. — Вы знали о покушении, но остались? — недоуменно спросил Индро. Рука опустила кинжал, глаза расширились в ужасе. — Подождите… значит, Гануш тоже?.. — Нет, Гануш не знает. Этот хряк никогда не видел дальше своего носа, — усмехнулся пан. — Гануш не знает планов Рацека, Рацек – планов Житки, а мне… мне плевать. Осуждаешь? Мне всё равно. У меня нет воли к жизни, а единственный, кого люблю — сын. Даже так, я посчитал, что нет смысла бежать. Смерть настигнет рано или поздно, как и всё остальное в моей жизни. От меня ничего и никогда не зависело и не зависит. Индро укоризненно взглянул на паныча, не в силах понять, отчего тот так изменился. Вздох. Слова вырвались сами собой: — Говорите так, будто пережили какое-то дерьмо, но у вас есть любящая жена и сын, статус, деньги. — А я и пережил. Моя жена меня не любит, как и я её. Деньги же я перестал ценить ещё в детстве, когда их было в избытке. Так и осталось. — Но у вас есть власть! — Уже прорывалась сквозь слова нестерпимая ярость. — Власть? Все мои владения мне не принадлежат. Гануш настолько обнаглел, что так ничего и не отдал. — Ян отвернул голову, глядя вдаль. — Мне всё равно. Осточертела эта политика. И я не горжусь тем, как относился к людям. — Отчего же вы стали таким? Я помню вас другим! — А отчего же тебя это волнует? Мы никогда не были близки. Они оба не знали, отчего же? — Ты, бастард, потерявший родителей. Ты же был со всеми нами в то жаркое лето, сам дерьма хлебнул, все мы тогда… Не думай, не сравниваю. Тебе явно было трудней, ты потерял всё. Я же… просто потерял себя и уже столько лет не знаю, как жить. — Хах, попробовали сходить к лекарю или священнику со своим душевным недугом? Может, помогло бы. — Всё не так просто... Впрочем, к чему я пытаюсь что-то тебе объяснять? Как я всегда считал и всё ещё считаю: есть те, кто ниже, и те, кто выше, и нам друг друга никогда не понять – это факт… А ещё есть святоши. Посрать на святош. — А вы попытайтесь, — сквозь зубы прошипел он и сжал кулаки. Разочарованию не было предела. В этом сумбурном разговоре было потеряно, зачем он здесь вообще, с какой целью. — Я… уже говорил. Мне надоела политика. Это всё. — Птачек помолчал, но, увидев взгляд Индржиха, добавил: — Ты сам видел, сколько людей погибло тогда. А сколько гибнет сейчас в этих внутренних распрях, в этих раздирающих страну смутах, даже не в войнах меж странами? Эти бессмысленные кровопролития не остановить… Я же когда-то считал битвы чем-то захватывающим, возможностью проявить себя, исполнить свой шляхетский долг… А сколько таких, как ты, отправляли мне такие, как Рацек? Десяток, если не больше. А знаешь, какой унизительный позор я испытал, когда меня с горсткой людей отправили в Троски? Я еле вынес ту поездку, потеряв всякую гордость. Их всех перебили, а я бежал… Меня хотели повесить как дичекрада, потом плен, выкуп, который Гануш до сих пор мне припоминает как клеймо… В итоге дядя женил меня против моей воли, ради денег, ради союза родов. А я после всего этого… Мне просто стало всё равно. Если один день – дерьмо, это не значит, что вся жизнь такая. Но когда изо дня в день дерьмо не заканчивается, ты перестаёшь в это верить… Ян замолчал, глядя на своего карателя. Слова, похоже, не достигли его. — Не убедили, — неуверенно хмыкнул тот. — Ну, как я и говорил… Нет, самое забавное, Гануш и Рацек всегда называли друг друга друзьями. А сейчас… Ха-ха, пока один опустился ниже некуда, второй уже думает, как бы его подставить. И ведь я говорю не про себя. На меня всем плевать было — и дяде, и Рацеку — до тех пор, пока моя жена не начала дёргать за ниточки. Мне вот что интересно: они действительно когда-нибудь были друзьями? Эти слова разозлили Индро не на шутку. Находясь на стороне Рацека, он не мог не видеть, насколько отвратительно и подло тот поступает, стремясь подставить своего друга. Друга ли? Конечно, Гануш тоже не был образцом добродетели. Он отвратителен, если уж честно. Сам был замешан в тёмных делах, но на душе от этого легче не становилось. Ведь они — Индржих, Рацек и Гануш — ещё несколько лет назад были союзниками, а теперь такое… Правда слишком сильным эхом отдавалась в голове. Он старался не думать об этом раньше, но теперь она ему прямо в лицо ударила такой болью, что в ярости захотелось сорваться на ком-то или чем-то. И этим кем-то оказался Птачек. Индржих резким движением с силой схватил пана, уронил его на пол и навис сверху, занося кулаки. Перчатки он любезно снял — не хотелось их марать. Увидев под собой лишь улыбающегося мужчину, он не смог продолжить. Тот выглядел слишком уж… жалко? Решив не портить чужое лицо, бастард остановился и немного остыл. Наступила странная, напряжённая тишина. Индро вновь испытал то чувство к Яну, как при их первой встрече: красивый и недостижимый — тот, к кому он никогда не посмел бы подойти и заговорить, потому что ни один из них этого не хотел. А теперь… Теперь они так близко, и это пьянило. Лицо, на которое можно было лишь украдкой бросать взгляды, не задерживаясь, чтобы не вспоминать, каким же ублюдком был его хозяин, было до одури, опасно близко. — Знаешь, я всегда находил тебя привлекательным, даже слишком, — Ян облизнул губы, произнеся это полушёпотом. — Я вас тоже считал красивым, — сглотнул Индржих. — Хм? Считал? Значит, сейчас я ужасен? — Нет, вы до сих пор красивы, но раньше… Выглядели явно здоровее. — Я не могу понять, комплимент это или оскорбление. Я бы подумал, да только кровь отошла вся в одно место… — Ха… — Так и будешь надо мной виснуть или начнёшь действовать, герой? — Ну, если нам обоим того хочется. Индро облизнул губы, подражая Яну, и осторожно, неуверенно припал ими к его влажной шее, углубляя поцелуй и оставляя на коже аккуратный засос. — Ха-ха, как тебе идея быть чуть смелее?.. — усмехнулся пан. — Вы просто не знаете, каким я оборачиваюсь зверем в постели, — сказал он, ускоряясь в движениях, припадая губами, языком к другой стороне шеи, ниже, там, где одежда уже начинала откровенно мешать. — Ведь пока я сдерживаю себя. — Ну, и мы не в постели, конечно… — А это мы обязательно исправим… Но не сейчас, — прошипел Индро, не отрываясь. Руки, до того державшие крепкой хваткой чужие, сдерживая их обоих, теперь начали расстёгивать пуговицы на рубашке. Скользя по тёплой коже, он чувствовал, как учащается дыхание пана, как его тело напрягается под прикосновениями. Затем губы скользнули к ключице, оставляя влажный горячий след. Ян дёрнулся и чуть слышно простонал что-то невнятное, руками обвил шею, но партнер, не теряя ни секунды, продолжал, спускаясь к груди, вынуждая его зарыться пальцами в чужие волосы, пока с грудными волосками уже вовсю активно игрался язык, постепенно приближаясь к розоватым соскам. Индро нежно облизал милый, ещё не проявившийся полностью бугорок, вынуждая его затвердеть, а затем слегка прикусил. На резкий и громкий стон он встретился с глазами пана. В них читалось желание, страсть и что-то ещё, что-то, что заставляло сердце Индржиха биться чаще. Он наклонился, чтобы поцеловать его. Поцелуй был жадный и страстный, никто не желал отрываться друг от друга, но когда воздух стал заканчиваться, Индро отпрянул. — Пан, вам надобно быть чуть потише… Я испугался, когда вы так резко ахнули, — прошептал тяжело он в чужое ухо, уже готовясь распробовать его на вкус. — Хотя не буду отрицать, что мне понравилось… — Ха-ха… Не волнуйся, сегодня здесь никого, кроме нас, я всех отпустил куда мог. Индржих не стал спрашивать, не собирался убивать настрой. Особенно когда он так увлечённо причмокивал чужим ухом, а руки исследовали чужое разгорячённое тело, освобождая его от одежды. Поцелуями он вновь оставлял на коже Яна влажные следы — шея, грудь, живот, всё ниже и ниже... Пан застонал громче и выгнулся, когда разгорячённые губы коснулись живота, а подбородок встретился с твёрдостью, когда чужой язык медленно, с жаждой прошёлся по маленькой дорожке из светлых волос от брэ до пупка. — Ян, не пора ли нам двинуться дальше? — Пора, давно пора, — ответил он, — на твёрдом полу не очень приятно, знаешь ли. Хорошо, что плотный плащ смягчил трение, и я это стерпел. — Птачек не удержавшись хихикнул, глядя на виноватое лицо партнёра, давая понять, что не стоит останавливаться. Короткий поцелуй, Ян уже на руках наконец сам мог дотронуться до мочки чужого уха, украдкой облизать изгиб шеи и твёрдый кадык, ощутить колкость щетины. Моменты такой приятной дозволенности, к его сожалению, быстро прошли, он оказался на кровати уже полностью обнажённый в поцелуе, расслабляясь и напрягаясь в такт прикосновениям. Когда очередное соприкосновение губ разомкнулось, а Индржих избавлялся от своих остатков одежды, он замер не в состоянии отвести глаза, пожирая ими господина, любуясь красотой его обнаженного тела. Он был совершенен: кожа сияла в полумраке комнаты, на мышцах проступали капельки пота, глаза горели желанием. Индро просто не мог оторвать от него взгляда. Пан, заметив его восхищение, улыбнулся и потянул на себя. Индржих упал на него, их тела соприкоснулись, мир вокруг исчез. Они целовались, ласкались, исследовали друг друга, наслаждаясь каждым прикосновением и поцелуем. Но вскоре решили пойти дальше, устав от прелюдий, понимая, что руки уже непроизвольно тянутся ниже. — Как вы хотите?.. — Флакончики масла прямо под кроватью, кузнечик… — Вспомнил Птачек прозвище, которое никогда и не использовал после их первой случайной встречи. — Зачем вам?.. Неужель не в первый раз? — Индро достал флакон, принюхавшись к аромату. — Масло не только для этого используют, — ухмыльнулся Ян, поблёскивая глазами. — А ещё я помню, как Гануш яйца мне отрезать хотел, когда я случаем бастарда одной девице… Масло полилось, приятно коснулось кожи, заставив пана заткнуться, а тело вздрогнуть. Первый палец — дыхание сбилось. Предвкушение удовольствия, как волна, захлёстывало изнутри. Второй палец — Индржих углублялся. Из уст Яна вырвался стон, полный жара. Третий палец — тело уже дрожало, поддавалось ласкам, инстинктивно стремясь навстречу, двигаясь бёдрами, пытаясь принять ещё глубже, в отчаянном желании. Стоило ему лишь попытаться, как пальцы выскользнули, оставив после себя лишь пугающую пустоту. — Индро… прошу… — Я знаю, Ян… потерпи ещё чуток, хорошо? — сказал Индро и дождался кивка. Собравшись с духом, он потёрся у бёдер, щедро смазал себя маслом и вошёл. Сначала головкой, затем, осторожно углубляясь внутрь до упора, отвечая на стоны под собой. — Большой… — прошептал пан, когда ощутил Индржиха полностью. Ян был подготовлен, горяч и блажен под ним. Не в силах более сдерживаться, движение началось медленно, осторожно, но с каждым толчком всё увереннее, набирая темп. Ян отвечал ему, его тело двигалось в такт, дыхание слилось в единый ритм. Тишина, до того царившая в комнате вечерами, сегодня была нарушена стонами, прерывистым дыханием, шлепками кожи о кожу. Индржих чувствовал, как тело охватывает волна наслаждения, и он ускорил темп так, что движения стали намного более резкими, более страстными. Тело пана извивалось под ним, стоны становились громче, руки впивались в спину, оставляя царапины, ноги обвивали чужие ягодицы, чуть подталкивая их обладателя вперёд, притягивая его ближе, объединяясь в цикле входа и выхода. Комната погрузилась в блаженный хаос. Индржих чувствовал, как тело достигает предела, как Ян сжимает его изнутри. Они желали друг друга, желали сейчас. В тот момент, когда Индро почувствовал приближение разрядки, он схватил пана в руку, а сам, двумя мощными, резкими толчками, вбился в него, а третьим, финальным, остался внутри, наполняя своим семенем, пока рука освобождала чужое. Вместе они достигли пика греха, этого хаотичного удовольствия, за которое, быть может, им суждено гореть в одном адском котле. После этого наступила тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием. Они лежали, переплетясь, их тела покрылись испариной. — Ты был великолепен, — прошептал Ян. Вскоре, когда дыхание немного выровнялось, он отстранился и приподнялся на локте, рассматривая лицо любовника. — Знаешь, — начал он, его голос был тихим, — я никогда не думал, что это произойдёт. Индржих вопросительно приподнял бровь. — Я имею в виду… с тобой. Я всегда думал, что ты слишком… правильный. — Ха, а вы, пане, видно, слишком… неправильный? Птачек рассмеялся, его смех был мелодичным, но в нём звучала и боль. — Почему же мы раньше вечно избегали друг друга? Может быть, будь подле меня такой упорный человек, как ты, я бы смог выдерживать, не сломаться… — Боюсь, я бы не вытерпел вас, не говоря уж о том, что вы мне явно были бы не нужны. Простите. — Не говори… Ты же вправду так не считаешь? — Хлопнул глазами наигранно жалостливо пан. — Ты пытаешься казаться сильным, но сам не заметил, как за наш маленький разговор выдал все свои слабости: на что надо надавить, чтобы вызвать у тебя эмоции, что нужно сделать, чтобы ты забыл о своей миссии, как тебя ублажить… — М-да… Может быть, сложись всё иначе... — Может быть, — с грустью сказал Ян. — Ну а теперь, как бы я ни хотел иного, верно нам, пора прощаться… Тебе ведь исполнять свой долг перед Рацеком. Ни один из них не воспринял это как возможность, как начало чего-то нового, хотя в глубине души у обоих отмирало что-то важное, глубокое от этой внезапно возникшей искры и так быстро потухшего пламени. Было уже слишком поздно что-либо менять. Нет ни сил, ни времени, ни желания. Тем не менее, позабывший о своей миссии убийца хотел возразить, сказать, что желает продлить этот блаженный в своей редкости миг… Заметив первые признаки раннего утра, он покачал головой, закрыл глаза, а затем горько вымолвил те немногие слова, что смог: — Да, пора… — Сглотнув ком в горле, он продолжил: — Прости меня, Ян. — Я прощаю. — Рука Яна коснулась щеки Индржиха, успокаивая, стирая мелкие капли горечи, стекающие по ней. — Если ад существует, то мы обязательно встретимся вновь. — Ага… И кожу с плотью подле груди, покрытой следами страсти, пронзило мечом. Мечом наследия отца и позора сына. Мечом, что оборвал их короткую связь, как множество жизней до этого.