Eye of a storm

Тьма обнимала тело, жгла снаружи и норовила проникнуть внутрь – просочиться сквозь кожу, достать до самого сердца. Соль и ветер, горечь бури на иссушённых губах, – крик просится наружу, но нет сил даже вдохнуть. Если больно, значит всё ещё жив, так ведь? Как же теперь… Веки неумолимо смыкаются, невидимая сила влечёт ко дну, нельзя закрывать глаза… – Твою ж чёртову… там человек за бортом! Чонхо свистнул Сана, который тотчас бросив тюки в трюме, рванул на зов. Намокшие рубахи противно облепили тела, на плечи давил вес безвольного тела, наскоро вытянутого из воды, – братья, чертыхаясь и плюясь водой, затаскивали находку на главную палубу. – Пара минут вам на объяснения, пока я не сдал вас Хонджуну, – Сонхва уже тут как тут, глядит свысока, надменно постукивая носком сапога по доскам. Этому палец в рот не клади, известно всем – оттяпает по плечо и не подавится. Зато помощник капитана, которым Сонхва числился на судне, был справедлив, хоть и карал за проступки порой сурово. Сан открыл было рот, но Чонхо вовремя двинул ему по рёбрам, отчего старший проглотил несказанное, едва вздохнув – первые звуки потонули в надсадном кашле, который в этот момент исторгла морская находка. – Ну хоть не труп приволокли, и то ладно, – ворчливо заметил Сонхва и кивком указал на корму, – а теперь живо за мной в каюту, и этого прихватите. Расскажете, что за чудище поймали. Хонджуну сейчас уж точно проблем по горло хватает, размышлял Сонхва, вышагивая из одного угла крохотной каюты в другой. В ней чудом уместились трое взрослых мужчин и без пяти минут утопленник – на поверку находка всё же оказалась человеком, возраст определить было трудно, настолько измождённым и грязным был этот бедняга. Сонхва всё-таки хотелось как можно дольше оберегать капитана от нового неожиданного знания, уж кто-кто, а бывший гвардеец королевского флота, коим Сонхва и являлся, значительно поднаторел как в плетении интриг, так и в банальном утаивании. Это не ложь, а молчание во благо, твердил себе Сонхва, выслушивая взволнованную речь младших. Чонхо, который недавно переступил порог совершеннолетия, успел прослыть на судне едва ли не самым рассудительным и серьёзным, в отличие от старшего брата – Сан был доверчив и до смешного добр, как такого тюфяка занесло в пираты вся команда каждый раз диву давалась. Но у братьев Чхве была какая-то чуйка на особых людей – так, пару лет назад, благодаря Сану на «Горизонте» появился Уён. Бывший цирковой мальчишка, чудом оставшийся почти невредимым после многих недель заточения в клетке чуть больше бортового рундука, Уён оказался цепок как мартышка и привязчив как репей, но сообразителен и хитёр как чертёнок, вдобавок готовить умел весьма сносно, отчего быстро прибрал к ручонкам корабельную кухню. Пока никто не траванулся, объявил Хонджун, пускай кашеварит. С тех пор так и повелось. Выслушав матросов, не перебивая и не одёргивая, Сонхва перестал кружить по каюте и остановился, вплотную приблизившись к находке. Юноша тяжело дышал, не открывая глаз, тело едва прикрывали замызганные и насквозь вымокшие лоскуты, бывшие когда-то рубахой и кальсонами. Что-то во всём его облике казалось Сонхва неуловимо знакомым, как будто… Придворный выкормыш, который подался в наёмники, не сдюжил и оказался на рее? Возможно. Беглый каторжник? Точно вряд ли, при беглом осмотре следы от кандалов в глаза не бросились. Изменник с чужого судна? Сонхва склонился ниже, пытаясь заглянуть прямо в лицо, обрамлённое сырыми спутанными волосами – чёрные пряди паутиной застилали лоб и брови найдёныша, не давая разглядеть его получше. Сквозь неопрятные пряди белела кожа – чистая и бледная как осколок Луны, у тех, кто всю жизнь ходит в море, таких холёных щёк быть не может. Сонхва напоследок окинул взглядом лицо паренька, обвёл сгорбленную фигурку и выпрямился. – Ладно, нечего время терять, – молвил он, отворачиваясь к крохотному окошку, – Хонджуну так и быть не скажу, но находка на вашей совести. Отмыть, привести в чувство, при надобности – показать Минги, пусть осмотрит на наличие травм. Помогите освоиться на судне, пусть хотя бы палубы драит – лишних рук в море не бывает. Братья встрепенулись и закивали, а Сонхва отвернулся окончательно, словно потеряв интерес к происходящему. Дёрнул плечом, что на языке капитанского помощника означало: «Убирайтесь прочь», и матросы поспешили ретироваться, уводя едва стоящего на ногах парня следом.

***

От Хонджуна не удалось бы долго утаивать новичка на судне. Пока на «Горизонте» в квартирмейстерах ходит Чон Юнхо – человек, хоть и лояльный к периодическим выходкам команды и привычный к эксцентричным всплескам капитановой натуры, – от его соколиного взора ничто не укроется. Его взгляд проникал, казалось, абсолютно всюду, ему удавалось просчитывать ходы на несколько шагов вперёд, предвосхищая требования (читай, капризы) Хонджуна и смягчая попытки в тиранию от Сонхва. Новичок же в основном отсиживался в трюме, пока Сан с сердобольным Уёном его не откормили. Минги, который числился на «Горизонте» бортовым лекарем, сразу заявил, что понятия не имеет, за каким дьяволом братья приволокли этого бессмертного пред его ясны очи – с его слов, мальчишка был здоров, ухоженная даже на вид кожа оказалась не тронута ни единым шрамом или царапиной, кости целы, конечности своему хозяину тоже служили исправно. Под слоями грязи тело оказалось истощённым, но в целом было здорово. Вот только попытки разговорить найдёныша провалились: ни на единый вопрос в свой адрес он не отвечал. То ли был нем, то ли считал выше своего достоинства открывать рот в присутствии пиратской шайки, – причин никто так и не понял. Ни днём, ни ночью с его губ так и не слетело ни звука. Сонхва, обычно не отличавшийся мнительностью, считал, что этот балласт на судне ох как не к добру, на что в ответ Уён заливался скрипучим смехом и, панибратски хлопая старшего по плечу, заявлял, что уж от его «джентльменской задницы» никак не ожидал суеверных домыслов, величая Пак Сонхва «старушонкой» и ничуть не опасаясь огрести по первое число. Удар на королевском флоте ставили как надо. Тем не менее Сонхва строго настрого запретил выпускать найдёныша на главную палубу, заходить в каюты и нести вахты. На виду тот не маячил, лишь целыми днями торчал подле Уёна да иногда был на подхвате у братьев. Никого, кроме как раз-таки Сонхва, паренёк не тяготил – команду не объедал, не отсвечивал, был послушен и почти пугающе тих. Сносный бы вышел из него юнга. Однако порой на закате он тайком забирался на марс, словно кошка скользя по вантам, и молчаливой тенью маячил на корабельной макушке. Так и тянулась на «Горизонте» жизнь своим чередом ровно до одной слишком тихой ночи. Наступил черёд Юнхо нести вахту; едва пробила Волчья стража, ночь уже сомкнула объятия над морем, стискивая тьмой корабль, а воздух был поразительно тих и звонок. Казалось, любой звук в такой неимоверной тиши будет подобен грому пороховых зарядов. Тишина обычно даже нравилась Юнхо – можно было отдаться мыслям о завтрашнем дне, неспеша внести правки в курс, который предстоит обсудить с Хонджуном, и ничто не зудит назойливо на краю сознания как при свете дня. Обычно штиль ощущался долгожданным выдохом после звенящего суетой дня, но тут что-то было нечисто. Словно на миг «Горизонт» вошёл в око бури, и вот-вот разверзнется чёрная морская пасть, ей дай только волю, – и грянет шторм невиданной силы… Ночь сгустилась, сделав тьму вязкой и непроглядной, а тишину – плотной словно саван. Голову вело будто от выпивки, хоть Юнхо ни капли грога в рот не брал на посту, а веки как назло набрякли сонной тяжестью, тьма убаюкивала, вместо того чтобы бодрить. Юнхо не успел и глаз сомкнуть, как тишину прорезал звук, заставив вздрогнуть – совсем не морской, чужой, чуждый. Не птичий крик и не плеск волны, а голос. Он спускался с высоты, стекая по капле, дразня уязвимый слух; Юнхо вскочил, вскинул голову вверх: меж мирно спящих парусов что-то пришло в движение. Почудилось, пронеслось в голове, проклятые чайки, вот им не спится. А тьма стала ещё гуще и чернее, голос звучал теперь то дальше, то ближе – то шёпотом в ухо, то зовом издалека. Мысли метались по кругу, паника вдруг вцепилась в глотку, горячий страх стиснул сердце ледяной ладонью – Юнхо готов был поклясться, что этот чёртов голос так реален, провалиться ему на этом самом месте. Дыхание спёрло, в висках грохотала кровь, голос ядом просочился в кровь, выкручивая жилы, гася удары колокола, отмеряющего следующую стражу. Юнхо захрипел, распахнув глаза – под ребро вонзился чей-то подозрительно острый каблук. Обычно он обрушивался на спины нерадивых матросов, в чём уже квартирмейстер успел провиниться? – Долго разлёживаться будешь? – провозгласил Сонхва, брезгливо глядя вниз. Юнхо поморщился и выпрямился наконец – тело чудовищно ныло, голова на малейший шум отзывалась чугунным звоном, словно он беспробудно пил, чтобы забыться. Предпочтя не объясняться с Сонхва, который явно был спозаранку в стервозном настроении, Юнхо убрался в каюту и рухнул в гамак. Жидкий матрас прогнулся под весом, сон не заставил себя ждать, словно кто-то накрыл веки тяжёлой ладонью. Этот сон лишь тянул Юнхо в пропасть, на границе которой то и дело вспыхивал зовущий его голос. Ёсан, его зовут Ёсан.

***

Хонджун перестал узнавать своего второго помощника, Чон Юнхо точно подменили: из образца дисциплины и адепта порядка он стремительно превращался в полоумного. Таскался по судну и днём и ночью, то и дело замирая словно цапля – вытянется весь и прислушивается, ловя каждый шорох, как ищейка, жаждущая напасть на след, бормочет что-то себе под нос. Чонхо с Уёном несколько раз спотыкались об его длинные ноги в трюме, с их слов квартирмейстер кого-то искал в кромешной тьме, чуть не застрял в грузовом отсеке и насилу выбрался наружу, с ног до головы покрытый пылью и копотью. Хонджун тогда отмахнулся, ну перебрал человек, с кем не бывает, но по-настоящему волноваться за Юнхо он стал после визита Сонхва. Однажды в полдень тот привычно без стука ворвался в каюту Хонджуна, в два шага преодолевая расстояние от двери до капитанского стола. Хонджун чуть трубкой не поперхнулся, когда Сонхва сгрузил перед ним уйму карт и заставил развернуть при нём. Пергамент пестрел убористым почерком Юнхо, только вот линии складывались вовсе не в очертания островов и проливов, а, витиевато кружа, смыкались в самых неожиданных местах, обрывались и снова возникали из ниоткуда. Вместо карт перед капитаном на весь стол простирались полотна пергамента, исчерченные бессмысленным потоком слов и штрихами туши, подозрительно напоминавшими человеческий профиль. Сонхва нависал над столешницей как коршун, являя собой квинтэссенцию раздражения. – И как это понимать? – прошипел Сонхва. – Прикажи урезать дневную норму грога, всего-то, – с напускным равнодушием отозвался капитан, не вынимая трубку изо рта. – Давно пора, пожалуй. Сонхва упёр руки в бока, подчёркивая и без того тонкую талию. – Это ты мне говоришь? – Сонхва приблизился к лицу капитана и гневно сверкнул глазами. – Твой чёртов 'талисман' совсем человеческий облик потерял, бродит по судну как сомнамбула, на вахту его не добудишься, во сне зовёт какого-то Ёсана, карты все испорчены… Открой глаза наконец, капитан! Хонджун, наконец убрав трубку от греха подальше, скинул ноги со стола и выпрямился. Чем больше он вслушивался в переливы нервной речи Сонхва, тем сильнее хмурились тёмные брови. – Возьми ситуацию под контроль, Хонджун, – взмолился Сонхва, – надо было слушаться того старика, будь он неладен! Никакой он не талисман, как ты не понял! Не талисман, а проклятие… Он нас погубит! С этими словами, взмахнув полами плаща, Сонхва скрылся из виду, оставив Хонджуна наедине с ворохом мыслей. Плеснув в стакан рому на палец, капитан смежил веки, мыслями возвращаясь в тот самый день семь лет назад. Мальчишка, весь дрожа, не отводил чёрных глаз от дула мушкета. Руку старика накрыла маленькая, но крепкая капитанская ладонь, отводя оружие в сторону. – Упырь проклятый, – цедил старик, глаза буравили пол, будто их владелец страшился поймать бездонный взгляд мальца. – Вот ты у меня… – Брось, – приказал капитан, дёргая руку с мушкетом вниз. Минги ударил старика под колено, отчего тот, споткнувшись, выронил оружие – руки беспомощными плетями повисли вдоль тела, но во взгляде по-прежнему тлела ярость. – Сдалось вам это отродье, капитан Ким, – прохрипел он, косясь на парнишку, – его нужно прикончить сейчас же… пока не поздно… Минги нахмурился так, что открывший было рот старик осёкся, но Хонджун, махнув рукой, потребовал продолжать: – Пусть говорит. Всё равно последнее слово будет за мной. Старик весь сжался, как от пробирающего до костей холода, и вновь заговорил: – Неужто капитан не видит, что… – закашлявшись под пристальным взором мальчишки, старик, сделав усилие, всё же продолжил, – пропащая он душа. Не человек он вовсе. Коли ступит такой на корабль, знай быть беде. Погубит он тебя. Хонджун вскинулся: – Он меня спас, чтоб всем вам провалиться! Я в долгу никогда не останусь. Старик покачал головой, сжимая узловатые пальцы. Мальчишка зыркал из-за плеча Минги так, что сердце леденело. – Коль сдохнуть хочешь, так и не серчай. Знать правду говорит народ, что капитан Ким с чертями дружбу во… Договорить он не успел: ветер, сорвав с петель хлипкую дверь таверны, заглушил его слова. Пираты загалдели разом и принялись собирать пожитки, спеша убраться до грозы. Хонджун подошёл к пареньку и, протянув к нему руку, спросил: – Как зовут-то тебя? – Юнхо, – выдохнул мальчишка, – Чон Юнхо. Хонджун усмехнулся беззлобно и, разворачиваясь к выходу, поманил за собой: – Пора возвращаться на «Горизонт». Ты, Чон Юнхо, теперь часть команды.

***

Горячие пальцы что есть сил давили на веки – до чёрно-алых пятен перед глазами, до жгучих слёз. Сегодня Юнхо совсем потерял контроль, в камбузе разыскал Сана и стал требовать отвести его к Ёсану. Уёну пришлось позвать на помощь Чонхо, чтобы унять старшего – квартирмейстер упал на колени и безостановочно повторял одно и тоже, пока лицо не расчертили солёные дорожки слёз. – Старина, – неожиданно мягко пробормотал Минги, капая лауданума в мензурку, – тебе бы передохнуть, выспаться… Ишь как себя загонял. Юнхо яростно замотал головой, дрожащими руками принимая от него склянку, на дне которой он всё равно не найдёт успокоения. Стоит закрыть глаза лишь на миг, как тотчас к лицу тянет свои ледяные ладони тьма – пронзает до костей, ввинчивается болезненным томлением в мозг, а на самом краю воспалённого кошмарами сна мерещится голос. Ёсан зовёт его. – Юнхо, – на щёку ложится узкая ладонь, – нет никакого Ёсана. Умоляю, очнись. Сонхва с ужасом заглядывает ему в лицо, лихорадочно скользя взглядом по знакомым чертам – перед ним больше не Юнхо, не тот мальчишка, семь лет назад ступивший на борт «Горизонта», и не строгий юноша с улыбкой на самом донышке глаз – перед ним лишь истерзанная оболочка, тело без души. Юнхо по ночам устремляется на палубу, отчаянной тенью скользит вдоль борта, заламывая руки, ища покоя. Сердце мёрзнет изнутри, взгляд рыщет вокруг – паруса мертвенно белеют в темноте, обманчиво баюкая чей-то силуэт – руку протяни и сможешь коснуться. Как бы не так! Сколько не пытался Юнхо, его снимали с вантов, и он снова и снова в истерике валился на просоленые горизонтовы доски, умоляя его отпустить. Дым в каюте Хонджуна сгущался, пряча от чужих глаз капитанское волнение. Неужто прав был гадкий старик, нет-нет, это не… лучше налей мне ещё рому, Сонхва, тошно думать. Первый вдох даётся с трудом; лёгкие обжигает морская соль, под пальцами пульсирует и бьётся волна – на языке горько и солоно, а во всём теле такая непомерная лёгкость, словно его и нет вовсе, этого самого тела. Пальцы, что привыкли стискивать рукоять меча, теперь дрожат, сжимаясь вокруг пустоты, до костей пробирает холодом, ярость ветра вплетается в волосы, оседает жгучими пощёчинами на лице. Ты вернёшься за мной? Я устал ждать. Шторм собирался всю неделю, чтобы грянуть на исходе седьмого дня, сквозь догорающий закат чиркнула молния, рассекая небосвод белым шрамом. Первый вдох всегда даётся с трудом, но Юнхо не оставляло чувство, что сегодня всё обязательно свершится; пока матросы готовят рангоут к дрейфу, он никак не может надышаться – в штормовой горечи ему чудится привкус свободы. Легче лёгкого будет раскрыть морю свои объятия. Шум и суета снаружи становятся всё глуше, будто весь мир отсекло стеною дождя; теперь есть только он и голос, зовущий с высоты – Юнхо, скользя руками по рейкам, бесстрашно ступая по штагам, страха точно не бывало никогда – вместо него лишь чистейшее предвкушение. Кровь вскипает бурунами, голову ведёт, но тонкая неосязамая нить ведёт его куда до́лжно. Помнишь тяжесть бремени, что сталью ложилось на плечи твои? Как становился прахом и лишался красок? А помнишь смоляную прядь у виска, обагрённого кровью, своей или чужой – не разобрать? Помнишь, как звал по имени, а я не пришёл? Ветер развеял твои слова, но с первым утренним лучом, он принесёт избавление. Размыкаю руки навстречу солнцу, пусть паруса станут нашими крыльями. В твоих серых глазах вижу рассветный всполох, и тело, пронзённое болью, разбивает морскую гладь – теперь мне ничего не страшно. Ты только протяни руку, я буду рядом.