Тьма обетованная

      Великолепная, чудесная, идеальная. Прилежная и послушная дочка с дисциплиной королевской гвардии. Красивая, очаровательная, всеми обожаемая. Обещанная сыну герцога, живой символ безукоризненности их рода. Старшая. Лучшая. Самая-самая.       Драпированная сорочка танцует в такт ветру, переплетается с шелком дорогих занавесок. Ставни, упирающиеся в позолоченный потолок, распахнуты настежь. Комнату заметает снегом. Нежная улыбка сестры убивает внутри все живое, когда ноги прирастают к полу, а сердце ухает вниз.       Силуэт старшей сестры на подоконнике. Тело старшей сестры в руках матери. Кровь старшей сестры на белоснежном снегу. Ее великолепная, чудесная, идеальная сестра. Ее милая Франсин. Мертвая Франсин.       — Веди себя прилично, Вильгельмина, — шипящий шепот матери на похоронах скребет душу, — Выпрями спину. На нас смотрят.       Ее голос ледянее февральского ветра; холоднее алебастровой кожи Франсин, лежащей в открытом гробу — кожа спящей, мертвой красавицы. Вильма продолжает плакать.       И после того, как гости разошлись, а щеку обожгла унизительная пощечина, с того самого момента, она начала понимать, отчего Франсин шагнула из окна.       Потому что отныне старшей стала она.       — Никто не примет тебя в семью, если не будешь стараться! Возьми себя в руки! — голос отца, холодный и тяжелый, как мраморная плита, вторил материнскому. Они были единым фронтом.       Смерть Франсин стала грязным пятном — невестка сбежала, да как радикально! — но у них было еще четыре дочери. Вильгельмине было тринадцать, когда она стала следующей на очереди. Тринадцать, когда уроки музыки и языков сменились уроками бездушия. Тринадцать, когда в нее стали вкладывать непомерное количество времени, сил и средств.       Мистер и миссис Блишвик выжимали из дочери все соки, вылепливая из нее новый, безупречный «лакомый кусочек». Малейший промах, малейшая тень скандала — упаси Мерлин! — до обручения сулят ей большие проблемы. Особенно, если дело касается крови.       Свист.       — Я тебя в школу устраивала, — сквозь зубы, вся красная и надувшаяся, плевалась на нее мать, — Не для того, чтобы ты яшкалась с грязнокровной шпаной!       Директор Шармбатона получил от Блишвиков требование «выделить апартаменты для чистокровных», и им пошли навстречу, но Вильгельмина ошиблась, когда села за одну парту с магглорожденным. Не из дерзости — просто он улыбнулся ей, и на мгновение девушка забыла, где его место. Мать ей этого не простила.       Когда Вильма подросла, и ее лицо стало «витриной», пощечины стали заметными следами. На смену ладони пришла тонкая, гибкая указка. Она не портила кожу. Лишь жгла, унижала и отмеряла сердечный ритм — удар за неидеальный поклон, удар за слишком громкий вздох, удар за свободу выбора, на которую она больше не смела надеяться.       Еще свист. Он рассекал воздух раньше, чем детская память могла что-либо понять.       — Я тебе желаю самого лучшего, — обреченно, вымученно стонала ей в плечо мать, когда напивалась бурбона, — Понимаешь? Самого лучшего будущего! Не такого, как у Франсин, не такого, как у меня…       Глубокая, горькая боль жила в ее душе; она пахла дорогими духами, пудрой и алкоголем. Вильгельмине было жаль свою мать. Эта уставшая женщина любила их — всех пятерых. Желала им счастья, как птица в клетке желает неба своему птенцу. И девушка верила каждому ее слову — было за что.       Их семья никогда ни в чем не нуждалась, и ничто в мире не могло им угрожать — так яростно родители их оберегали. Вильму просили ценить эту безопасность, и она ценила. Ей велели терпеть боль, ибо она закаляет характер, и она терпела.       Никаких обид. Только тихая, всепоглощающая благодарность и свист в ушах.       — Мы переезжаем в Англию. Немедленно.       Фраза отца прозвучала как приговор, не терпящий возражений. После падения Грин-де-Вальда оставаться во Франции, эпицентре всей бури, было опасно и сумасбродно. Их семья была слишком близка к поверженному пророку, слишком громко восхищалась его идеями и была слишком щедрыми спонсорами его движения. Теперь же, когда волна судов и общественного порицания накрыла Францию, оставаться значило стать мишенью: для Магического правительства, ищущего козлов отпущения, для бывших союзников, торопливо заметающих следы, и для побежденных, жаждущих найти виноватых. Стоило отступить, пока их не смели в одну могилу с политическими трупами. Благо, у них были «свои люди» при Министерстве Магической Британии, и, пускай большой ценой, им предоставили политическое убежище.       Однако Блишвики не из тех, кого ломают невзгоды. Общая беда, как раскаленный металл, сковала их в единый, несгибаемый монолит. Семья на первом месте — дядюшки, тетушки и кузены помогли им перебраться в родовой мэнор на англо-шотландской границе, что был многим меньше, чем их особняк в Альпах, но сильно больше владений многих-многих других семей.       Заселенных спален стало больше, с ними стали жить немногочисленные родственники. Блишвики держались вместе, демонстрируя ту самую силу чистой крови, о которой так пылко рассуждали в салонах. И пускай им пришлось отступить на новые рубежи, они сохранят свое наследие и однажды вернут все, что у них отняли.       — В этом году девочки пойдут в Хогвартс, — резюмирует однажды отец в разговоре с миссис Блишвик. Был ужин, и вся семья собралась за столом, но Вильма знала: пока о тебе говорят в третьем лице, ты — лишь предмет обсуждения. Вмешиваться было строжайше запрещено.       — Славно, очень славно, — закивала тетушка.       — Точно-точно. Я слышала, мистер Крам в свое время тоже переводился в Британию, и его славно там приняли. Ах, а эти французы, эти выскочки… — женщина поморщилась, приложившись к стакану с бурбоном. Опять.       Наступила короткая пауза, которую нарушил лишь тихий звон серебра.       — Что думаешь, Вильма? — мужчина решает спросить из вежливости; знает, что воспитанная его методами дочь ответит правильно.       — Это прекрасная идея, отец, — отложив в сторону приборы, отвечает девушка.       — Дорогая, ты переводишься на шестой курс, — спохватилась мать, озадаченно мотнув головой, — Справишься?       — Конечно. Я вас не подведу.       Улыбается нежно, аккуратно, учтиво. Глубоко внутри — искорка интереса к чему-то новому спустя несколько долгих, сумбурных месяцев.       — Замечательное воспитание, — восхищенно подметил дядюшка.       — И помни, дорогая — как я тебя учила? — мать прищурилась.       — Они должны будут заслужить мое внимание, матушка, — улыбка стала шире. Хитрая кошка, проницательная и знающая, кому и что вовремя сказать.       — Умница, моя милая, — похвала искренняя. Женщина тянет руку, кладет ее на плечо дочери; гордится ею.       — Матушка, — робко зовет ее десятилетняя Марси, — Мы тоже будем учиться в Хогвартсе?       Миссис Блишвик медленно перевела взгляд на среднюю дочь, и ее черты смягчились больше прежнего.       — Да, — с любовью ответила женщина, — Конечно, родная. Вы все будете.       Марселина задумалась на мгновение, и ее детское личико озарилось внезапной догадкой.       — Получается, мистера Паркинсона уволят?       Мистер Паркинсон — их домашний наставник, вынужденная мера последних двух месяцев, проведенных в их английском мэноре. Он появлялся ровно четыре раза в неделю, проводя с каждой из сестер индивидуальные занятия, даже младшеньким, и уходил. Но лето неумолимо приближалось, не за горами была осень, а с ней — и начало учебного года для всех юных волшебников. Отправлять детей обратно во Францию Блишвики сочли… «неуместным».       Мать вздохнула, убрав руку с плеча Вильмы. Рука потянулась за графином — это будет ее третий бокал за вечер.       — Мистер Паркинсон прекрасно справился со своей задачей, — лениво произнесла она, — Он помог вам не отстать от программы. Наймем для вас гувернера…       Вильгельмина слушала ее рассуждения вполуха, утонув в водовороте собственных мыслей. Каков он, этот Хогвартс? Тот, о котором матушка порой вспоминала с тихой, почти запретной теплотой, а отец отзывался с привычной, ледяной ноткой высокомерия? Что ее ждет? Как минимум, призраки величия. Знакомые фамилии, мелькавшие когда-то в гостиных Парижа — Лестрейнджи, Малфои, Блэки и прочие. Лица, стертые временем, но не забытые.       Мысль о том, что она станет главным блюдом на пиру местных сплетников, вызвала у нее на губах лишь легкую, почти невидимую улыбку. Пусть. Пусть глаза их будут прикованы к ней, пусть шепот ползет по пятам. Вильма не дрогнет. Ее научили носить корону — с холодным достоинством и неоспоримой тяжестью.       Ибо за долгие четыре года один урок вбился в ее светлую головушку прочнее всех заклинаний, отточенный материнскими словами и свистом указки:

«Ты сильнее своей сестры, Вильма. И в твоих жилах течет сталь, которой не хватило даже мне».

      Кто бы не пытался ей противостоять, Вильгельмина будет нести свое бремя с достоинством. Ведь отныне она Старшая.

***

      Шляпа едва коснулась ее головы, когда громкое и четкое «Слизерин!» разнеслось по Залу. Вильма, не моргнув и глазом, опустила аккуратно сложенный головной убор на скамью. Ох, даже не удивительно. Она наслышана о том, на каком факультете училась вся ее семья.       — Присаживайтесь, мисс Блишвик, — профессор трансфигурации, Альбус Дамблдор, приглашающе указал ей ладонью за стол, где ее ждали. Они были заочно знакомы — он знал о тени, которую ее семья отбрасывала; Вильма прекрасно сведала о том, какой статус-кво имел Дамблдор в кругах Грин-де-Вальда. Занятия по его предмету обещают быть несколько неудобными.       Она сошла с возвышения, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых. Воздух вокруг, казалось, вибрировал от скрытого напряжения и невысказанных интриг. Вильма чувствовала, как от ее вежливой, очаровательной улыбки сводит скулы.       Взгляд ловит движения за столом своего факультета, и подмечает, что ее место среди свежераспределенных первокурсников и сестры. Предсказуемо. Унизительно в своей простоте, но ожидаемо. Вильма шагает вперед с гордо поднятой головой и расправленными плечами, не обращая внимание на шепотки.       И пока она шла сквозь строй любопытных взглядов, один из юношей — с высокомерным поставом головы и уложенными волосами — отодвинулся, освобождая место поближе к центру стола. Взгляд Вильгельмины встретился с его взглядом — беззлобным, но оценивающим и хитрым.       - Mademoiselle, — пригласил он ее за стол на неидеальном французском. В нем Вильма с удивлением для себя узнает Альфарда Блэка. Подтверждение тому пришло быстро, когда в поле зрения попала его сидящая рядом сестра, Вальбурга. Уж больно знаком был вид ее необузданных, с трудом уложенных, вороновых кудрей. Рядом сидели, видно, и другие чистокровные волшебники.       - Merci, Альфард, — девушка кивает, с небрежной грацией убирая за ухо локон волос, без тени заискивания или подобострастия, — Но здесь не хватит места для моей сестры, а в такой момент мне нужно быть с ней. Поговорим позже?       И, не оставив Блэку шанса отказаться, под аккомпанемент из хмыкающих вздохов Вальбурги и ее подруг, проследовала дальше, к сестре, чья макушка беспокойно выглядывала из-за других. Разумеется, она сядет с ней. Семья на первом месте.       Вильгельмина садится за стол рядом с Присциллой, которая уже завела разговор о чем-то непомерно «важном» со своими сверстниками. Лицо ее светилось при виде старшей.       — Вот, моя сестра, — с важным видом сообщила Блишвик-младшая, вновь обращаясь к одногруппникам, — это она выиграла в тысяча девятьсот сорок четвертом состязание по зельям в Шармбатоне. И вышла на международный Чемпионат по зельям! Так что, если понадобиться помощь, обращайтесь.       Присцилла энергично кивнула, подкрепляя свои слова, в ответ на молчаливое удивление своих новых знакомых. Она всегда была активной, общительной девочкой; когда матушки нет рядом, ее рот не закрывается.       Про зелья — чистая правда. Пожалуй, это была сильнейшая из сторон Вильгельмины. Ничто другое — ни сложнейшие заклинания, ни тонкости трансфигурации — не покорялось ей с такой легкой, почти пугающей точностью, как бурлящее в котле таинство. Родители высоко ценили в ней это стремление, позволив дочерям хоть в чем-то походить на современных девушек; стать не только лишь идеальными партиями, но также самодостаточными леди.       — Присси, хвастаться — дурной тон, — упрекает ее Вильма, впрочем, не скрывая на лице улыбки. Рука легла на плечо сестры, одновременно успокаивая и мягко приглушая ее пыл. Взгляд серых глаз скользнул по лицам юных слизеринцев. Одни смотрели с любопытством, другие с плохо скрываемым скепсисом.       Матушка рассказывала ей о принципах распределения в Хогвартсе. Змеиный факультет во всей своей красе доказал, что, по мнению Вильгельмины, это очень неэффективно — объединять таких людей в одну большую стаю. В Шармбатоне было совершенно не так.       Вильма продолжала невольно сравнивать свои школы. Хогвартс, безусловно, обладал своим исключительным величием: высокие сводчатые потолки, факелы, отбрасывающие трепещущие тени на каменные стены, многовековая история в каждой трещине. После изысканной, воздушной архитектуры французской академии здешние убранства казались ей грубыми и душащими. Не лишенными очарования, конечно, но… иными.       Это ее не смущало. До тех пор, пока их не повели в гостиную Слизерина. Когда матушка ей томно вздыхала, что «придется привыкнуть», девушка не поверила.       Пир подошел к концу, и студенты начали расходиться. К группе слизеринцев приблизились двое старшекурсников — серьезный с виду, хмурый, с проникновенными карими глазами молодой человек и невероятно красивая, коротковолосая брюнетка. Их осанка, твердые взгляды и значки старост говорили сами за себя.       — Добро пожаловать в Слизерин, — начала темноволосая девушка громко, чувственно и пронзительно, — Меня зовут Элжбетт Нотт, со мной — Дэмиан Лестрейндж. В этом году мы — ваши старосты. Следуйте за нами.       Всем еще раз напомнили, а новоприбывшим объяснили, каков порядок в замке, рассказали о вечносменяющемся пароле для общежития и о прочих нюансах, которые помогут «избежать неприятностей». С каждым шагом дежурная улыбка Вильмы все больше напоминала натянутый жгут. Их что, и впрямь ведут в подземелья?       Когда их привели ко входу в гостиную, каменная стена, подобно змеиному телу, бесшумно сползла, открывая проход. Уже зайдя внутрь и обернувшись к студентам, Элжбетт триумфально улыбнулась, оглядывая присутствующих.       — И первое, что вы должны запомнить: здесь вы не просто студенты. Вы — часть семьи. Слизерин всегда стоит друг за друга горой. Предательство своих — единственное, что не прощается.       Дэмиан, молчавший до этого, кивнул, и его пронзительный взгляд на мгновение задержался на Вильгельмине.       — Не забывайте, — закончил он басистым голосом, — ваши успехи — это успехи всего факультета. Ваши неудачи — тоже. Держитесь вместе, и Слизерин приведет вас к величию.       Гостиная встретила их приглушенным светом и уютной, но несколько зловещей атмосферой. Изумрудные бархатные диваны, темное дерево, серебряные акценты и высокие окна, выходившие в озерные глубины — все дышало холодом. Вильма с интересом оглядывалась, мысленно отмечая контраст с теплыми, залитыми солнцем интерьерами Шармбатона. Взгляд метнулся к сестре под боком. Она тоже была зачарована, особенно видом из окон.       — Как думаешь, тут видно русалок? — шепнула Присцилла.       — Не думаю, — пожала плечами девушка. На лице сестры читался трепет, подобно тому, который испытывает каждый ребенок в свой первый учебный день. Сама Вильгельмина ее восторга пока не разделяла. В том, чтобы пялится на дно озера, нет никакого очарования.       Присциллу увели ее новые одногруппники. Что ж, Блишвик-старшей будет сложнее впечатлить своих сверстников, это однозначно.       Оставшись на мгновение одна, Вильма сделала вид, что изучает внутреннее убранство гостиной, на самом же деле внимательно наблюдая за ее обитателями. Одни небрежно болтали у камина, другие уже устроились в креслах с книгами. Она отмечала манеры, улавливала обрывки фраз и пытаясь определить, с кем можно завести непринужденную беседу. Блэки куда-то подевались, либо же еще не успели попасться на глаза в столь большой зале.       Неожиданно к ней приблизилась Элжбетт Нотт, разрешив ее внутреннюю дилемму.       — Впечатления пока не разочаровали? — староста протянула руку для рукопожатия, — Элжбетт Нотт, староста. Будем одногруппницами.       Вильма на секунду замерла, глядя на протянутую ладонь. В магическом сообществе Франции между девушками так не принято.       — Не пойми превратно, — пояснила Элжбетт, заметив ее замешательство, — В Англии это обычное дело.       — Для меня в новинку, — призналась Вильма, обретая уверенность, — Меня учили, что так здороваются мужчины. Вильгельмина Блишвик.       И все же она пожала руку Элжбетт, вложив в рукопожатие определенную твердость.       — Ха, а мне казалось, что французы продвинутые. Что ж, тогда тебе придется привыкать, — улыбнулась та, — Кстати, я кое-что подготовила для тебя, — Элжбетт достала из папки, что не выпускала из рук весь вечер, аккуратно исписанный лист бумаги, — Сравнительная программа по основным предметам. У нас в Хогвартсе подход отличается от курса Шармбатона. Но тебе, наверное, уже говорили об этом при переводе.       Вильма, искренне удивленная столь щедрым поступком, взяла листок.       — Благодарю. Не ожидала такой… предусмотрительности.       — Я ценю четкость в работе. Ты теперь часть факультета, часть общины, и также, как и все, находишься под моим крылом. Твоей сестре тоже будут рекомендации, — пожала плечами Элжбетт, придавая своей роли старосты явно больше значения, чем, возможно, следовало бы; и, слегка наклонившись, добавила с легкой ухмылкой, — Мне нравится твой акцент. Не режет слух. Ты хорошо говоришь по-английски.       — Спасибо. В семье мы в основном разговариваем по-французски, но меня и сестер растили билингвами, — польщенно кивнула Вильма, — Очень мило с твоей стороны.       — Есть тут у нас один большой любитель французского, — ухмыльнувшись, она едва заметно кивнула в сторону группы юношей, оживленно о чем-то спорящих у одного из столов. Взгляд Вильмы скользнул по указанному направлению, но она лишь едва заметно подняла бровь.       — Vraiment? — протянула девушка нарочито медленно, цокнув языком.       — Ох, ничего не поняла. Ты, главное, «любителю» ничего этакого не говори, а иначе — ну, даже не знаю, что случится, — закатив глаза, шире улыбнулась Нотт, — С ума сойдет.       — Элжбетт!       Внезапно сзади к ним подскочил Альфард, без церемоний обхватив старосту за плечи такой фамильярной хваткой, что у Вильгельмины не осталось сомнений — перед ней либо пара, либо староста факультета и наглец исключительной пробы.       — Убери-ка свою лапу, — чеканит Элжбетт, вздернув носик, но не сопротивляется, — Я при исполнении. Вильгельмина, это — Альфард Блэк, пакость нашего уважаемого факультета.       — Мы знакомы, — негромко сообщает девушка, — с этой «пакостью». Давно не виделись, Альфард.       Элжбетт весело фыркает, а Блэк, кажется, не обращает внимания на оскорбление.       — Давно-давно, Вильгельмина. Ах, ты ее слышала? «Я при исполнении», бла-бла-бла, — закривлялся Альфард, утягивая девушку за собой прочь от места, где стояла Блишвик, — Честное слово, тебе нельзя давать власть — скоро с катушек слетишь...       — Хам и грубиян! — демонстративно восклицает Нотт, впрочем, позволяющая себя увлечь. Взгляд ее, брошенный из-за плеча, цепляется за лицо Вильмы, — Пойдем, познакомим тебя с одногруппниками!       Вильгельмина, чуть растерявшись, заинтересованно последовала за ними, заскользив между группами студентов. Ее походка была легкой, но в каждом движении читалась привычная осанка — спина прямая, подбородок чуть приподнят. Блишвик держалась на расстоянии ровно в два шага, соблюдая незримый этикет даже в этой неформальной обстановке. Сумасшедшая.       Элжбетт, идущая в объятиях Альфарда, жестом указала на группу у одного из высоких окон, выходивших в озерную глубь. Это оказался тот же круг лиц, о котором Нотт говорила ранее. Как только они подошли ближе, разговор смолк.       — Господа, знакомьтесь, Вильгельмина Блишвик, — сказала староста, наконец оттолкнув навязчивого спутника, — Дэмиана Лестрейнджа ты уже видела. Рядом с ним — Флориан Розье, капитан факультета по квиддичу. Абраксас Малфой, наш чемпион по магическим шахматам третий год подряд. Ну и…       Она сделала небольшую паузу, прежде чем указать на четвертого юношу.       — Том Реддл. Лучший студент со всего потока, если верить профессорам.       Взгляд Вильмы скользнул по лицам. Дэмиан кивнул ей с холодной вежливостью. Флориан ехидно заулыбался, почти приветливо, но больше высокомерно, как это обычно бывает у людей, наслаждающихся вниманием. Малфой окинул знакомую взглядом, приветственно повел пальцами свободной руки в подобии «привет», пока второй держал коня над шахматной доской. А когда ее взгляд встретился с темными глазами Реддла, что-то внутри нее насторожилось — в них не было ни любопытства, ни оценки, лишь спокойное, почти отстраненное изучение. И «вежливость».       Вильгельмина называет такое выражение лица именно, что «вежливостью». Им пользовались многие взрослые люди, которых она знала. С такой «вежливостью» играть было опасно, не подготовившись. Значило это то, что прежде, чем она станет настоящей и искренней, человека надо впечатлить. По прожитому опыту, Блишвик давалось это отнюдь не всегда.       Но Вильма научилась выдерживать и такие взгляды. И даже зеркалить их.       — Приятно познакомиться, джентльмены, — здоровается она, чуть наклонив голову. Вороновые локоны аккуратно ниспадают с плеч, пружинясь уложенными волнами. Внешний вид важен — один из заученных уроков. Уместный взгляд, улыбка и правильно подобранный оттенок румян творят чудеса. И уверенность. Главное — уверенность. Чтобы никто не понял, когда она заволнуется, а в какой момент и вовсе захочет сбежать.       — О, enchanté, — расплывается в улыбке очарованный Розье, — Добро пожаловать в Хогвартс!       Девушка несколько встрепенулась, решив побаловать себя маленькой шалостью:       — Parles-tu français?       — О, даже не мечтай. То было единственным, что его пустая голова помнит, — весело хмыкает знающий основы Блэк, пихая друга под бок. Тот меняется в лице — дескать, чего перед дамой меня позоришь, индюк ты напыщенный?       — Тебе рот закрыть как — кулаком или палочкой? — нарочито-сладко уточняет Флориан.       — Засунь оба варианта себе в…       — Даже не думай заканчивать, — грубо перебивает их властный голос старосты еще на первом слоге. Дэмиан Лестрейндж был оплотом разума среди всего этого чистокровного сброда, и не мог допустить, чтобы первое впечатление Вильмы о «благородных мира сего» прослыло репутацией идиотов в первый же вечер. Он староста, в конце-то концов.       Напротив него сидел Абраксас — знакомая фигура из воспоминаний Блишвик, как и Блэки. Молчаливый и задумчивый, он был сосредоточен на шахматной партии, развернувшейся между ним и Дэмианом.       — Смотрю я на Лестрейнджа, и думаю, — вновь вклинился Альфард, — почему ты, Том, в этом году даже не попытался стать старостой?       Уголок губ Реддла дрогнул в подобии улыбки, и девушка наконец обратила на него все свое внимание. Первая мысль — ах, какой таинственный. Вильма сравнила Тома с ему подобными, молчаливыми, холодными красавцами-французами, которые любили себя даже больше, чем собственное наследство, но не нашла в нем и капли того бахвальства, которое источали ее прошлые сокурсники. Том был таинственным в том однозначном смысле, что выглядел загадочно. Как человек, знающий что-то, что другим неведомо. Уверенность — это тоже по-своему красиво.       Но Вильма не знала Тома Реддла, и ей была незнакома его фамилия. Крыть было нечем, так что приходилось слушать. К приятному удивлению, ее не просили покинуть разговор, и даже позволяли внимать ему — но ровно столько, сколько они готовы были предложить незнакомке. А Блишвик и не нужно упрашивать, ушки на макушке.       — Я взял полугодовую стажировку в аврорате, раз в неделю буду отлучаться в Лондон, — ответил он, не отрывая взгляда от глубоких вод за окном. Его голос был удивительно спокоен и мелодичен, — Совмещать ее с обязанностями старосты было бы неразумно. Возможно, подам документы в следующем году, если появится возможность. Лишним такой опыт не будет.       Его слова прозвучали скромно, но Вильма уловила в них непоколебимую уверенность в собственном статусе. Красовался? Нет, лишь обозначил свою позицию. Видит, что никого это не раздражает, а кого-то — Элжбетт и Флориана — даже восхищает. Вильма признает, что это впечатляющий успех, и не смогла удержаться от комментария:       — Стажировка в аврорате? — уточнила Вильма, обращаясь непосредственно к Тому, — Довольно амбициозно для шестого курса. Поздравляю.       — Тебя это впечатляет? — беззлобно фыркает Розье, по-детски щипающий Блэка за бок в их маленьком противостоянии, — Ты, может быть, не расслышала, но я капитан команды по квиддичу, enchanté.       Вильгельмина с ощутимой неохотой оторвала взгляд от Реддла и перевела его на Флориана. Игриво так поджала губы, выражая почти снисходительное дружелюбие. Вспомнились слова Нотт.       — Да ты прям любитель французкого, capitaine?       На лице юноши разыгралась целая гамма эмоций — от удивления, польщения, почти благоговейного восторга (должно быть, от того, как с девичьих уст прозвучало вкрадчивое «capitaine») и в то же время досады.       — О, еще какой. Была тут одна парижанка, выпустилась пару лет назад, — издевательски прыснула в ладонь Элжбетт, — Стихи друг другу писали анонимные, а она взяла — и сердце ему разбила, когда узнала, что он младше! А ведь он так мечтал о французском поцелуе!       Девушка обняла себя двумя руками и вытянула губки. В этот момент Блишвик отчетливо проследила, в чем Альфард и Элжбетт нашли друг друга.       — Зачем об этом всем рассказывать, Нотт?! — взвыл Флориан, испепеляя старосту взглядом.        — Стихи были действительно хороши, — невозмутимо вставил Лестрейндж, делая ход.       — И ты туда же! Благодарю, друг, за твою неизменную поддержку, — сквозь зубы процедил Флориан, отводя взгляд от всех собравшихся.       Вильгельмина, уловив ритм и характер их общения, легко вписалась в беседу. Было даже комфортно.       Как вдруг.       — Блишвики — это ведь те самые Блишвики? — вдруг уточняет Лестрейндж.       Воздух сгустился, стал вязким и тяжелым. За эти несколько секунд молчания Вильгельмина отчетливо осознала, почему ее так охотно впустили в этот круг: зачем довольствоваться шепотками из коридоров, если можно услышать историю из первых уст? Она предвидела что-то подобное, но не ожидала столь прямого вопроса в лоб. На нее смотрели все — с любопытством, с интересом, даже «раздасованный» Флориан обернулся. Но сильнее всего ощущался взгляд Тома Реддла. Он был иным — темным, пронизывающим, ненасытным в своем ожидании, и выдерживать его было почти невыносимо.       Она сделала незаметный, но глубокий вдох.       — Тема довольно деликатная, — уклончиво ответила девушка, — Но — да. Те самые Блишвики. Чистокровный род, акционеры, винодельщики, если мы об этом.       Лестрейндж спокойно, без тени насмешки, повел плечами. Все понял.       — Я пробовал ваши вина, они хороши. В отцовском буфете всегда есть парочка бутылок, — в разговор мягко влился доселе молчавший Малфой, поддержав новое, заданное девушкой русло разговора, — И я помню ваше гостеприимство по Франции.       Сразу чувствовалось воспитание. Вильгельмину пичкали им всю ее жизнь.       — Отрадно это слышать, — кивнула она, чувствуя, как острота момента слегка сглаживается. Но не тут-то было.       — Получается, вы оставили все имущество во Франции? — ох, этот неотесанный, нахальный мальчишка Блэк, был именно таким, каким Вильма его запомнила. Она не стала опускать взгляд, а наоборот, устремила его на Альфарда, и в ее глазах блеснула сталь.       — Нет, — твердо возразила девушка.       — Нет — не все?       — Нет — не все, — вторила ему Вильгельмина с настойчивой, вызывающей улыбкой, — Уверяю тебя, Альфард, ты даже можешь убедиться в этом сам. Будь моим гостем в Рождественские праздники, порадуй меня своим присутствием.       — Вы только посмотрите, — шутливо тянет Розье, поднося руку к сердцу с преувеличенным восторгом, что веселит всех присутствующих, в том числе и саму Блишвик, — Господа, я влюблен. Альфард, уступи, я поеду вместо тебя.       Его шутка, вовремя и к месту, разрядила напряжение. Но один человек продолжал испытывающе прожигать в голове девушки дыру. Она чувствовала это, видела периферией, но не оборачивалась до тех пор, пока слизеринец не заговорил:       — Мисс Блишвик, замок пришелся по вкусу? — учтиво спросил Том, настойчиво обращаясь на «вы». Вильма не из робких, так что быстро подхватила эту его формальность.       — Весьма, — вправду она бы хотела сказать «сносно» и «несколько уныло, в сравнении с Шармбатоном», но это не по правилам светских бесед. Блишвик аккуратно увела взгляд, обращая его к гостиной в целом. Этот тесный круг, куда ее допустили для расспросов, ощутимо выделялся среди остальных.       — Весьма? — упорствует юноша.       — Весьма мило.              — Ты тоже невероятно милая, — продолжает дурачиться Розье с псевдомечтательным лицом, вешаясь на плечи Альфарда.       Вильма реагирует на это сведенными бровями, сосредоточенная на том, как удивительно непонятливый лучший ученик Хогвартса продолжает добиваться от нее Мерлин весть чего.       — Обычно это против правил, — вклинивается Элжбетт, перехватывая инициативу под неодобрительный вздох Малфоя, — но в силу определенных обстоятельств, предлагаю тебе дождаться ночи. Встреча только для старшекурсников.       — Оу, — показательно интересуется девушка, ухватившись за заманчивую идею взглянуть на изнанку факультета, — Что за встреча?       — Весьма интересная, — парирует Элжбетт, не вдаваясь в подробности, и косит взгляд на хмурящегося Лестрейнджа, — Ничего сверх нормы, обычная приветственная пирушка и обмен любезностями. Просто приходи сюда после отбоя.       — Я полагала, нечто подобное происходит прямо сейчас, — жестом окинула взглядом компанию Вильма.       — О, нет-нет-нет, мисс Блишвик, то будет вечер особенный, — Альфард Блэк покачал головой, и в его глазах заплясали хитрые огоньки. Он определенно имел виды на предстоящий шабаш.       — В таком случае, должна откланяться. Завтра занятия, а мой багаж все еще не разобран. До вечера, было приятно с вами всеми познакомиться, и встретить знакомые лица, — девушка мягко, но неоспоримо положила конец беседе, окинув собравшихся безупречным светским взглядом.       — Я тебя провожу, — Элжбетт заявила это как человек, не терпящий возражений, и повела темноволосую за собой. Ее тон не оставлял пространства для отказа. Они отошли от группы, оставив за спиной приглушенный гул возобновившихся разговоров.       Стук каблуков отдавался эхом в каменном переходе, ведущем в крыло женских спален.       — Прости за их бестактность, — отрезала Элжбетт, не глядя на спутницу. В ее голосе сквозили усталое раздражение, — Альфард с Флорианом — бестолковые идиоты, но в целом безобидные. И Лестрейндж тоже, у него бывает полный бардак в голове. Говорю, как его коллега.       — Их интерес вполне естественен, — парировала Вильма, сохраняя ровный тон, хотя внутри все клокотало от смеси гнева, интереса и утомленности; хотелось бы ей продолжить знакомство, но позже. Без внимания не осталось и то, что Нотт смолчала о Реддле и его бараньей упертости, и девушка уверена, что это неспроста, — Все в полном порядке.       Элжбетт на секунду замедлила шаг, бросив на нее быстрый, оценивающий взгляд.       — Ладно. Что касается комнат, должна предупредить, что тебя поселили с моими бывшими соседками. Мне, как новоиспеченной старосте, выделили отдельную спальню, — она сделала небольшую паузу, прежде чем добавить со зловещим предупреждением в голосе, — Сразу говорю — будь готова к вопросам куда менее деликатным, чем те, что задавал Альфард. Если кто-то из них полезет — можешь посылать их куда подальше. Не стесняйся, они это определенно заслужили.       Вильгельмина неожиданно рассмеялась — коротко, почти фыркнув. Звук получился живым и искренним.       — Разве староста факультета должна давать такие прямолинейные советы? — в ее голосе заиграла добрая усмешка, — Получается, выбираешь себе любимчиков.       Элжбетт резко остановилась перед массивной дверью с вырезанной в дубе змеей и коротко хмыкнула, нисколечко не обидевшись.       — Туше, Блишвик. Не заставляй меня жалеть о своем искреннем, благородном совете, — в углу ее глаза заплясала та самая хитрая искорка, что Вильма заметила еще в гостиной, — Спишем на твой первый день в Хогвартсе.       — Стоит ли мне ждать от этого дня чего-то еще? — уточняет темноволосая, неспеша опуская руку на ручку двери.       — Просто постарайся расслабиться, — снисходительно улыбнулась ей Нотт, — И много не пить. Хотя, я слышала, сами кависты обычно страшные трезвенники.       — Будет алкоголь? — девушка почти удивляется.       — Пару раз в году старосты, деканы и весь преподавательский состав закрывают глаза на некоторые вещи. Совет попечителей состоит преимущественно из тех, чьи дети учатся на Слизерине, — поясняет Элжбетт как ни в чем не бывало и, не дожидаясь ответа, староста развернулась и зашагала прочь.       Вильма осталась стоять перед дверью, чувствуя, как последнее напряжение дня наконец начинает накатывать. О, как же ей хотелось, чтобы за этой дверью никого не оказалось. Хотя бы на час. Хотя бы на мгновение.       Так и случилось.       Тишина. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в чугунной печи. Комната была пуста — ее новые соседки, видимо, еще наслаждались обществом других в гостиной.       Тут не было даже окон. Невыносимо.       Вильгельмина прислонилась спиной к тяжелой двери, закрыв глаза. Маска безупречного спокойствия наконец дала трещину, и она позволила себе глубокий, срывающийся вздох. А затем, спустя две долгие, благодатные минуты, движением, отточенным годами муштры, она выпрямилась и принялась за дела. Багаж стоял у отведенной ей постели.       Платья из шелка и парчи аккуратно развешивались в шкафу, флаконы с духами и зельями выстраивались на туалетном столике, книги находили свое место на прикроватной тумбе. И пока руки совершали привычные действия, мысли бежали вперед. Первая встреча с фаворитами факультета. Она пережила ее если не блестяще, то достойно.       Но признаться по правде, это оказалось все же сложнее, чем она думала. Давили стены, давили своды, давили люди. Блишвик не сомневалась в себе, но сомневалась в способностях англичан на благоразумие; ей хотелось верить, что они именно столь простодушны, как о них отзывалась матушка — «шум быстро осядет, дорогая, и все будет по-старому». Но нет, мама, по-старому точно не будет. Так что если ее новый факультет не захочет принять новенькую добровольно, придется очаровывать всех по-другому. Вильма не любит так делать — заискивать, манипулировать, приручать, но определенно была на все это способна.       — Ах, новенькая, — раздался сладкий голос у двери.       Дверь в спальню открылась беззвучно, пропуская внутрь двух девушек, которые вошли с такой синхронностью, будто за годы дружбы успели срастись. Белокурая и бледнолицая, с холодными голубыми глазами, и темненькая волшебница с насмешливо изогнутыми бровями. Контраст на контрасте. Волосы были зачесаны за уши с одинаковой практичностью, словно слизеринки всегда были настороже, готовые уловить малейший шепот; и даже походка у них была одна на двоих — легкая, скользящая, выверенная годами совместной жизни.       — Ты из Франции? Прелестная, романтичная страна! — подхватила вторая, входя в комнату, — Жаль, что стала центром политического скандала.       — Покинуть дом, покинуть Шармбатон — ах, я бы не выдержала… — вновь выкрутила блондинка, кидаясь к своей кровати, — Какого это?       Вильма медленно подняла глаза от своего сундука. Она мысленно отметила, что Элжбетт была права — бестактность проявлялась мгновенно.       — Хогвартс — не испытание, а новый этап. Спасибо за то, что спросила, и за честность, — ровно ответила Вильма, вопросительно склонив голову, — А вы…       — Йосефинн Кэрроу, — представилась светловолосая, оценивающе оглядывая Вильму.       — Гризельда Флинт, — кивнула вторая, увлеченная разбором своей сумки со свитерами всевозможных цветов и фасонов.       — Приятно познакомиться, — голос Вильмы стал вкрадчивее, но ровно настолько, чтобы не испортить о себе впечатление, — надеюсь, мы подружимся.       И Блишвик молча продолжила разбирать свои вещи, с неохотой подмечая, что ее соседки ужасно болтливы, потому что отставать не собирались:       — Наверное, стоит ознакомить тебя с правилами. У нас здесь не принято шуметь после отбоя.       Гризельда, подхватывая как эхо, добавила:       — И занимать умывальник дольше пяти минут. У некоторых из нас утренние тренировки по квиддичу.       — Благодарю за предупреждение, — голос Вильмы, как она сама в это верит, прозвучал достаточно вежливо, — Я ценю порядок не меньше вашего. Что касается умывальника — я обычно завершаю утренние процедуры до шести. Надеюсь, это не нарушит ваши планы.       Йосефинн промолчала, но Гризельда вдогонку фыркнула:       — И еще — гостей без предупреждения не приводить. Особенно парней.       Уголок губ Вильмы дрогнул в намеке на улыбку. Это было почти мило, и напомнило девические разговоры «о фаворитах» в Шармбатоне. Приятное воспоминание, и жаль, что возникло оно именно в этот момент.       — Обещаю, все мои гости будут заранее согласованы, если таковые вообще появятся. Я не так воспитана.       Она специально сделала паузу, давая понять, что ее круг общения может оказаться куда интереснее, чем они предполагают, и вернула внимание к своему багажу. Радовать нахалок свежими сплетнями о ее личной жизни? Нет уж, извольте.       Подруги обменялись еще множеством бестолковых фраз, как теннисным мячом, смысл которых был понятен лишь им самим, и Вильма молча слушала, не прерывая своего занятия; хоть что-то за неимением радио. Наконец, закончив со своими вещами даже быстрее, чем Блишвик, они переглянулись между собой, поправили друг другу волосы за ухо (прямо как в отражение смотрели) и двинулись к выходу.       — Пойдем, не будем француженке мешать, — игриво бросила Йосефинн, уже у порога.       — Да-да, но сперва ей стоит напомнить о ночи, — добавила Гризельда, обернувшись. В ее голосе зазвенела плохо скрываемая усмешка.       — Самой интересной ночи в ее жизни.       — Струсит — не струсит?       — Досидит до конца?       Они вышли, оставив дверь приоткрытой, и их смех быстро затих в коридоре. Вильма осталась стоять посреди комнаты, пальцы ее сжали край мантии — столь безвкусной и простой на фоне ее старой формы, что ее аж передернуло от скопившегося раздражения.       Дорогая матушка, если этой ночью ее соседки будут случайно задушены взмахом «инкарцеро», прошу, откупи свою бестолковую дочь от Азкабана.       Раздражает. Кажется, вот-вот разыграется мигрень.       Вильма глубоко вздохнула, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что «как раньше» уже не будет, напоминает себе об обязанности приглядывать за сестрой, и собирается с мыслями. Колдует себе на платок холодную, живительную влагу, и промакивает им глаза. Соберись.       За дверью было слышно, как большинство учениц готовится ко сну, снуя туда-сюда по спальням. Взгляд Вильгельмины упал на прикроватные часы. Время неумолимо близилось к полночи. Она заглянула в комнату к Присцилле, выпила имбирную пилюлю от головных болей, заплела свои черные как уголь волосы в косу.       И в назначенный час она была в гостиной.       Кэрроу и Флинт покинули комнаты в повседневных сарафанах, и с тех пор не возвращались. Темноволосая сделала нехитрый вывод, что форма этим вечером ей не пригодиться, и отдала предпочтение классическим брюкам и блузке. Остается надеяться, что встреча не обернется чем-то из ряда вон.       В гостиной уже собралось около тридцати старшекурсников. Воздух был густым от смеси запахов дыма из камина, дорогих духов и возбужденных голосов; еще был табак, Вильма это явственно ощущала, и нутро нетерпеливо сжалось. Все убранство комнаты — диваны, кресла, стулья и даже несколько лавок — было сдвинуто в гигантский, хаотичный полукруг у огромного камина, в котором плясали языки пламени. На столах и полках тут и там стояли бутылки, ничем и никем нескрываемые; на самом деле, несколько раз в год, по особым датам, старосты закрывают на это глаза. Вся слизеринская «бравада», как мысленно отметила Вильма, расположилась там с развязной небрежностью, обсуждая предстоящий учебный год.       Ее сразу же заметили. Альфард Блэк и Элжбетт Нотт отделились от общей группы и направились к ней. Девушка — уверенно, юноша — так, будто его заставили.       — Добро пожаловать, — тихо сказал Альфард, едва уловимо подмигнув, — на праздник жизни.       Элжбетт подманила девушку ладонью, ее взгляд был более мягким и расслабленным. Во второй руке она держала бокал вина.       — Можешь держаться меня и Альфарда. И в целом, просто слушай, наблюдай и запоминай, кто с кем. Это меньшее, что ты можешь отсюда вынести за сегодняшний вечер. И расслабься, тут почти никто не кусается.       Запоминать «кто с кем» — это как игра в кошки-мышки. Осталось только понять, кем на факультете сочтут Блишвик.       Вильма кивнула в ответ. Взглядом она инстинктивно потянулась к тому, что было знакомо и предсказуемо — рядом с Мафоем как раз было место, туда же направились и Нотт с Блэком. Разговор легко сошёл на воспоминания о Франции — о балах, приемах, общих знакомых и абстрактных темах. Малфой, с присущей ему сдержанной вежливостью, поддерживал беседу, а Альфард вставлял свои, порой бесцеремонные, но забавные комментарии. Элжбетт охотно вклинилась в дискуссию, и Вильма нашла в этом ее стремлении сблизиться некоторое очарование. Она казалась Блишвик одной из тех непринужденных, со всеми «свойских» девиц, о которых люди вроде ее матушки пускали бы слухи. Девушка была не из числа таковых, а потому чувствовала необходимость держаться старосты как можно ближе; как минимум, пока их связывает факультет. В ее обращении с Вильмой чувствовалось определенное покровительство, почти симпатия. И какие бы причины ни преследовала Нотт в желании помочь Вильгельмине — как староста или как сокурсница — это было приятно.       — То есть, если бы ты осталась в Шармбатоне, то сдавала бы экзамены в этом году? — уточняет Лестрейндж, присоединившийся к диалогу на моменте обсуждения разницы в обучении.       — Да, именно так, — сдержанно кивает Вильма, с теплотой вспоминая стены родной школы, — Но дело не в том, что я знаю больше вашего. У нас просто разные образовательные программы. По правде говоря, директор настоятельно мне рекомендовал попросить кого-нибудь помочь мне нагнать курс по Защите от темных искусств, утверждая, что у вас он гораздо глубже и насыщеннее.       — Индивидуальные занятия? Я готов, — вклинился Розье, сильно захмелевший от… Вильма так и не поняла, чего именно, хотя, безусловно, догадки имела.       — Не слушай его, — фыркает в плечо возлюбленного Элжбетт, — Ему бладжером отбило последние ошметки мозга еще на третьем курсе, когда…       — О-о-о, хватит, — взмолился Флориан, запрокинув голову назад, — Что за вечер! Прекратите этот парад позора, все вы!       Отовсюду послышались смешки, кряхтения и хмыки сквозь растянутые в улыбках губы. Альфард и Элжбетт рассмеялись почти в голос, ничего не стесняясь. И все они пили одно и то же — почти все, кроме тех, кто, казалось, не пил вовсе.       И, должно быть, ее взгляд был столь красноречив, что Флориан покрутил перед своим лицом напитком, подманивая:       — Огневиски. Пробовала? — разулыбался он.       Вильгельмина, делая вид, что не обратила внимания на игривое настроение капитана (которое по правде говоря ей очень льстило), с сомнением приняла в руки протянутый стакан. Вспомнились слова матушки, что принимать незнакомые напитки от столь же «незнакомых незнакомцев» — моветон и табу. Она поднесла бокал к лицу и сделала аккуратный вдох. Крепко.       В Шармбатоне такого не было; это она так подумала про напиток, а не вечер в целом. И пускай так, традиции у них тоже были, хоть и иного рода — повязывать ленточки на большое дерево во внутреннем дворе, обмениваться благодарственными письмами, дарить первокурсникам цветочные венки. Встречи были, но алкоголь? Такой алкоголь? Французские неженки не любили крепкие напитки, но любили цветочные и мускатные вина. По этой же причине Вильгельмина была желанной гостьей на любых салонных собраниях.       — Спасибо, но вынуждена отказаться. Для меня чересчур.       — Тогда, вас нужно угостить чем-то более дамским.       Вильма повела плечами, обернувшись в сторону, откуда прозвучал голос. Том Реддл подошел к ней со спины, обогнув диван, и взглянул сверху вниз. Без подтекста или флирта, как у Розье, но почти по-хозяйски, словно девушка посмела занять его место. В руках он держал два бокала с вином, и один из них уже протягивал Блишвик в руки.       Это определенно… было галантно.       — Благодарю, мистер Реддл, — произнесла Вильма, решив позволить себе немного кокетства. Ровно столько, сколько было допустимо девушке некогда светских кругов.       — Том, — поправляет он, но уже как будто и вовсе не обращает внимания на Блишвик. Садится по правую сторону на оттоманку и мгновенно увлекается в разговор с Лестрейнджем. Нотт, сидевшая напротив, заинтригованно поджимает губы, но решает деликатно промолчать.       Опять он на «вы». Этот Том.       Это по странному привлекательно.       И в этот же самый момент мимо проходят Йосефин и Гризельда, стреляющие глазками по каждому присутствующему в их круге. По девушкам — двояко, а по юношам — очень даже недвусмысленно.       Элжбетт, расположившаяся на подлокотнике кресла, в котором развалился Альфард, закатывает глаза:       — Милые, не так ли? — ехидничает староста.       — Сбылось все, о чем ты меня предупреждала, слово в слово, — беспечно делится Вильма, делая глоток вина. Вкусно. Взгляд на мгновение касается щеки Реддла, но он его не заметил.       — Вини во всем Элжбетт! Если бы не ее нездоровые амбиции, так и жила бы с «сиамками»…       Элжбетт фыркнула и, обращаясь скорее к Вильме, чем к нему, с легкой усмешкой пояснила:       — Опять за свое. До сих пор не может простить мне, что я посмела соревноваться за место старосты с Летичел Яксли. А та, к слову, в отместку за мою победу, настроила против меня пол-факультета. Так что теперь, — она бросила на Альфарда насмешливый взгляд, — меня терпит только этот неисправимый болван, который почему-то все равно боится, что я стану уделять ему меньше времени…       — Терплю? Я тебя боготворю, о жестокая владычица! — парировал Альфард, с чистосердечным, пьяным пафосом прижимая руку к сердцу. Ответом ему было мгновенное и точное движение — Элжбетт, не меняя бесстрастного выражения, изящно протянула руку и ущипнула его за мочку уха с такой силой, что он дернулся с громким вскриком. Вильма, не сдержавшись, прыснула себе в ладонь.       Очень милая пара. Интересно, обручены ли они?       Так прошло около получаса. Затем вечер плавно подошел к своей кульминации — традиции, которую все соблюдали из когда в год. По едва уловимому сигналу, голоса смолкли, и все взгляды обратились к старостам, взявшим слово. Элжбетт поднялась, достала с каминной полки подготолвенную стопку пергаментов и перьев, и раздала их каждому присутствующему. Вильгельмина с интересом стала наблюдать, как у каждого на это сложилась разная реакция — скука, предвкушение, вдумчивость…       Вильма всматривалась в пустой кусочек пергамента на своих коленях, будто пытаясь прожечь в нем дыру, пока Дэмиан взял слово:       — Слизерин! — его голос, до этого звучавший лишь строго и приземленно, прозвучал торжественно и четко, заполняя пространство гостиной, — Пришло время дать обещание — себе и друг другу. Помните: то, что мы провозглашаем в этих стенах, становится нашей кровью и нашими амбицией.       Он сделал паузу, обводя собравшихся проницательным взглядом.       — Пусть пламя напомнит вам — в Слизерине мы не бросаем слов на ветер. Мы воплощаем их в жизнь, даже если для этого придется придать весь мир огню.       В воздухе воцарилась сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги и потрескиванием поленьев в камине. Каждый студент погрузился в раздумья, выводя на своем клочке пергамента одну-единственную, самую важную цель на предстоящий год.       Вильма на мгновение задержала перо в воздухе. Десятки мыслей пронеслись в ее голове: «Выучиться», «Не опозорить имя», «Найти свое место». Но это было слишком мелко, слишком по-детски. Ее взгляд скользнул по лицам, освещенным огнем. Нет. Она приехала сюда не для этого.       Тонким почерком она вывела: «Вернуть все, что было отнято, и приумножить» — ничего себе, цель на год, не правда ли?       Один за другим, с разной степенью уверенности и торжественности, студенты подходили к камину. Шепотом, громко или просто молча они произносили свое обещание, прежде чем бросить свернутый пергамент в огонь. Языки пламени жадно облизывали бумагу, и она исчезала в жерле, превращаясь в дым и пепел.       Вильме это было в новинку, но она постаралась прочувствовать момент. Судя по тому, как затрепетало сердце, у нее получилось.       Либо же причиной тому — вино, холодное и вкусное, Мерлин ее разорви.       Когда последний клочок пергамента обратился в пепел, Элжбетт снова подняла бокал.       — За Слизерин!       Гул одобрения прокатился по комнате. Ритуал был завершен. Вильгельмина на мгновение ощутила парадоксальное чувство, будто она здесь лишняя, когда поняла, что ее собеседники разбрелись.       Гостиная постепенно начала пустеть. Одни студенты, обмениваясь короткими фразами, направлялись к выходу, другие небольшими группами задерживались у камина, обсуждая вечер. Вильма, видя, что основная часть собрания подошла к концу, приблизилась к Элжбетт, когда та отделилась от Лестрейнджа.       — На этом вечер заканчивается? — спросила она.       Элжбетт, до этого расслабленно наблюдавшая за расходящимися, заметно изменилась в позе. Ее плечи напряглись, а взгляд стал более собранным и острым.       — Технически… еще нет, — ответила она, и ее голос приобрел новый, более низкий и намеренно небрежный оттенок, — Но все, что будет дальше — исключительно для тех, кто готов по-настоящему посветить себя факультету.       Она выпрямилась, и на ее губах заиграла легкая, но лишенная тепла улыбка.       — Это будет своеобразная игра на доверие. И проверка на прочность, — она многозначительно окинула взглядом оставшихся в гостиной — человек семь-восемь, включая весь ее круг общения, — Но это не обязательно, знаешь. Никто не настаивает. Но и отговаривать от участия не будут. Однако все же должна взять на себя ответственность и предупредить, что подобные развлечения могут быть не для первого дня.       В ее тоне сквозила не просто рекомендация, а тонкое предостережение. Вильма повела плечами. За безобидным словом «игра» могло скрываться нечто, к чему новичку стоит подготовиться — морально и физически — и Элжбетт настойчиво не вдавалась в детали. Вильма почувствовала, как по спине пробежал холодок, но кивнула с показным спокойствием.        — Что значит «посвятить себя факультету»? — все же уточняет она.       — Значит это то, что мы становимся одним целым. В переносном смысле.       Брови Блишвик полетели вверх.       — Ох, только без пошлостей, — сложив руки на груди, весело фыркнула староста.       Вильгельмина задумчиво оглядывает тех, кто решает остаться. На манеже все те же. Просто уйти сейчас — значило бы навсегда остаться на периферии; сейчас у нее есть шанс сблизиться с лидерами факультета. Но остаться, «стать одним целым» — отзывалось в сознании тревожным эхом. Блишвик учили хранить секреты за семью печатями, а не выставлять их на всеобщее обозрение. Интерес и любопытство боролись в ней с глубинными страхами — быть непонятой, осмеянной, уязвимой. Однажды ей уже пришлось унизительно бежать из страны, из школы; Вильма не хочет стать гонимой и в Хогвартсе.       Вдруг ее взгляд, скользивший по залу, наткнулся на чужие глаза и замер.       Реддл.       Он стоял у камина, непринужденно прислонившись к мантильполке. Глаза его темные, глубокие, будто вобрали в себя весь сумрак гостиной и теперь приковались к ней с такой интенсивностью, что воздух вокруг сгустился. Абсолютно безэмоциональное лицо. Но этот его взгляд — чистая, отточенная сила, скальпель, вскрывающий все ее нутро. Безмолвный, оглушительно громким вызов. Словно предупреждает — способна ли она выдержать вес этого решения и все, что за ним последует.       Кишка не тонка, Блишвик?       — Мне интересно.       Нотт услышала ответ, проследила за взглядом новенькой, и молча поперхнулась воздухом. Откашлявшись в кулак, староста смахнула с себя удивление, вкрадчиво уточняя:       — Уверена?       — Да. Вы знакомы друг с другом уже очень давно. Мне надо наверстать упущенное, чтобы не отставать.       Ответ удовлетворил Элжбетт.       Дэмиан плавным, почти небрежным взмахом палочки заставил мебель прийти в движение. Диваны и кресла бесшумно поплыли по паркету, выстраиваясь в тесный, почти интимный круг у самого жерла камина. Свет пламени теперь отбрасывал гигантские, пляшущие тени на стены, делая пространство внутри круга похожим на святилище. Двери заперлись.       Со знанием давно отрепетированного ритуала, оставшиеся заняли места. Вильгельмина оказалась между Элжбетт и Альфардом, напротив Реддла. Рядом с ее соседками, Гризельдой и Йосефинн, устроились трое незнакомцев — двое юношей и девушка, чьи лица пока не говорили ей ровным счетом ничего.       — Фенрир Сивый, — представился русоволосый.       — Летичел Яксли, — назвалась, как вспомнилось девушке, конкурентка Нотт.       — Ронан Эйвери, — приветственно кивнул третий.       Вильгельмина тоже представилась. Ее не покидало напряжение. Опасение, что готовится что-то зловещее.       В кругу их было ровно тринадцать.       Тихие разговоры нарушила Вальбурга Блэк. Она не встала, но ее поза на кресле изменилась, наполнившись неоспоримым авторитетом. Ее голос, низкий и властный, разрезал воздух, не оставляя места для отступления.       — Для новичков, — ее взгляд скользнул по Ронану, Фенриру, Вильме и Йосефинн, — правила. Все просто, — она показала всем подготовленную заранее серебряную чашу и поставила ее на стол в самом центре их круга, — Это сыворотка ясности ума. Особой крепости.       Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.       — Урок легилименции от старших. Каждый из вас сделает глоток сыворотки, а затем, — Вальбурга обвела всех взглядом, — вы на полминуты соприкоснетесь с сознанием того, кого выберете. И кто-то соприкоснется с вашим.       Те, кто были новичками в этом вопросе, напряглись. Остальные вели себя спокойно — ничего из того, что они сейчас слышали, не было для них все то удивительным. Хмурой среди них выглядела разве что Нотт.       — Ритуал мы проводим раз в месяц, девять лун подряд. Но эликсир такой силы мы используем дважды: в первую ночь года и в последнюю, — Вальбурга наклонилась, ее пальцы провели по краю чаши, и в голосе прозвучала странная нота — нечто среднее между предупреждением и соблазном, — Его суть — доверить свои самые сокровенные мысли новым собратьям. Но имейте в виду, что никто не запрещает вам устанавливать границы дозволенного в своей голове. Ваше право показывать ровно столько, сколько вы пожелаете.       Пауза, от которой перехватывает дыхание.       — Помните, что результатом сегодняшней ночи станет преданность. Безоговорочное доверие, к которому мы должны стремиться, если хотим возвести Слизерин до вершины. Для этого надо стать одним единым фронтом, одним факультетом, одним целым.       Блэк откинулась на спинку кресла, достав палочку из внутреннего кармана пиджака.       — Я предупреждаю каждого, что все остается исключительно между собравшимися и за пределы круга не выходит. Мы навсегда отказываемся использовать то, что узнаем сегодня и на последующих встречах в личных целях или чтобы навредить кому-то, — продолжила она, — И это обещание будет скреплено «непреложным обетом».       Непреложный обет. То, из-за чего ее сестры долго плакали после смерти Франсин. То, из-за чего их дядюшка по отцовской линии был когда-то убит. То, из-за чего ее матушка, миссис Блишвик, в молодости не смогла выйти за другого человека.       Вильгельмина слушала, и с каждым новым словом ее нервы натягивались, как струна. Еще немного, и она с треском лопнет.       Зачем, зачем она согласилась остаться?       Но вот ее рука уже протянута вперед, к остальным, и на ладонь стекает паутина магической энергии; она скрепляет собравшихся воедино, но Блишвик не чувствует себя лучше.       — Что делать тем, кто не силен в легилименции? — спрашивает Фенрир, смотря на Вальбургу исподлобья загнанным, напряженным взглядом.       — Под действием сыворотки у вас получится проникнуть в сознание другого если не с первого, то точно с третьего-четвертого раза.       — Как будем выбирать «пару»? — интересуется Яксли.       Как оказалось, случайным образом, вытягивая имена из чаши. Вильгельмина даже не знала, были ли у нее какие-то конкретные пожелания, но успела для себя решить, что не хотела бы пускать в мысли кого-то вроде настораживающего Реддла или невыносимых соседок.       Имена вытянуты. Фенрир Сивый — тот, кого она будет «читать». Флориан Розье — тот, кто будет «читать» ее.       Первую пару составили Альфард Блэк и Ронан Эйвери.       — Не напрягайся, приятель, — шутливо говорит Альфард прежде, чем начать. Эйвери усмехнулся, с комфортом откидываясь в кресло.       Процесс занял не больше минуты. Со стороны это выглядело почти буднично: они выпили сыворотку из общей чаши, а затем сидели неподвижно, уставившись друг на друга. Когда их взгляды расцепились, оба выглядели опустошенными и притихшими. Альфард, обычно такой болтливый, молча откинулся на спинку дивана, а Эйвери провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть невидимый след.       Вскоре наступила и очередь Вильгельмины. Фенрир нервно переминался, его пальцы теребили край свитера.       — Не беспокойся, — говорит ему девушка, расправляя спину.       Глоток из общей чаши. Кислый привкус на языке, легкая дрожь в ногах. Палочка, направленная на Сивого.       Блишвик, никогда прежде не практиковавшая легилименцию, ощутила странную ясность. Сыворотка сняла все заслоны. Ее собственный разум стал прозрачным и легким, а сознание Фенрира внезапно близким, как раскрытая книга. Вальбурга оказалась права — все получилось с третьего раза.       — Легилимент.       Она сделала вдох — и мир перевернулся.       Не мысль, не образ, а само ощущение ночи окутало ее. Холодный лунный свет, пробивающийся сквозь ветви, и одновременно — тепло камина, обжигающее щеки. Звуки большой семьи, собравшейся в кругу. Чувство защищенности, пронизанное тонкой нитью опасности. Взгляд из темноты, холодный ветер за стенами.       Стремительный бег. Воздух, разрывающий легкие, и внезапное второе дыхание, дарящее чувство головокружительной свободы. Резкий, чистый запах хвои, смешанный с влажным дыханием озера. Звезды. Яркая вспышка гордости, острой и сладкой. Первая волшебная палочка в руке. Трепет, благоговение, и давящая тяжесть — тяжесть долга. И под этим весом — леденящий страх. Страх не оправдать. Не дотянуть. Разочаровать. И поверх всего — одиночество. Острое, физическое ощущение того, что семья, все эти голоса и лица — далеко. А он — здесь.       Симфония длилась целую вечность, но в реальном мире прошло не больше минуты.       Ощущения были странными. Она ощутила нутро другого человека, когда ее собственное «я» на мгновение стерлось, растворившись в водовороте чужих страхов, надежд и обрывков воспоминаний. Интересно, то, что она увидела — это много или мало?       Разум еще цеплялся за логику, пытаясь осмыслить произошедшее, но душа уже знала — в этом было что-то сакральное.       — Необычно, — на выдохе сообщила она свое мнение Элжбетт. Та понимающе хмыкнула.       Настала очередь Флориана. Он придвинулся ближе к Вильме, и его насмешливый взгляд стал сосредоточенным.       — Не бойся, я буду аккуратен, enchanté, — пробормотал он, направляя на Блишвик палочку.       Вильма кивнула, сжимая пальцы. Она чувствовала, как его сознание коснулось ее разума — настойчиво, но без агрессии. И тогда ее мысли хлынули наружу.       Нельзя показывать слишком много. Пусть довольствуется малым. Но и этого было достаточно, чтобы прочувствовать сполна весь спектр ее чувств: пережитые потери, желания быть лучшей, презрение к недостойным и восхищение сильными; глубокая печаль и скорбь, но закаленный как сталь характер; уважение в семье, любовь сестер.       Флориан отстранился. Его лицо побледнело, а в глазах застыло что-то нечитаемое. Они промолчали, но еще какое-то время смотрели друг другу в глаза, и в самом конце Розье ободряюще улыбнуля:       — В следующий раз, надеюсь, будешь посмелее.       И не мечтай, нахальный мальчишка. Ее мысли — только ее мысли, и быть иного не может, даже если ее опоят сывороткой до беспамятства. Сильная, к слову, вещь. Оставшееся время Блишвик провела в прострации, потеряв всякий интерес к чужим ритуалам.       Она ощущала себя вывернутой наизнанку, и каждое новое соприкосновение в круге лишь усиливало эту болезненную опустошенность.       Когда все закончили, Вальбурга объявила:       — На этом все. До следующей луны.       По кругу прокатился вздох облегчения. Все начали неохотно подниматься, разминая затекшие конечности, их лица были бледны и задумчивы. Привкус сыворотки и магии все еще висел в воздухе тяжелым покрывалом.       — С посвящением, дамы и господа, — почти пропел Альфард перед зевком.       Флориан подошел к Вильгельмине и протянул ее бокал с недопитым вином. Девушка приняла его с усталым видом, уже даже не скрывая собственного потрясения. Розье не стал спрашивать, как она, но понял все без слов.       — Чтобы крепче спалось.       Вильгельмина хотела отблагодарить его, но в этот момент камин со страшным грохотом выплюнул сноп искр.       — Ах! — взвизгнули Гризельда и Йосефинн.       Все заметно напряглись, кто-то — настороженно достали палочки.        Из жерла, в вихре багровых искр и едкого дыма, будто чья-то невидимая рука швырнула их в лицо собравшимся, на каменный пол рухнула пачка писем. Они были черными по краям, опаленными яростью пламени, но в центре — нетронутыми, идеальными, и дымились, распространяя запах гари и пергамента.       Воцарилась мгновенная тишина. Все замерли, глядя на разбросанные по полу конверты.       — Что это? — первым нарушил молчание Лестрейндж, чей голос прозвучал неестественно громко.       Элжбетт, ближе всех стоявшая к камину, наклонилась и подняла одно из писем.       — Это… для меня, — произнесла она, и в ее голосе прозвучало недоумение. Она провела пальцем по фамилии, выведенной на обгоревшем пергаменте: «Нотт». Затем она растерянно подняла второе и протянула его хмурому Абраксасу.       Один за другим студенты начали находить свои послания. «Нотт». «Малфой». «В. Блэк» и «А. Блэк». «Реддл». «Лестрейндж». «Розье». «Сивый». «Яксли». «Эйвери». «Кэрроу». «Флинт». И, наконец, сама Вильма увидела его — конверт с ее фамилией, «Блишвик», написанным тем же уверенным, почти агрессивным почерком.       Она подняла его. Бумага была теплой на ощупь, но не обжигала так сильно, как происходящее. Восковая печать — не герб Хогвартса и не фамильный знак, а простой, гладкий черный круг — была не тронута огнем.       Тишина в гостиной стала почти зловещей. Ритуал доверия был забыт. Вильгельмина оглядела всех присутствующих, и поняла по всеобщему замешательству, что это не входило в планы их маленького клуба.       Страннее этот вечер просто не может стать, правда ведь? — с горькой иронией подумала Блишвик. Сломав гладкую черную печать, Вильма развернула сложенный лист.       Бокал соскальзывает из рук и разбивается вдребезги.

      «Думаешь, что столкнула сестру из окна, и можешь так легко отделаться? У тебя не получится, старшая средняя дочь семьи Блишвик.

Вы, «чистокровки» — грязь. А от грязи принято избавляться.»