Утолить любопытство

Взглядом проводив Мелиною, Одиссей вздохнул и спрятал склянку с солью для ванн в наплечную сумку. Он никогда бы не подумал, что ему хоть кто-нибудь преподнесёт такой дар — и тем более она, богиня… впрочем, боги куда более непосредственны, чем смертные. Стоя выше в иерархии мира, они с лёгкостью пренебрегают правилами и условностями, нерушимыми для людей; они куда свободнее в желаниях и им куда проще претворять их в жизнь. А ещё боги не принимают отказов. Мелиноя, впрочем, достаточно юна и слишком мало общалась с людьми — живыми, а не тенями, — чтобы в полной мере осознавать разницу между собой и смертными. И пока она занята еженощными вылазками в попытках сразить само Время, этим можно пользоваться. И Одиссей, несомненно, умеет пользоваться любым сиюминутным преимуществом — иначе не прославился бы он как великий тактик. Тактик — но не стратег. Был бы он хорошим стратегом — избавился бы от подарка вовсе. Однако соблазн вкусить хоть толику блаженства, что даруют горячие ванны с солями, оказался слишком велик. А рядом не было никого, кто мог бы привязать его к мачте — или скорее уж к ближайшему дереву, — чтобы он не бросился под песни сирен головой на острые скалы. Он дождался момента, когда Мелиноя, переговорив с наставницей, удалилась на площадку для тренировок, чтобы начать новый забег, и, шепнув парочке крох-теней приглядывать за юной ведьмой, направился к источнику, не так давно очищенному и вновь пригодному для использования. Согласно плану, тот должен был пустовать, однако… Воды купальни колыхнулись, и Одиссей застыл как вкопанный. — Я напугал вас? — осведомился Морос, оглядываясь через плечо. Длинные пряди ниспадали, обрамляя его лицо и пепельным плащом прикрывая лопатки. В глазах — непроницаемый мрак, а тон голоса как всегда спокоен и слегка отрешён. Разгневан ли он, что тень смертного дерзнула побеспокоить его покой? Разочарован ли, что его присутствие встретили так непочтительно? Стоит ли Одиссею тотчас удалиться или… Морос отвёл взгляд, чуть сдвигаясь в сторону — освобождая место. — В любом случае, прошу прощения. Вы явно не ожидали застать меня здесь, и вас можно понять. Я не против, если вы присоединитесь, — добавил, откидываясь на каменную кладку бортика. Одиссей уже открыл рот, чтобы извиниться в ответ и спешно ретироваться, однако последняя фраза вновь парализовала его. Морос не против. А Одиссей знал, как это переводится с божественного на человеческий. Теперь у него не осталось выбора. — Да, конечно… Он не очень торопился, раздеваясь. Последним пал хитон, оставляя его совершенно обнажённым и беззащитным — впрочем, когда это одежда или доспехи служили защитой против божеств. Выбрав место, достаточно удалённое от невольного компаньона, Одиссей опустился в нагретую воду. Это ощущалось иначе, чем купание при жизни — тепло разливалось по призрачному телу и проходило сквозь него, колыхания воды не только обволакивали кожу, но и отдавались внутри. Словно бы он растворялся в ней, подобно соли. — Не совсем то, чего вы ожидали? — донёсся до него голос Мороса. Косо глянув в его сторону, Одиссей убедился, что бога ни капли не смущала нагота. Задумчивый взгляд лиловых глаз скользил по телу смертного, не избегая даже самых интимных участков. Захотелось прикрыться, однако это могли истолковать превратно. — Никогда прежде не принимал ванн в текущем… виде, — признался он. — И правда, не думаю, что вас так уж тянуло в воду после всего, что вам довелось пережить, — кивнул Морос. — И правда… — нервно усмехнувшись, согласился Одиссей. И благоразумно решил не уточнять, что точно так же его не слишком-то тянуло в одну купальню с богами. Пристальное внимание, с которым злой рок изучал его, напоминало, почему. — Я порядком удивлён, что вы в такой хорошей форме, — вновь заговорил Морос. Вот почему. Одиссей обычно не жаловался на красноречие, однако в этот момент слова предали его, и он смог ответить лишь коротким мычанием. Этот сценарий знаком ему слишком хорошо, и всё равно он ошеломлён, словно в первый раз. Его губы всё ещё изображали вымученную улыбку, поза оставалась расслабленной, однако в глазах сквозила колючая настороженность; если бы в его груди до сих пор билось живое сердце, то оно зашлось бы в бешеном ритме. Если Морос и заметил перемены в выражении его лица, то не подал виду. Вместо этого спокойно объяснил: — Далеко не каждая тень так хорошо сохраняет прижизненный облик, как вы. С потерей телесности представления о собственной внешности размываются… однако вас это не коснулось. Мне любопытно, в чём причина. Одиссей медленно выдохнул. Любопытство. Конечно. Злому року чужды обычные желания, которые одолевают иных богов; если он что и жаждет утолить, то лишь не испорченное скрытыми мотивами любопытство. — Я полагал, что такое не редкость среди теней, снискавших достаточно славы, — ответил он, поразмыслив. — После смерти я встретил в Элизиуме соратников по троянскому походу, и они вполне походили на себя прежних. — Как давно вы не были в Элизиуме? — приподнял бровь Морос. Одиссей поджал губы, надеясь, что ответ достаточно очевиден, чтобы не озвучивать — потому что иначе придётся ещё и говорить, почему он давно не был в Элизиуме, хотя, казалось бы, там ему самое место. К счастью, вопрос и правда оказался риторическим, и Морос продолжил: — Сомневаюсь, что сейчас вы бы узнали большинство из них, разве что самых стойких и сильных духом. А в вашем случае… быть может, вы так сильно противитесь самой идее смерти, что даже тень ваша стремится подражать жизни больше, чем ей пристало? — Быть может, — эхом отозвался Одиссей. — Это весьма примечательно, — по воде побежала рябь, и Морос приблизился к нему. Протянул руку и замер, не спеша прикоснуться… или же ожидая соизволения — однако дикость думать так, ведь боги могут делать, что пожелают, и брать то, что пожелают, без спроса. — Ваша воля к жизни столь сильна даже после того, как та оборвалась. Одиссей молчал, пряча взгляд от внимательных, исполненных ночного мрака очей злого рока. Не возражал, что воля эта на поверку почти всегда оказывалась страхом — перед врагами, превосходящими по силе, и перед союзниками, чьё доверие так просто утратить, перед чудовищами и ведьмами, перед божественным гневом и самой судьбой, хоть та и была к нему зачастую благосклоннее, чем к прочим. — Теперь, когда я думаю об этом, мне больше не кажется удивительным, что именно вы из всех теней прельстились этим местом, — продолжал Морос. — Остальные попросту не вспомнят уже, каково это — предаваться удовольствию от горячей ванны. Кончики пальцев, парившие над смуглой кожей, исчезли. Он так и не прикоснулся, отстраняясь и погружаясь глубже в воду, по самую шею; волосы тонкими прядями расползлись по поверхности, похожие на распущенное полотно судеб. И вдруг — тихий вздох: — Я бы тоже не подумал, что это может быть так приятно. Изумившись, Одиссей повернул к нему голову: глаза наполовину прикрыты, лицо расслаблено, едва заметная улыбка трогала тонкие губы. Он говорил так искренне — однако именно подобная искренность больше всего и походит на притворство, Одиссею ли не знать об этом. — Разве богам не доступны все удовольствия мира? — сорвалось у него с языка. — Я провёл большую часть жизни с Мойрами. Так что о превратностях судьбы и разного рода страданиях я знаю куда больше, чем об удовольствиях, — признался Морос. — И потому сейчас мне так увлекательно открывать их для себя. Его взгляд — глубокий, в самую суть проникающий сумрак — вновь задержался на Одиссее чуть дольше, чем пристало богу глядеть на смертного. — Смею предположить, что ваша осведомлённость в этих вопросах куда больше моей. Тот медлил, рассчитывая свой следующий шаг. Боги вечно ведут запутанную игру, в которую вовлекают людей по прихоти или с умыслом, который тем не доступен. Отвечать их требованиям, поступать в соответствии с их ожиданиями, исполнять малейшие капризы — единственный способ сосуществования с высшими существами, единственная гарантия безопасности. За свою долгую жизнь Одиссей в совершенстве отточил это искусство; его осторожность и предусмотрительность порой граничили с паранойей, но никогда не подводили. Однако одно дело — угадывать желания богини, от которой зависит его жизнь. Совсем другое — читать знаки, которые посылает ему злой рок. Совсем не злой, как на поверку оказалось, — злым его окрестили смертные, подобные Одиссею, ведь так легко принять лишённый эмоций интерес за злонамеренность. Этот интерес в сочетании с отсутствием опыта вполне мог стать в чужих руках преимуществом. — Вы бы хотели, чтобы я поделился с вами своей… осведомлённостью? Улыбка на губах Мороса стала чуть более явной. — Я не против. Это такая дерзость — ставить себя, смертного, на место наставника божества. Из-за похожей дерзости и гибли великие герои… однако Одиссей уже мёртв, и злому року, который больше не мог влиять на плетение сестёр, нечего забрать у него. И потому он позволяет себе поддаться гибрису. Тем более, ему разрешили. Он прикоснулся первым — бледная кожа даже в тёплой воде оставалась слегка прохладной; кончиками пальцев провёл от плеча до ключиц, поднялся выше, вдоль намокших прядей. Ладонью прильнул к щеке и потянулся ближе, под самый конец прикрывая глаза — не из целомудрия, а потому что боялся потонуть во мраке чужих очей. На губах Мороса застыла тонкая корочка осевших солей, и Одиссей осторожно и невесомо сцеловал её, чувствуя лёгкое покалывание на кончике языка — лишь толику от настоящего вкуса. Свободная ладонь легла на чужую талию — столь яркий контраст между пусть и призрачной, но грубой плотью смертного, загорелой и покрытой мелкими шрамами, и словно бы из лунного камня выточенным телом сына Ночи. Его кожа столь гладкая — созданная, чтобы, преклоняясь пред ним, её гладили и целовали, не оставляя ни одного участка не тронутым, не восславленным. Испытывая границы дозволенного, Одиссей углубил поцелуй, и Морос позволил ему, приоткрывая губы и пуская внутрь, встречая ласку с неприкрытым интересом — и готовностью отвечать, подстраиваясь под партнёра. Когда его изящные — и вместе с тем неожиданно тяжёлые — ладони легли Одиссею на плечо, тот резко вздохнул, едва удерживая равновесие. Отстранившись, Морос удивлённо приподнял брови. — Что-то не так? Вопрос обвился знакомой удавкой вокруг шеи Одиссея, однако, отодвигая вновь нарастающую тревогу на задворки сознания, он покачал головой. — Нет. Всё в порядке. Просто я не ожидал… — Я быстро учусь, — в тоне Мороса проскользнула лёгкая усмешка, и уловив её, Одиссей улыбнулся в ответ. — Выходит, этап с поцелуями можно считать пройденным? Это заставило бога задуматься всерьёз. Одиссей хмыкнул; всё же то, как мыслят бессмертные, так и осталось для него неразрешимой загадкой — Нет, пожалуй, чтобы познать этот аспект в полной мере, требуются многократные повторения, — вынес вердикт Морос. И первый подался вперёд, желая утолить всё разгорающееся любопытство.