Предел дозволенного

Сначала Чишия шутит мысленно. Сочиняет односложные незамысловатые сказки, улыбается сам себе, смотрит издалека. Несерьёзность и абсурдность делает фантазии забавнее, а здесь каждый развлекается как может. Потом он начинает видеть больше и присматриваться внимательнее. Крохотные детали складываются в смутные «да ну не... хотя...» подозрения. Всё ещё скорее фантазийные, нежели основанные на реальных событиях. После деталей становится больше, фрагменты образуют картину более конкретную, но он продолжает рассчитывать, что лишь ублажает свой разум подобными размышлениями дабы потешить своё самолюбие. Но эмоции эмоциями, а правда ему открывается весьма честная. В конце концов, он пребывает в почти полной уверенности. Как бы смешно это ни было, Нираги, по всей видимости, действительно омега. Кто бы мог подумать? Человек, ведущий себя как типичный альфач, тестостерон и адреналин в крови которого вытесняют зачатки адекватности, стремящийся подмять под себя всех вокруг, занять самую высокую позицию и агрессивно защищающий свою собственность, окажется лишь упрямо противящимся своей природе пассивом. Уникальный случай. Чишия ввиду своих наблюдательности и профессиональный деятельности ни раз встречал пытавшихся симулировать крутых и сильных альф бет и омег, но большинство из них читались на раз-два, а другие раскалывались быстрее, чем он успевал подметить все признаки. Нираги удалось дурить его поразительно долго. И правдоподобно. Теперь Чишия не может не задумываться, что Нираги делает со всеми омегами, которых ему удаётся заманить к себе своей доминантной обложкой. Не может не задумываться, был ли он таким до Пограничья. Был ли он когда-нибудь с альфой. Был ли он когда-нибудь с кем-нибудь настоящим омегой. Он задумывается о нём слишком много и часто. Но любопытство стирает острые углы этого «слишком». Ему всё ещё забавно до безобразия — насколько же Нираги ущемлён своей общественной ролью с рождения, что из кожи вон лезет, лишь бы выставить себя тем, кем не должен являться. Но кому решать? Чишия представляет, какие последствия обрушатся на него — действительно альфу, — если он выскажет свой почти экстрасенсорно точный вердикт Нираги в лицо. Сугуру и так терпит его едва-едва, на последнем издыхании на конце тонкой нити, а столь резкие и откровенные замечания станут последней каплей в чашу. Чишия не идиот, чтобы ставить свою шкуру на кон любознательности. Но иной раз он видит перед глазами его лицо в момент осознания, что столь тщательно скоординированная игра провалилась, смесь шока и бессильной ярости, и Чишия солжёт себе, если скажет, что эти воображаемые сцены не вызывают в нём приятное самодовольство. Боги, когда он успел стать таким злым? Впрочем, когда речь заходит о Нираги, ни о каких сострадании и жалости не возникает и мысли. Вот кто точно в жизни их не заслужит. Если в нормальной версии современного мира многие регулярно используют подавители для адекватной жизнедеятельности в условиях учебных заведений, работы, да и любого места скопления людей, на Пляже подавляющее большинство махнули на это рукой и решили оторваться на полную катушку. «Напоследок». И верхушка всячески поддерживает и подкрепляет такой настрой, повторяя из раза в раз, что это место создано, чтобы веселиться и ни в чём себе не отказывать. «В том числе и в вещах незаконных и противонравственных», — не мог не добавить Чишия, с безмолвным равнодушием оглядывая толпу. Танцы, пьянки, одиночный, парный и групповой разврат на каждом шагу и в каждом углу стали неотъемлемой составляющей Пляжа. Когда все вокруг такие — зачем сопротивляться общему потоку и прятать естественные желания? Хоть в чём-то Нираги с Чишией оказались похожи. Пока один строит из себя самого альфачного альфу из всех, второй лениво оглядывает полуобнажённые тела с безразличием настолько явным, словно представляет из себя само воплощение термина «асексуальность». Но оба продолжают пить таблетки. Нираги — чтобы никто не узнал правду, Чишия — чтобы продолжать плевать на всех и наслаждаться обществом самого себя и новой книжки вместо предавания низменным потребностям. И они точно не рассматривают друг друга никак иначе, кроме как бельмо на глазу, от которого дёргается веко и просыпается поистине нечеловеческое желание вбить головой в асфальт. Отношения не задались с самого начала, характерами не сошлись совершенно, и отныне и навеки они непримиримые псины, не способные в адекватное взаимодействие и чьи встречи представляют из себя сплошное переругивание с угрозой для окружающих. И открывшееся Чишие откровение никак не изменило его восприятие фальшивого альфы. В самом деле, какое ему дело, укладывает ли Нираги кого-то под себя или ложится под кого-то сам? Чишия никогда бы не рассматривал его своим партнёром, ни в каком положении и ни в какой плоскости. И он пребывает в абсолютной уверенности, что Нираги разделяет его намерения — точнее, их отсутствие, — пока однажды ночью не обнаруживает его в своей комнате. — Что-то потерял? — спрашивает он, стоя в дверях, беспечно, хотя брови удивлённо поднимаются при виде Нираги на коленях перед распахнутым шкафом. Он-то думал, что к нему испытывают отвращение слишком сильное, чтобы появляться в его номере. Нираги напрягается всем телом; даже с расстояния Чишия видит, как бегают его зрачки в поиске выхода из ситуации и подбора подходящей защитной реакции. Вытаскивая руки из глубин кладбища чужих вещей, он неторопливо поднимается на ноги, старается выглядеть спокойным, но тревожность чётко читается в широко распахнутых, пристально уставившихся на Чишию глазах. — А ты не должен быть на игре? — реагирует он на вопрос вопросом, обычным, свойственным ему грубым, призванным доминировать голосом, но скованность позы выдаёт нервозность. — Забавно, что это я должен оправдываться за появление в моей комнате. — Чишия поднимает голову, взглядом скользит по убранству, выискивая изменения. Но ничего не разрушено, не перевёрнуто вверх-дном и находится на своих местах. Только шкаф стоит к нему боком, и что творится внутри с этого ракурса не разглядеть. — Она была очень короткой. Ну так что, тебе помочь найти что ты там ищешь? Глаза Нираги суживаются. Чишия едва успевает заметить сжавшиеся на периферии зрения в кулаки руки, как он нескольким широкими шагами пересекает комнату и останавливается перед ним. Вынужденный приподнять взгляд, Чишия натыкается на его помутневшие орбиты, чуть более румяную в ярком свете люстры кожу, плотно сжатые губы, раздутые крылья носа, и простая мысль «У него течка» только успевает сформироваться в сознании, когда Нираги резко отводит взор и отталкивает его плечом, чтобы протиснуться в дверной проём. — Ничего, — глухо отрезает он, уже одной ногой за порогом, и вдруг спонтанное, бесконтрольное желание, чересчур порывистое и хлёсткое, переходит в стадию исполнения, минуя раздумывание, и Чишия порывается в его сторону и хватает за запястье. Нираги вздрагивает, словно током пришибленный, и тут же замирает на месте, дёрнув головой в его сторону. Глаза широко распахнуты, зрачки расширены. Паника. Чишия никогда не видел его таким. Его пальцы продвигаются по оголённому запястью ближе к ладони, прощупывают дистальные концы локтевой и лучевой костей. Последняя фаланга большого зажимает пульс. Тук-тук-тук-тук. Быстрый разгорячённый бит. Чишия чувствует, как ритм проходит через его конечность и резонирует в нервной системе. Уходит не более трёх секунд, и Нираги одёргивает руку, вырываясь из не плотной и не нацеленной на удержание хватки, ударяется спиной о дверной косяк, прижимает к груди в инстинктивном защитном побуждении. И снова этот бегающий взгляд забитого и загнанного в угол зайца. — Т-ты чё делаешь?! Чишия опускает руку. — Ничего, — не изменённым голосом произносит он. Взгляд обычный, спокойный, слегка заинтересованный. На миллиметр наклоняет голову вбок. Зрелище действительно любопытное. Нираги склабится по-животному, пятится в коридор. Вспоминает давно выработанную и исправно показавшую себя на практике тактику. Агрессия. — Жаль, что ты не помер, — выплёвывает он. Чишия на это позволяет себе показать новую эмоцию и мягко улыбнуться. Нираги хмурится сильнее, старается выглядеть страшнее, опаснее, но с голыми руками и вспотевшим лицом он заметно растерял свой колорит. Не то чтобы он когда-то воздействовал на Чишию должным образом. — ... Сука, — беспомощно (подумать только) ругается Нираги, резко разворачивается вокруг своей оси и быстрым шагом уходит по коридору к лестнице. Чишия смотрит ему в спину — напряжённую, не прямую, стиснутые в кулаки руки, вдавленную в плечи голову. — Ну дела, — говорит он сам себе, закрывая дверь и запирая на шпингалет. — Игра была разочаровывающе скучная, а вот родной Пляж не подводит. Он проходит к шкафу, заглядывает внутрь. Стандартные комплекты одежды, предлагаемые отелем и почти никем из нынешних постояльцев не используемые (дресс-код, все дела), всегда висели на вешалке и лежали аккуратным стопками на полке, из своего у него здесь практически ничего. Сейчас же от аккуратности не осталось следа — всё было перерыто, словно Нираги обыскивал каждый дюйм каждого куска ткани в импульсивном желании найти неизвестно что. Штаны и футболки валялись на дне шкафа, кофты сползали с вешалок, на верхней полке по углам распиханы комки, в беспорядочности которых даже не понятно, из чего они собраны. Полюбовавшись этим кошмаром перфекциониста, Чишия закрывает дверцы и ещё раз оглядывается по сторонам, но пытливый взгляд не находит ни единого намёка на постороннее присутствие. Не успел? Не хотел? Зачем Нираги его шкаф? Зачем Нираги его одежда? — Ох, ну и ну, — шепчет Чишия в пустоту номера, понимая, что его спокойным денькам пришёл конец. ♦️♦️♦️ Как и всегда, он оказывается прав. То ещё проклятие, если посмотреть с этой стороны. Нираги не ждёт более подходящей ситуации, чтобы восстановить покачнувшийся ночью авторитет, и вылавливает его утром в столовой, едва Чишия успевает надломить своё печенье с маком и сделать первый укус. Нираги тащит его мимо санузла для персонала и регистратуры, пока Чишия запихивает свой завтрак в рот, скользя подошвой сандалий по полу и давно смирившись, что его худи растянут на два размера, пока не оказывается впихнут в помещение для хранения оборудования. Как оригинально. — Давай быстрее, у меня кофе остывает, — той самой ненавидимой Нираги безразличной интонацией произносит он. Воспользовавшись тем, что руки отпустили его многострадальную одежду, он отступает к противоположной от Нираги стене, но не делает себе лучше, когда оказывается прижат к этой стене превосходящим его по габаритам телом. Некомфортно. А Нираги выглядит, ну, немного недовольным. — Ты. — Простой слог срывается с языка тяжёлым, смачным оскорблением. Словно гвоздь в стекло забивают перфоратором. Глаза распахнуты широко, за зрачками не видно белков, но сейчас Нираги не выглядит взволнованным. Родная тупая ярость. Знакомая и привычная, как мамины оладушки. Его традиционный завтрак. — Я, — соглашается Чишия. Он приподнимает лежащие по бокам руки, намереваясь оттолкнуть его или хотя бы создать между их телами минимальное расстояние, а то уже дышать нечем, но Нираги издаёт воистину звериный низкий рык, приподнимая верхнюю губу и обнажая скалящиеся зубы, и Чишия замирает. Он всегда называл Нираги животным и не всегда метафорично, но раньше он хотя бы пытался вести себя по-человечески время от времени. Сейчас же чувство такое, будто перед ним фурри волк, и удовольствия от этого образа немного. Ему больше нравилось амплуа забившегося в угол норки зайчика. Невероятно, насколько убедительно Нираги играет альфу. Почти искренне. Настолько сжившись с этим образом, он парадирует его без усилий, на автомате, рефлекторно. На пару мгновений Чишия даже задумывается, а не ошибся ли он в своих выводах насчёт него, оклеймив омегой, но тут Нираги наклоняется, одёргивает его воротник и впивается в обнажившуюся шею губами. Чишия вздрагивает — к нему так не прикасаются, он таким ни с кем не занимается — и отталкивает его не сразу. Вклинивает руки между, надавливает на его грудь ладонями, морщится в инстинктивном ожидании, что в дело пойдут зубы, но так поступил бы альфа, а Нираги ограничивается губами и языком, зацеловывая и зализывая правую сторону шеи, опускается ниже, оттягивая худи до скрипа ниток, очерчивает путь до ключицы. Чишие мерзко от тёплой влаги слюны на своей коже — хоть это, разумеется, не единственное, что вызывает недовольство в данном положении, — он напрягает руки и наконец с силой отпихивает перешедшее все грани личного пространства тело от себя. Нираги отстраняется на шаг, покачивается на ногах, отступает ещё на шаг. Глаза вспыхивают неудовлетворением и почти более яркой обидой. Сколько ещё невероятных эмоций Чишия увидит от него за текущие двадцать четыре часа? — Какого хера? — возмущается Нираги. Голосом заметно осипшим. Только у него хватает наглости жаловаться после совершённого им же домогательства. — И опять ты задаёшь вопросы, которые должен задавать я. — Чишие пока удаётся сохранять прохладность речи и поведения вопреки явному дискомфорту. Он подтягивает воротник, обтирая обслюнявленную шею капюшоном. От этого жеста Нираги заводится заметно сильнее. Совсем знакомые кулаки и глаза-щёлки сопровождаются этим нетипичным напряжением в теле и набирающими краски щеками. Он снова сокращает расстояние между ними, пытаясь преградить уже спланировавшему побег Чишие дорогу. — Ты ведь всё понял, да? — выкидывает он обвиняюще-злым тоном. Чишия мог бы поиграть на его нервах, как всегда, своими саркастичностью и насмешливостью, но не испытывает никакого желания оставаться с ним наедине в этой ситуации, когда он такой. Это неприятно, мягко говоря. — Да, — просто отвечает он. — Ещё раньше. — Раньше? — переспрашивает Нираги, и снова не характерная для него эмоция, беспокойство, расчерчивает его лицо. — Ну знаешь. Наблюдательность. Подмечал детали. — Чишия пропихивает ладони в карманы. Обтирает их о внутреннюю ткань, нисколько не обрадованный тем, что они вспотели. Нираги быстро, обрывисто проводит языком по губам, и даже этот обыденный жест пропитан скованностью. Скопившимся напряжением. Длительно подавляемой потребностью. Не находящим выход желанием. Чишие не нравится ничего из этого. — Разумеется, — шипит Нираги ядовито, токсичностью пытаясь замаскировать нервозность. Снова импульсивное облизывание. — Всё-то ты понимаешь, всё ты видишь. Такой умный. — Тебе что от меня надо? — зная ответ, но не до конца утратив надежду получить другой, проговаривает Чишия. Внешне он также спокоен, чтобы лишний раз его не провоцировать, но мозг уже вовсю занят подготовкой организма к аварийному отступлению вопреки пониманию, что шансы сбежать от Нираги у него минимальные. Нираги всегда быстрее, всегда сильнее, всегда более физически подготовлен в целом, а сейчас, когда природные программы диктуют ему охотиться и ловить, Чишия практически обречён. Ему остаётся попытаться обхитрить его, отвлечь его... как-то отбить у него влечение к себе. Будто бы его типичное поведение не нацелено на то, чтобы всех отталкивать. — Раз ты такой умник, сам понимаешь. — Нираги упирается ладонями по бокам его головы, мышцы Чишии сжимаются, лопатки вдавливаются в стену. Он поддерживает зрительный контакт, но веки подёргиваются от того, что Нираги так много. — Знаешь, для альфы ты весьма безынициативный. — Я к тебе должен проявляться инициативу? — Брови Чишии изгибаются, и Нираги этот вид совершенно не нравится. Боковым зрением Шунтаро отмечает, как напрягаются его локти, слышит, как скребут у ушей его ногти. — А что, не хочется? — голосом самым злобным из всех, которые Чишие доводилось от него слышать, выдавливает Нираги сквозь зубы, взглядом вгрызается в него так агрессивно, что у Чишии вот-вот расплавятся глазницы. — Честно? — отвечает он, стараясь не позволять накапливающемуся в животе отвращению толкать его на безрассудства. — Вообще нет. Он готовится к ударам. К обыденному насилию. К тому, что голову вобьют в стену, в живот дадут с ноги, шею сожмут в порыве придушить. Пусть Нираги очевидно, хочет от него контакта иного рода, он не может, технически, его изнасиловать, так что придётся вымещать свой пыл народными средствами. А Чишие придётся смириться с судьбой и лишь попытаться выползти с наименьшими потерями. Родители всегда говорили, что он слишком слаб для альфы. Что он совершенно не может за себя постоять и в будущем не оберётся проблем. Правда, подразумевалось, что у него не хватит сил бороться за омегу, а не против омеги. Но жизнь в последнее время подкидывает ему предостаточно испытаний на устойчивость, и Нираги точно не станет тем, на котором он споткнётся. Он всегда тратил очки на интеллект, а не физическую силу, пусть и здесь эта предприимчивость сыграет ему на руку. К тому же, когда Нираги снова без своей любимой игрушки. Казалось, он с ней никогда не расстаётся, представлять его с голыми руками сложно. Неужто решил, что если выловит Чишию будучи безоружным, то шансы на положительный ответ повысятся? Неужели он действительно верит, что шансы на согласие есть? Потому что «по природе» или потому что Чишия, по его необоснованному мнению, испытывает к нему что-то похожее на симпатию? Почему, чёрт его дери, из всех альф на Пляже, Нираги пришёл к нему? Что произошло с его внутренним радаром? На размышления уходит не более двух секунд, и по прошествии этих двух секунд Нираги... отступает. Чишия напрягается сильнее, готовится выставить руки для защиты — ведь Нираги отошёл от него, чтобы лучше замахнуться, чтобы ударить посильнее, верно? Но вместо распускания рук Нираги начинает истерить. — Нет? Почему нет? — Визгливая интонация режет по ушам, и Чишия морщится. — Что, я недостаточно хорош для тебя? А хоть кто-то для тебя достаточен, а? Или ты настолько охуенный, что никто тебя не достоин? «Приехали», — Чишия вздыхает. Только этого ему не хватало. — Ты всегда отказы так близко к сердцу принимаешь? — Вопреки очевидному ответу «Потому что ты гандон последний и невыносимо бесишь» Чишия продолжает идти по нейтральной полосе между дружелюбием и агрессией, не желая ни подавать ему надежд, ни подстрекать на поступки. Теоретически, он может проявить больше доминантности, раскрыть больше природного авторитета своего и надавить на природную слабость Нираги, но мысль об использовании этих в том числе социально навязанных ролей как метода достижения желаемого вызывает у него отвращение. Конечно, на войне как на войне, и он не из тех, кто брезгует пойти не самыми чистыми и честными путями, но... Повести себя с Нираги как альфа — значит принять правила его игры и стать тем, кем он хочет его видеть. Чишия не собирается участвовать и подыгрывать. Следы чужеродных прикосновений всё ещё жгут кожу, словно высококонцентрированная соляная кислота. — А тебе часто делают предложения? — Нираги перенимает эстафету отвечать на всё новыми вопросами. Пальцы его рук сжимаются и разжимаются, носок ботинка топчет по полу, всё его тело выглядит дёрганым, а, судя по бледности лица и темноте под глазами, он не спал всю ночь. Возможно, и не одну. Чишия мог бы почувствовать жалость, если бы не был собой, а Нираги не был бы Нираги. — Я могу с этим жить, — отвечает он с неизменной беспечностью. — Да брось ты. — Нираги снова ступает к нему, снова возвышается, смотрит исподлобья, а глаза не уставшие, пристальные. — Чего ради ты ломаешься? Не делай вид, будто никогда не хотел ни с кем ебаться. Или ты выше всего этого? Чишие, в общем-то, всё равно, насколько саркастично и издевательски Нираги отзывается о его мировоззрении, и объясняться перед ним он не намерен. Он продолжает смотреть в ответ из-под полуприкрытых век, спиной к стене, руками в карманах, разумом где-то далеко, не желая зацикливаться на предложении. И почему жизнь его обернулась таким образом, что он оказался в этой ситуации? Мог бы сейчас отдыхать в своей спокойной маленькой квартире на окраине города, не волнуясь о смерти каждую ночь. Будь он в нормальном мире. Если нормальный мир всё ещё существует. К сожалению, то, что реально существует, стоит сейчас перед ним. Чишия предпочёл бы расплатиться за свои грехи другой картой. — То, что я не хочу тебя, не значит, что я фригиден, — говорит он. Нираги бесится, злится, хочет огрызнуться, вцепиться, укусить, отгрызть, проглотить, но не может. Что-то выше его сил ему не позволяет. Он снова приближается и снова передумывает, хочет и не хочет, мечется туда и обратно, словно гормоны и остальное тело никак не могут свершить союз и работать скоординированно. — Да пошёл ты. — Всё всегда сводится к одному. Нираги срывается с поводка, дырявит ошейник и брызжет заражённой вирусом бешенства слюной. И отступает. В этот раз он отступает. С видом жалкого щеночка, которому хозяин отказал в лакомстве после стольких затраченных усилий на привлечение внимания. Глазки блестят пристыженно, недовольно, хвост опускается удручённо. Чишия готов признать, что зрелище забавное чересчур, но куда приятнее будет наблюдать издалека и из локации более просторной. — Мы ещё посмотрим, кто останется победителем, — бормочет Нираги себе под нос, прежде чем развернуться и — невероятно! — уйти, оставив Чишию наедине с собой. Что за игру, в которой непременно должен победить, он себе выдумал, Чишия может только догадываться, но без его стремящегося подавить его телесными и не телесными силами присутствия дышать становится заметно проще. Шунтаро расслабляет плечи, даже дотоле сжатые челюсти разжимаются, скулы всё ещё давят. Веки дёргаются против воли, и он шумно выдыхает через ноздри. Прелестно. Исключительно физические угрозы выносить было проще. Его тело вспоминает чужеродные прикосновения, и по нервам прокатывается горькая волна отвращения. ♦️♦️♦️ Очевиднее бренности бытия лишь то, что Нираги не успокоится так просто. Если в мире и существует сила, способная обуять его нрав и поставить его на место, Чишия ей, к великому сожалению, не обладает. А если и обладал бы, точно не захотел бы брать на себя такую ответственность. Ещё очевиднее то, что Нираги на его «хочу-не хочу» плевал с высоты своих заносчивости и зачастую беспричинной агрессии. Если раньше он донимал Чишию лишь когда выпадал особый случай, когда тот намеренно его поддразнивал или ввиду особого расположения духа, а большую часть времени игнорировал его существование, предпочитая более активное и весёлое времяпровождение, теперь он не даёт ему прохода. Шунтаро хотел бы гиперболизировать, но, увы, истина оказывается как всегда неприглядной. Чишия почти и не замечает пропажу своего кофе, но, когда время спустя Нираги вырывает сухпаёк прямо из его рук, немного раздражается. — Ой, в чём дело? — Бежевого цвета пакет покачивается перед лицом, но Чишия смотрит лишь в лицо напротив. — Ты проголодался? Надо же, я думал ты выше всех плотских нужд. — Ты ведёшь себя как буллер в средней школе с комплексом неполноценности, — сухо комментирует Чишия, не предпринимая попыток забрать свою порцию. — Я просто пойду на склад и возьму ещё. — Сомневаюсь, что у тебя получится. — Нираги подбрасывает пакет, зрачок Чишии рефлекторно смещается лишь на мгновение, перехватывает правой рукой и заводит за спину. — Слышал, там введены особые условия для некоторых личностей, а самодельные отмычки оказались крайне неэффективными. Чишия смотрит в его глаза не мигая. Когда он говорит, голос звучит размеренно и хорошо контролируемо. — Ты не получишь удовольствия от наблюдения, как я выхожу из себя. Он разворачивается, чтобы не позволить ему лицезреть свои плотно сжавшиеся губы, но рука Нираги стискивает его плечо и рывком заставляет развернуться. Чишия стоит, наблюдая, как он разрывает пакет, бросает прозрачную упаковку крекеров на пол и отправляет сразу два в рот, пристально наблюдая за реакцией. — Не подавись, — произносит Чишия, и Нираги глухо смеётся, глотая. — О, тебе бы хотелось этого. — Довольный донельзя, он красуется перед Чишией, вынужденным смотреть, как он пожирает его крекеры. — Хотя ты мог бы заставить меня подавиться кое-чем другим. Чишия остаётся беспристрастным, бесстыдно пожирающий его тело взгляд не выводит его из равновесия. — И что, ты будешь морить меня голодом? — уточняет он хладнокровно. Пальцы в карманах сжимаются в кулаки, прежде чем ему удаётся расслабить мышцы. — Очень креативно. Выдавливает из себя вялую улыбку, но глаза остаются стеклянными. — Тебе необязательно голодать. — Сложив руки за спиной, Нираги делает вальяжный шаг к нему. Чишия давно привык, но в этот раз желание оттолкнуть становится настолько осязаемым, что руки подрагивают. Но он остаётся неподвижен, даже когда Нираги склоняется к его уху и понижает голос. — Ты можешь найти и завтрак, и обед, и ужин, и вообще всё, что захочешь, в моём номере. Тонкие пальцы отодвигают прядь волос, но Чишия увиливает до того, как длинный язык успевает коснуться ушной раковины. Не разрывая зрительный контакт, словно это удержит оппонента на месте, как ангельскую статую, он отступает спиной к крыльцу. Брови Нираги сдвигаются, и Чишия не может не разглядеть в его лице разочарование. — Я знаю способов достать еду больше, чем ты — отвратительных подкатов, — не может удержать себя Чишия, признавая, что того заслужил. — Не оголодаю, не волнуйся. Ему хватает времени развернуться, отойти на пять метров и почти ступить на улицу, когда его догоняет: — Не рассчитывай, что отвяжешься от меня так просто. Голосом мрачным, с затаённой угрозой, от него у Чишии лишь усиливается головная боль. Он и не рассчитывает. Не удивляется, что Нираги исправно сдерживает своё обещание каждый день. Стоит Чишие появиться на публике, как на него обращается всеобщее внимание, когда Нираги отпускает громогласные и ядовитые комментарии, содержание которых далеко от приятного. Он провоцирует и натравливает на него своих дружков-военных, выставляя Чишию объектом насмешек, но никогда не позволяет им физически контактировать с ним. Чишия потерял счёт бесконечным толчкам в плечи и спину, стоит им пересечься буквально где угодно, и иной раз, едва устояв на ногах и глядя Нираги в спину, он представляет, как выдирает ему патлы. Чишию жизнь, мягко говоря, не приучила к такому обращению. Отношение со стороны окружающих к нему было разнообразно и далеко не всегда позитивно, но столь откровенного проявления враждебности он не встречал даже в школе, где большинство сверстников предпочитало его сторониться. Чего он точно не ожидал, так это становления объектом совершенно детского хулиганства во взрослом возрасте. Это могло быть забавно, но ему не до забавы. Поведение Нираги всегда было источником скепсиса и неприязни, но раньше в этом было и нечто развлекающее. Смотря на него с высоты своей адекватности, Чишия не мог не тешиться лёгким чувством горделивого самодовольства. Сейчас же Нираги конкретно подбешивает, и Чишие не нравится тратить мысленную энергию на выдумывание стратегии от него отвязаться. У него есть задачи поважнее. Но бороться словами то же самое, что бросаться горохом в стену — ей не повредишь, а обратно отлетает. Чишия проглотил особо колкие и откровенно провоцирующие ремарки, немного веря, что это поубавит чужой пыл. Он же не идиот, чтобы выпендриваться в очевидно проигрышном положении. Но Нираги повернулся на нём слишком сильно, и нет никакой разницы, какой ответ (или его отсутствие) он получает. Чишия не знает, как вынуть шило из его задницы, не взаимодействуя с этой задницей напрямую и не нажив в результате себе проблем от военных. Он молча надеется, что Нираги помрёт на следующей игре и забудется, как неприятный сон, после которого всё утро не можешь избавиться от мерзкого липкого ощущения. Короче говоря — терпит. Пока терпит. Место на Пляже так или иначе сохранить ему нужно, и он не собирается ставить под удар свои планы из-за парня с верхушки, возомнившего его своим альфой и страдающего недотрахом. В какой-то момент ему приходит мысль, что, забавно, Нираги ни разу даже не попытался подкатить к нему так, как делают нормальные люди к объекту симпатии. Никаких комплиментов, подарков и романтического времяпровождения. Тут уж остаётся гадать, дело ли в его неспособности к подобному проявлению и без того сомнительных чувств или в весьма достоверных подозрениях, что Чишию таким не взять. Скорее верно и то, и другое. Стоит Чишие представить себя слушателем его отвратительного похабного флирта, и он почти начинает наслаждаться его оскорблениями. Нираги угрожает сломать ему ноги и руки, перебить рёбра, накачать грудь пулями и брюхо наркотиками, поотрывать ему ногти и заставить их сожрать, позасовывать его пальцы в вентиляторы, пройтись по всему его телу утюгом, превратить его в лунку для гольфа, мишень для стрельбы из лука и прочее умилительное по списку. Но Чишия откровенно сомневается, что испытает что-то из этого в реальности, а не в чужих влажных мечтах. Нираги всё же хочет быть трахнутым им и явно не решится убить или серьёзно его травмировать. Хоть какие-то минимальные гарантии на сохранение шкуры, на том спасибо. Однако он особенно тщательно и осторожно подходит к выбору пищевых продуктов — он не хочет обнаружить там какой-нибудь сюрприз в виде последующего нежеланного эффекта. Одной ночью Нираги заваливается Чишие в апартаменты бухой в стельку и очень долго и трогательно, коленями на ковре у кровати, расписывает, как сильно он его хочет, как не может перестать о нём думать и как дрочит на него до мозолей на руках. Чишия молча внимает, смотря на него сверху вниз, пока Нираги не вырубается у него под ногами. Он едва не потянул спину, десять следующих минут своей жизни пытаясь выволочить его за дверь, надеясь лишь на то, что он не заблюёт ему всю спальню. Следующий день Нираги бродит по отелю мрачнее обычного, огрызаясь даже на своих дружков и не потрудившись замазать отчётливее классического круги под глазами. К Чишие он не приближается, а вечером в состоянии не лучше практически уламывает Агуни взять его на игру, но тот ему отказывает, Нираги психует и запирается в своём номере на все следующие сутки. Чишия получает краткосрочный перерыв и использует его с умом, но, возвращаясь к себе каждый раз, он прислушивается внимательнее и поворачивает ручку аккуратнее, подсознательно готовясь к неприятным сюрпризам. Приятных сюрпризов у него в жизни бывало мало. Приятные сюрпризы как чудо, а в чудо он не верит. Чишия пытается примерно прикинуть, когда помешанность на нём у Нираги пройдёт, но рассчитать это в нынешних условиях проблематично. Вследствие длительного использования подавителей цикл человека может сильно сбиться, и чёрт знает, сколько продлятся последствия — неделю, месяц или полгода. После того, как люди решили подмять под себя природу (настолько, насколько способны), вместе с комфортом они получили луг проблем, с которыми их предки никогда не сталкивались, а современники вынуждены выживать. Почему Нираги перестал использовать подавители — вопрос очень хороший, но Чишия не задавал его вслух. Закончились? В их распоряжении целый Токио со всеми магазинами нараспашку — бери себе хоть на несколько пожизненных вперёд. Не хочет? Странно, сам же из-за этого страдает. Организм начал их отвергать? Вероятнее всего, и такое случается, на фоне крайне нездорового образа жизни не редкость. Чишия даже размышляет прийти к нему с пакетом таблеток и посмотреть на реакцию (возможно, даже получить ответ таким образом), но стоит представить, как Нираги посмотрит на него этим помутнённым, ничего не соображающим взглядом, и понимает, что своей безопасности лишится очень быстро. Если уж Нираги поругался с единственным человеком, кого воспринимает выше себя в пляжной иерархии и с чьим мнением считается, позволяя собой руководить, Чишию он раздавит без промедлений и спокойно вытрет руки о рубашку. Трудные подростки не такие трудные, как трудные взрослые. А вторые, как правило, следствие первых. Чишия привык уставать. ♦️♦️♦️ Когда он очередной раз открывает дверь в номер, его голова гудит — Шляпник мучал почти два часа его и других стоящих высоко достаточно, чтобы вызывать доверие, но недостаточно, чтобы принимать важные решения исполнителей своими на грани безумия идеями об улучшении их «утопии», подогревая всё мотивирующими речами на случай, если кто-то из них осмелится усомниться в действенности его методов. «Словно нечто настолько идеальное можно сделать ещё совершеннее», — высокомерно думал Чишия, сохраняя вежливую снисходительную улыбку и изображая преданного слушателя. Он знает, что со дня его появления на Пляже Шляпник испытывает к нему покровительственные и почти нежные чувства, но, сколько бы Чишия ни размышлял, пока не смог найти им полезное для себя применение. Первоначальная радость из-за отсутствия Агуни и его цепных животных быстро сменилась унынием. Каким бы надоедливым и неконтролируемым ни был Нираги, его манеры иногда были по крайней мере забавными, когда не представляли угрозу. А вот слушать непрекращающийся помешательский бред не забавно, а изнурительно. Нескончаемых конференций, требующих сидеть на одной точке часами напролёт, ему и в учебные годы хватило, он не ожидал, что в месте, подобном этому, они снова до него доберутся. Наконец вырвавшись из чужого мечтательного тумана, Чишия хочет лишь одного — отоспаться в своём личном пространстве, где его никто не побеспокоит. И, открывая дверь, чтобы обнаружить внутри Нираги, но уже не на полу или у шкафа, а в своей кровати, абсолютно голым, он встаёт на пороге, долго собираясь с силами выдать хоть какую-то реакцию. Не зная, какой факт выводит его из себя сильнее — само присутствие Нираги или его внешний вид, — Чишия молча смотрит на него с непроницаемым выражением лица. — Я уже думал, что усну, — безмятежно произносит Нираги, растягиваясь на не его одеяле, словно ленивый обожравшийся кот, удостоверяясь, что зритель может разглядеть каждый изгиб и сантиметр его тела. Чишия не двигается, и на него накатывает такая безмерная усталость, что он не хочет ничего говорить и ничего делать. Понимая, что парой безэмоциональных слов от Нираги не избавиться, он всерьёз раздумывает о том, чтобы развернуться и уйти переночевать у Куины, но его останавливает проснувшийся собственнический настрой. Это его номер, его кровать и его право находиться здесь без навязчивого вмешательства. Нираги в край охренел и заслуживает того, чтобы его как следует отшили. Нираги наблюдает за его реакцией спокойно, словно уверенный в своей победе, после неспешно переворачивается на живот, подпирает кулаком щёку. — Так и будешь стоять там? Мне напомнить тебе, что твоё тело умеет двигаться? Чишия закрывает глаза, шумно вдыхает, выдыхает, открывает. И, смотря прямо в глаза чужие, произносит со всей своей твёрдостью. — Будь добр. Убирайся. Без шансов, но показать себя стоило. Нираги небрежно усмехается, издавая тцыкающее фырканье. Чишие удаётся не отводить от него взгляд, когда он поднимается, перекидывает ноги через край кровати и выпрямляется. — А если нет? Он делает привычные размеренные шаги и останавливается перед Чишией, почти прижимаясь своей голой грудью к облачённой в одежду груди. Чишия продолжает смотреть ему в глаза, веки немного опущены, прямые брови, расслабленные губы. Он рассчитывает, что безразличие оскорбит и разозлит Нираги, но тот уже вжился в другой образ и собирается сохранить его во что бы то ни стало. В этом они похожи. — Ты действительно веришь, что то, что ты делаешь, поможет тебе получить желаемое? — ровно проговаривает Чишия. — Я думал, ты умнее. Он отходит, намереваясь обойти его, и не удивляется, когда Нираги хватает его за плечо и рывком заставляет вновь встать к себе передом. — Вот скажи, в чём твоя грёбаная проблема? — Он наклоняется к нему, и Чишия напрягается от мысли, что Нираги, упаси боже, захочет его поцеловать. — Зачем ты так упорно упираешься? Ломаешься, строишь из себя недотрогу. Корчишь хер знает кого. Его взгляд с особенной тщательностью изучает столь близко расположившееся к себе лицо, словно впервые, словно видит что-то невообразимо притягательное, а Чишия надеется, что он ослепнет. — Я не собираюсь пытаться втолковать что-то человеку, который не понимает простое слово «нет». Нираги улыбается, и даже привыкший к отталкивающему образу этой персоны Чишия испытывает новую волну отчуждения. Поразительно, как Нираги продолжает его удивлять в негативном ключе, казалось, хуже уже некуда. — Всё такой же острый на язык умник. Знаешь, я думаю, мне это даже нравится. Наверное... это меня даже привлекает. — Тебе понадобилось всего ничего, чтобы от оскорблений перейти к комплиментам. Превосходишь все ожидания. Но это не изменит мой ответ и моё желание. Точнее, его отсутствие. — Тогда, возможно, мне нужно быть более настойчивым... — Нираги вновь начинает сокращать расстояние между их лицами, а вторая его рука тянется к талии Чишии, и тут Шунтаро не выдерживает и дёргается от него назад. — Твою мать, Нираги, побудь ты хоть секунду нормальным человеком, — вырывается у него, а вшитая в лицо маска хладнокровия идёт трещинами. Он так устал от всего этого дерьма. — Ты действительно не понимаешь или строишь из себя идиота? Я тебя не хочу, и ты хоть обкончайся тут от попыток меня соблазнить, я тебе обещаю — это ничего не изменит. — Ох, какая неожиданная эмоциональность. — Нираги старается сохранить невосприимчивый игривый шарм, но Чишия ясно видит, как тень ложится на его лицо. Он узнаёт эту мрачность — обычно она является предшественником тех случаев, когда Нираги идёт бить людям лица или создавать им дополнительные дырки в телах. Оружие в комнате не наблюдается, но в безопасности Чишия себя не чувствует. — Чувствуешь себя хозяином ситуации? Всё ещё слишком крут, даже сейчас? — Почему сейчас? — вырывается у Чишии, на время он замолкает. Запашок уже пошёл, так почему не позволить себе сорваться на лёгкое откровенное любопытство, пока головная боль начинает пульсировать в висках? — Что натолкнуло тебя на мысль, что ты хочешь меня своим? Раньше ты как-то обходился без меня, что изменилось? — Это не имеет, блять, значения. — Руки Нираги сжимаются на плечах Чишии. — Почему тебя это должно ебать? — Мне интересно, — почти спокойно отвечает Чишия, вытерпивая тактильный контакт. — Ты один из военных, и я почему-то уверен, что настоящих альф среди вас больше, чем симулянтов. Неужели никто не может помочь тебе? Кажется, ещё немного, и ногти Нираги прорвут себе путь до костей Чишии, а вместо синяков образуются участки некроза. — Это не имеет к тебе никакого отношения, — голосом, подобным набирающему обороты грому, цедит Нираги. — Пытаешься отвлечь меня? Нихера не выйдет. — И у тебя не выйдет. Ты хочешь, чтобы тебя трахнули? Чудесно. Но давай не будем мучить друг друга — ты оставишь меня в покое и вернёшься в свою охотничью стаю. Уверен, там есть многие, кто тебе не откажут. Нираги резко вдыхает и — к удивлению Чишии — на выдохе отпускает его и делает шаг назад. — Вот скажи, чего тебе не хватает? — Его интонация застряла посередине между неконтролируемой звериной яростью и отчаянными попытками стать тем, кого можно возжелать. — Давай начистоту. — Он обводит своё тело руками. — Я же красивый, верно? Чишия глухо усмехается. — В каком же ты отчаянии. — Я же не предлагаю тебе вселенскую любовь до гроба, свадьбу, клятву на крови или другую херню. Просто, блять, трахни меня и мы разойдёмся. Это же не сложно, чёрт возьми. — А ещё я могу просто этого не делать. Твоя уверенность, что я соглашусь просто потому, что ты так навязчиво меня уламываешь, забавляет. — Чишия поднимает руку и указывает на дверь. — Уходи, Нираги. Нираги сжимает руки в кулаки, но Чишие удаётся сохранить неподвижность. — Ты же чувствуешь это, — тихим, пробирающимся под кожу заговорческим голосом бормочет Сугуру. — Запах. — Не чувствую, — не изменяясь ни в эмоции, ни в интонации, возражает Чишия. — Вероятно, ты ошибся. Бывает. Иди, поищи кого-то другого. — Я тебе не ёбаная собака. — Нираги наконец срывается на крик, лицо краснеет от гнева. — Не может быть такого, что я чувствую твой, а ты не чувствуешь мой! Чишия смотрит на него дольше обычного. Пытается выяснить, где тот прокололся, где недоиграл, где его обманул, но не может взять в толк, зачем ему это могло понадобиться. — Я не чувствую, — повторяет он с бесконечным спокойствием. — Пожалуйста. Уходи. «Потому что, если ты этого не сделаешь, я просто лягу на пол и усну прямо так». Нираги отворачивается, корчит рожу, дрожит от злости, что-то неразборчиво шипит себе под нос, пытается придумать выход, но выход здесь только наружу, в коридор — и сдаётся. — Будь ты проклят, — выплёвывает он под конец, ибо всегда оставляет последнее оскорбление за собой, и Чишия не может сдержать кривую улыбку вопреки рези под черепом. Он наблюдает, как Нираги дёргаными движениями натягивает на себя брошенные на ковёр у кровати шмотки, и, когда он уходит, драматично хлопнув дверью так, что весь этаж сотрясается, Чишия запирается и падает на постель спиной. Он лежит, не раздеваясь, исчерчивая взглядом потолок, пока тяжесть в веках не вынуждает глаза закрыться. ♦️♦️♦️ Нираги выходит из участи терпилы и из себя уже на следующий день, и Чишия едва успевает сообразить, как знакомая лучше, чем хотелось бы, хватка волочет его по коридору второго этажа. Он дёргается пару раз, произносит тройку недовольных фраз, но реакции не следует. Нираги на него даже не смотрит, и чересчур целеустремлённое выражение лица напрягает сильнее, чем Чишия готов признать. Замешательство приходит позже, когда вместо того, чтобы затащить его на этаж выше, к своим апартаментам, Нираги начинает спускаться. — Ты куда меня тянешь-то? — предпринимает попытку Чишия, пытаясь переставлять ноги по ступеням ему в такт, но то и дело норовя влететь ему в плечо лицом. — Коты не любят воду, да? — бросает Нираги, не оборачиваясь. Голос резкий, отрывистый, больше похожий на лай. Рука сжимает тонкое запястье под мягким рукавом сильнее. — Ни разу не видел тебя в бассейне. Может, пришло время искупаться? Поворачивает голову, и от столкновения взглядов Чишия вцепляется в поручень правой рукой. Нираги это стопорит, губы искажаются, и он дёргает, вынуждая отпустить. Вывих плеча не входил в список планов на сегодня. — Отпусти меня и иди займись чем-то полезным, — не может молчать Чишия, но не может и препятствовать, когда против воли шагает около открытых окон. Бросает взгляд между рам. Десятки полуголых тел и брызги воды. В животе всё скручивается. — О, я займусь кое-чем приятным. — Чишия почти верит, что останется сегодня со смещёнными суставами. — А в чём дело? Боишься намочить шкурку? Или это негигиенично? Подцепишь всяких сальмонелл, вся херня? Чишия стискивает зубы, подошвы шлёпок раздражающе скребут по полу. Он изворачивается, давит ему на плечо. — Во-первых, да. Во-вторых, отцепись, я не сбегу. — Ага, щас. — Хватка становится ещё сильнее, и у Чишии дёргаются веки от тупой боли. — Но не волнуйся, возможно, тебе даже понравится. Он выволакивает его наружу и под солнечными лучами идёт к одному из ближайших бассейнов. — Съебались все, — гаркает он на группу парней и девушек, которые никого не трогали и развлекались в воде. Те поглядывают то друг на друга, то на Чишию, то на Нираги. Благоразумно решают не спорить и поспешно вылезают на борт, оставляя за собой круги на воде. Взгляд Чишии успевает проскользнуть по влажным следам, когда чрезмерно сильная рука отпускает его запястье, чтобы вместо развернуть его спиной к бассейну и схватить за грудки. Чишия рефлекторно покачивает руками, предостережение вспыхивает в груди нервным импульсом, а Нираги приближает к его лицу своё. — Можешь попробовать поумолять, мне это нравится, — рычит он ему в глаза, тёплое дыхание опускается Чишие на лицо. Ноги покачиваются на краю, по затылку мурашки от осознания, что простирается под ним. — Ну, как хочешь. Толчок сбивает с земли, и, не проходит и секунды, как с громким всплеском Чишия вбивается спиной в воду. Руки импульсивно взмывают вверх, но зацепиться не за что, мгновенно ставшая тяжёлой одежда душит, но он лишь сжимает губы плотнее, сохраняя в лёгких воздух. Голубой размытый фильтр режет глаза, ноздри неприятно жжёт, грудь уже сдавливает. Сохраняя самообладание, Чишия переворачивается, упирается ногами в дно и отталкивается в сторону смежной стены, спешно хватаясь за кафель и выныривая. С шумным вдохом он оказывается над поверхностью, а Нираги уже тут как тут, приседает над ним и хватает за волосы на затылке, дёргает, забрасывая голову так, что все хрящики гортани прощупываются взглядом. — Уже запыхался, котик? — Чёрные глаза разглядывают бледное лицо с густым и мрачным удовлетворением. — Мы только начали. Чишия едва успевает набрать воздуха про запас, как его рывком увлекают обратно под воду. Он взбрыкивает, пытается освободиться от цепких пальцев в волосах, но секунды спустя обнаруживает, что не может выбраться. Не может опуститься, чтобы оттолкнуться от дна, не может отстраниться достаточно, чтобы вскарабкаться по стене. Всё, что он может — компульсивно дёргаться, пока в голове с избытком углекислого газа нарастает паническое пульсирующее чувство, а кожа натягивается до искр из глаз, словно скоро сдерётся скальп. Он выдыхает, пузыри ослепляют и без того помутнённый взгляд, содрогается совсем уж дико, и тогда крепко удерживающая на месте рука взмывает вверх, выдёргивая из воды. Чишия дышит громко до гула в ушах, грудь сдавливает глубокая, резкая болезненность, но Нираги его не отпускает. — Хиленький ты, — комментирует он, с удовольствием наблюдая, как Чишия пытается восстановить ритм вдохов и выдохов. — Двадцать секунд, и уже всё, выдохся? Да уж, походы в зал тебе бы не помешали, недоальфа. Чишия поднимает на него замыленный взор, а его вновь тянут вниз. Он вжимается в борт бассейна что есть силы, вбивается ладонями, сжимает пальцы на краю, но гладко, сыро, скользко, слабо. Вместо того, чтобы заговорить, он набирает новую порцию воздуха, успев перед этим заметить, как фонового шума стало заметно меньше, и не из-за воды в ушах. Окружающие их обитатели Пляжа уставились на них широко раскрытыми глазами, многие с удивлением, кто-то с явной настороженностью. Происходящее не очень похоже на их обыденное времяпровождение, и все понимают, что на странную игру-прелюдию, кои тут бывают время от времени, это тоже не похоже. Но никто не решается вмешаться. Все просто смотрят. На Пляже нет человека, который осмелится встать на пути у военного. Нет человека, которому не всё равно достаточно. Чишия дёргается сильнее, но его попытки пресекает вторая пятерня. Пытается согнуть ноги и отпружинить от вертикальной поверхности, но пространства нет, его прижимают к стенке, и на чрезмерные усилия рывком ударяют носом о кафель. На кряхтящем выдохе из дыхательных путей вылетает последний воздух и пропитывает плавно всплывающую струйку крови, а от чистой воды страха, захлестнувшего обескислороженный рассудок, он начинает неконтролируемо биться и размахивать конечностями. Собственные пальцы взмывают вверх и вцепляются во вплетённые в пряди руки. Он задыхается, он кашляет, он глотает мерзкую воду, он тонет в десяти сантиметрах под поверхностью, и он (недоальфа) не может сообразить, что делать. У него не было заготовленного сценария на такой сюжетный поворот, а способность соображать быстро и спокойно в любой ситуации покинула его постыдно быстро. Не в силах сделать ничего другого, он сжимает свои пальцы на ладонях Нираги, вгрызается в них отросшими ногтями и что есть мощи дёргает, не надеясь на успех. Но порывистым движением его голову отбрасывает в сторону, шипение добирается до него мелкой вибрацией воды, он распахивает рот, скользит руками вниз, находит твёрдую поверхность и вытаскивает себя наружу. Солнце белыми пулями бьёт по обожжённым хлоркой роговицам, горло трепыхается от горечи, грудь дерёт до тошноты. Чишия едва успевает отхаркнуть забившую трахею воду и не успевает восполнить запас кислорода, как что-то незнакомо резкое, сочное, пробивающееся сквозь пелену отвращения и боли к определённым отделам мозга пронзает его вспышкой более мощной, чем маяк в непроглядном тумане. До нелепости растерянно с непривычки он обнаруживает, что принюхивается в поиске источника этого мгновенно одурманившего его организм запаха. Переводит взгляд в сторону. Встречается с огромными глазами Нираги, который дышит отчего-то глубоко и шумно, испепеляюще смотря на его измученное лицо. Опускает. И останавливается на исцарапанных до крови рук, погружённых в воду. Почти прозрачная красноватая окраска окружает их, словно магическое свечение. Осознание бьёт его под дых сильнее всего произошедшего за эту пару минут. Он пытается, но обнаруживает, что физически не способен не принюхиваться, жадно втягивая широко распахнутыми крыльями носа аромат, словно именно он поддерживает в нём жизнь. Сковавшая грудную клетку боль быстро отступает, заменяясь на чувство, от которого он отгораживал себя всю жизнь. Невероятно. Вот так это и случится? Неужели жизнь настолько безжалостна? Нираги вынимает руки из воды, подносит, скрещивая, к груди в неудавшемся оборонительном жесте, немигающий взгляд продолжает просверливать вместо глаз Чишии две горящие дыры. А Шунтаро думает — они сейчас в бассейне и нюхают смесь из их крови, испытывая друг к другу неконтролируемое вожделение, хотя пять секунд назад один пытался утопить второго. Так нелепо, что намеренно не придумаешь. Но мысли отступают перед невольным чувством правильности, словно так и должно было случиться, словно их взаимоотношения с момента знакомства к этому и шли, и самое нормальное из всего возможного происходит прямо сейчас, и они обязаны отдаться этому притяжению и позволить своим аурам слиться в единый комплементарный комплекс, все фибры одного идеально сплетаются с фибрами другого и входят вовнутрь, заполняя пустующее до этого пространство... Чишия встряхивает головой, сырые локоны бьют по шее и щекам, медленно подплывает к стене, взгляд не отрывает от Нираги, подтягивается на хиленьких руках, вылезает на землю. Нираги поднимается на ноги. Они стоят в метре друг от друга и пялят друг на друга. Один — с влажными окровавленными руками, второй — промокший насквозь и едва сдерживающий мерзкую дрожь, сгусток крови в ноздре мешает и без того затруднённому дыханию. Озноб пронзает кору полушарий, но Чишия открывает рот и говорит: — Ладно. — Почти не узнавая свой голос. — Давай сделаем это. Нираги мигает. Его взор смещается с глаз ниже, к оттекающей к верхней губе багровой струе, вновь поднимается. — ... А? — растерянно отзывается он. Чишия кашляет — Господи, какой мерзкий привкус во рту, — покачивается на ногах, стирает прилипшие ко лбу волосы. — Давай потрахаемся, — произносит он. Нираги сокращает расстояние одним широким шагом, Чишия напрягается в лопатках, когда его руки сжимают плечи. Снова. Но теперь они ощущаются иначе. Сугуру наклоняется, влага на коже проводит дыхание прямо под позвоночник. — Вот это другой разговор, — громко шепчет он, и, быстрее, чем Чишия успевает отстраниться, его язык слизывает кровь у него под носом. Чишию передёргивает, словно его коснулся оголённый провод, руки выбрасываются вперёд, упираясь одной ладонью в рубашку, другой в оголённую расстёгнутыми пуговицами грудь. — Угх, — вырывается недовольное ворчание, и он брезгливо вытирает лицо. — Ещё раз так сделаешь, и больше никогда меня не увидишь. Губы Нираги растягиваются в обыденную мерзковатую улыбочку, когда он сыто щёлкает языком. Чишия смотрит в его глаза, чувствуя, как его окровавленные ладони пачкают светлую ткань худи. — Не будем терять время, —окрылённо напевает Нираги, очередной раз хватая его за запястье и таща уже внутрь. Чишия бегло оглядывается по сторонам. Большинство людей потеряло к ним интерес. Без драк неинтересно. — Надеюсь, у тебя есть всё необходимое. — Мы не делаем это в моём номере, — отрезает Чишия, следуя за ним без особого воодушевления. — Пойдём к тебе. Нираги не останавливается, но бросает на него настороженный взгляд. — Вообще-то, альфа должен привести омегу в своё жилище. — Вообще-то, альфа говорит омеге заткнуться и делать, как ему сказано. Ему претит каждое произнесённое слово, но отторжение омрачает внезапно обретённая решительность. Он должен покончить с этим. Всё, достаточно с него. Нираги хочет траха? Он его получит. И пусть только попробует после этого Чишию пальцем тронуть. Чишия ещё не решил, что сделает в таком случае... но что-то он точно сделает. Ну и блядство. Он ждёт активных протестов, истеричных высказываний и очередных попыток насильственного убеждения, но Нираги затихает и продолжает вести его к лестнице. Возможно, свойственный альфе тон воздействует на него сильнее, чем ожидалось. Сейчас Чишия принимает это как возможность для дальнейшего использования. Он дёргает рукой, Нираги отпускает. Лучше, чем могло быть. Номер встречает их темнотой, щелями в задвинутых занавесках и отчётливым душным запахом алкоголя. Чишия раньше здесь не был и задерживаться надолго не собирается, но оценивает обстановку на автомате. Освещённая столпом света, неряшливо заправленная кровать, с края свисают чёрные футболка и шорты, пустые бутылки разных форм и размеров и пепельница на тумбочке. В углу угрожающе возвышается снайперская винтовка. Почти полное соответствие его представлениям. Времени хватает на пару первичных взглядов, дверь захлопывается, щёлкает задвижка, и одно грубое движение спустя Чишия оказывается вдавлен в стену. Он успевает выбросить руку вверх и накрыть намеревающиеся прижаться к его губам губы чужие. — Ну уж нет. Ты этим языком микробов со всего Пляжа собрал. Мне этого добра не надо. Глаза Нираги над его пальцами сужаются. Он взмахивает головой, освобождаясь. — Тц. Ты такой зануда. Неудивительно, что у тебя никого нет. — Ты ведь понимаешь, что сейчас бросаешь камни в свой огород, а не мой? Нираги закатывает глаза, отходит от него и шагает к тумбочке. — Если бы я мог выбирать, я бы в жизни в твою сторону не посмотрел. — Презерватив не забудь, — наставляет Чишия, наблюдая, как он достаёт смазку из выдвижного ящика. — Под угрозой расстрела не буду трахаться с тобой, не предохраняясь. — Вот тебе реально не насрать? — повышает голос Нираги, морщится в плохо подавляемой злости, но раскапывает картонную коробочку и выдёргивает из неё резинку. — Мы в ёбаном Пограничье, и тебе не насрать на такие вещи? — Пограничье Пограничьем, а ЗППП никто не отменял, — отвечает Чишия, продолжая стоять на месте и прижиматься к обоям затылком. — Когда я выберусь отсюда, я планирую жить нормально. Нираги усмехается, и в этом жесте помимо очевидного презрения чувствуется и капля снисходительности, и Чишию это раздражает сильнее всего, что произошло сегодня. — Ты всё ещё уверен, что отсюда можно выбраться? — Нираги поворачивается к нему всем телом. — Что эта дыра — не финальная точка для наших жалких жизней? — Говори за свою жизнь. Есть вход, должен быть и выход. Нираги склоняет голову набок, проходится глазами по его телу с весёлым любопытством. — Считаешь себя главным героем? — спрашивает он. Чишия встречается с ним взглядом. — Которому всё по плечу и для которого не может не быть счастливого финала? — Я думал, мы пришли сюда ебаться, а не философский кружок организовывать, — прерывает его Чишия, ощущая, как у него начинает подгорать. — Теперь нетерпеливый? — Нираги складывает руки за спиной и ступает к нему, заслоняя и без того скверный источник света. — Быстрее начнём, быстрее закончим. — Поймав его в зону досягаемости, Чишия тянется и начинает дорасстёгивать пуговицы его рубашки. Нираги наблюдает с чрезмерно давящим на самообладание самодовольством, но долго оставаться неподвижным не может и наклоняется, прижимаясь к бледной шее губами. Чишия сжимает зубы чуть плотнее — воспоминания не приятные, но он и не рассчитывал, что удастся удержать Нираги от его тактильности. Он с этим справится. Это он переживёт. И не такое переживал. Последняя пуговица выскальзывает из петли, полы ткани расступаются, освобождая больше сантиметров голой кожи. Пальцы Чишии следуют дальше, обходят торс по сторонам, достигают спины и выцепляют бутылёк и презерватив, освобождая чужие руки. Нираги вытягивает, опирается о стены, рот скользит быстрее, губы захватывают кожу плотнее, язык ласкает влажнее. Чишия задирает голову, когда Нираги идёт выше, выцеловывая под челюстью, сдвигается к скуле, но ко рту больше не лезет. Чишия хочет выдать язвительный комментарий, что-то в духе «Послушная омежка», но не может выпотрошить из себя ни слова. Всё внимание его на исцарапанных до красноты ладонях, так близко к его телу, и он закрывает глаза, надеясь, что это утихомирит утяжелившееся сердце, беспокойно толкающееся в груди. Он понимает, что лишь усложняет им обоим задачу, но вид крови Нираги пробуждает в нём совсем уж первобытные чувства. А запах всё ещё забивает воздухоносные пути, не перебиваясь запахом крови собственной. Он не двигается, когда Нираги расстёгивает молнию его промокшего и липнувшего к телу худи. Лишь сжимает всё награбленное в руках, когда уверенные и становящиеся всё нетерпеливее движения смещаются ниже, зубы постукивают по выступающей ключице, но не вгрызаются сильнее. Широкие ладони поглаживают его грудь, ногти очерчивают линии до мурашек, пальцы сдавливают соски, и Чишия сглатывает, не зная, чего требовать — прекратить, потому что каждое прикосновение отвращает всё сильнее, или сделать что-то более стоящее, иначе они провозятся весь день. Как же это всё отвратительно. — Так не пойдёт, дорогой, — шепчет ему Нираги куда-то в плечо. Его рука резко опускается и сжимает пах Чишии, вынуждая издать писк удивления. — Чем ты меня ебать собираешься, если у тебя не встаёт? — Ничего не могу с собой поделать, — через силу отвечает Чишия, не обрадованный тем, насколько сиплым звучит голос. — Ты меня пиздец бесишь. — Ты меня тоже бесишь, но у меня на тебя стоит. — Ты неправильно бесишься. — Может, ты реально импотент какой-то? — размышляет Нираги, поглаживая его сквозь пляжные шорты, и Чишие приходится использовать всю свою уравновешенность, чтобы не оттолкнуть его. — Хотя рановато как-то. Тебе на диспансеризациях ничего не говорили? — Ты закроешь свой рот когда-нибудь? — срывается Чишия. Не зная, куда день предметы в руках, он запихивает их в карманы. — Чем больше ты выводишь меня из себя, тем больше я жалею, что я согласился. — Я думал, тебя это, наоборот, заводит, — произносит Нираги, интонация почти обиженная. — Ну, знаешь... эти наши стычки, разборки, мелкие ссоры... это не заставляет твою кровь закипать во всех смыслах? — Ну да, я охренеть как возбуждаюсь, когда меня пытаются утопить, чего ж ты сразу не попробовал? — огрызается Чишия, и воспоминания о забивающей лёгкие воде и остаточный вкус горечи в глотке делают его и без того не идеальное состояние ещё хуже. Господи, он пытается заняться сексом с Нираги, разве в этом деле хоть что-то может пройти нормально? Почему природа не может взять верх сейчас, единственный раз, и провести его по этому пути так, как предназначается альфе? Он почувствовал запах Нираги, он привлёк его, он с ним наедине, его поглаживания и поцелуи должны заводить, должны пробуждать те низменные инстинкты, свидетелем которых Чишия был бесчисленное количество раз, но не выходит, он не может заставить себя наслаждаться происходящим, ему липко, ему тошно, ему неприятно, он не хочет... — Я знаю, как извиниться... и заткнуться одновременно. Два в одном, — завораживающе бормочет Нираги, и, быстрее, чем Чишия успевает обработать очевидный намёк, оказывается на коленях. Чишия вздрагивает, зрачки расширяются. Он рефлекторно вцепляется ему в плечи, но тем лишь подбадривает его продолжать. Его очень напрягает близость лица Нираги с его членом. А Нираги подцепляет резинку шорт вместе с боксерами, ногти щекочут вертлужные впадины, и стягивает к лодыжкам. Чишия вжимается в стену плотно до давления в позвоночнике, покусывает нижнюю губу, смотрит сверху вниз, и даже мерзость от сырой одежды и волос отступает от ощущения резкой обнажённости. Вспышку уязвимости он пытается задушить особенно усиленно. Один лишь взгляд Нираги выводит его из равновесия. Боже, он действительно согласился на всё это? Нираги разглядывает его оценивающе, что-то прикидывая в своей голове, лёгкая ухмылка не покидает его лица, и тогда он обхватывает ладонью ствол и наклоняет голову, смыкая губы на кончике. Чишия напрягается, торсом подаётся назад, но руки Нираги уже сдавливают его бёдра, удерживая на месте. Не давая ему времени подышать, он заглатывает целиком едва ли реагирующий на происходящее орган и начинает самозабвенно водить языком по нижней стороне. Пальцы Чишии впиваются в голую кожу, когда он с плотно сжатыми зубами лицезреет, как самый ненавистный им человек в Пограничье захватывает под контроль части его тела. Столь нормальные действия воспринимаются совершенно чужеродно, и необъятное неприятие не допускает проникновения в мозг сигналов удовольствия или возбуждения. Когда Нираги начинает двигаться, Чишия закрывает глаза, лишь бы не видеть, ведь так сосредоточиться на ощущениях потенциально приятных гораздо проще. Расслабься, шепчет рассудок. Он наверняка знает, что делать, так почему бы не поддаться и не позволить себе наслаждаться? Тебе что, часто отсасывают? Это же не пытка, получай удовольствие в конце концов. Чишия пытается сообразить, что такое представить на чёрном фоне за веками, что может заставить уголёк в животе разгореться до нужного уровня, но не видит ничего, кроме сцен избиения, красных лазеров, пробивающих черепа, обхватывающих шею верёвок и забивающей ноздри воды. Нет, так только хуже. Он не издаёт ни звука, когда ощущает, как что-то маленькое и твёрдое чувствительно проходится по его вене, но испытывает напряжение. Необычно. Странно. Не неприятно. Штанга скользит по нему, надавливая на всё ещё мягкий член, и Чишия обнаруживает, что немного ёрзает, пытаясь подстроиться под движения языка, чтобы продлить эти ощущения. Вот так. Маленький, но прогресс. Без сомнений заметив реакцию, Нираги подставляется, рука отпускает более не пытающиеся сбежать ноги и обхватывает постепенно твердеющий ствол, обвивается пальцами и, слегка надавливая, имитирует фрикции, пока губы облюбовывают кончик. Лёгкое прикосновение зубов, Чишия вздрагивает. Вновь осторожное посасывание, Чишия убирает одну руку, чтобы облокотиться о стену. Ведь всё не так плохо. Тёплый плен приятен, и слюни не всегда такие уж отвратительные. А когда Нираги начинает массировать его яйца, Чишия чувствует близость к тому, чтобы поплыть. Дыхание медленно углубляется, участившийся пульс приобретает окраску более предвкушающую, а не тревожащую. Чишия слепляет веки плотнее, чтобы не позволить себе отвлечься, и, Боже, какое счастье, что Нираги наконец нашёл повод заткнуться. Ритм становится быстрее, кольца губ и рук плотнее, и нарастающее в паху щекочущее возбуждение формирует явную и правильную концепцию. А стоит представить, что именно эти истерзанные и окровавленные руки трогают его сейчас, и Чишия обнаруживает, что становится каменным. Когда Нираги отстраняется с вульгарным хлюпаньем, под конец обвив и отодвинув языком крайнюю плоть и надавив на уретру пирсингом, он не поднимается, а лишь поднимает голову, ожидания внимания. — Ну вот, всё не так плохо. — Чишия всё ещё упорно не смотрит, и Нираги вцепляется ему во внутренние стороны коленей ногтями, вынуждая вздрогнуть. — Иди сюда. Чишия не двигается, и Нираги приподнимается, обвивает за талию и тянет вниз. Глаза Шунтаро распахиваются, он рефлекторно хватается за его руки, но не препятствует, когда Нираги опускает их на пол и перешагивает его поднятые бёдра, чтобы усесться сверху. Чишия дискомфортно хрипит и ёрзает, чтобы устроиться удобнее, чужое тело давит на тело собственное весьма ощутимо. — Я сам или ты поможешь? — спрашивает Нираги, приподнимаясь, чтобы расстегнуть свои джинсы. Оказавшись с ним ближе, чем когда-либо, Чишия замирает, лицезрея, как сильно выпирает чужой член через одежду. Мысль о том, что Нираги так завёл отсос ему, вызывает тёплую дрожь по спинному мозгу. — Ладно, на что я вообще рассчитываю. — Ты меня принудил к этому, чему ты удивляешься, — не может не отреагировать на обвинение Чишия, одновременно пытаясь наладить связь между корой головного мозга и языком. — Ох, ну разумеется. — Нираги стягивает джинсы (трусов Чишия не наблюдает) и опирается о его хрупкое плечо, не без усилий освобождая длинные ноги от узкого материала. Пока он отвлекается на избавление от ботинок, Чишия пялится на их прижимающиеся друг другу стоящие члены и думает, насколько для Нираги всё было бы проще, если бы Вселенная решила поменять их местами. Никаких уговоров, никаких ожиданий — да и говорить не было бы необходимости, хватай кого хочешь, затаскивай в ближайший угол и бери, сколько душе угодно. Рождение Нираги омегой избавило мир от бесчисленного количества изнасилований, Чишия не имеет сомнений. Он запускает руку в карман, достаёт смазку и пихает ему без слов. Нираги принимает, но смотрит уничижительно. — Знаешь, не будь я так возбуждён, я был бы очень зол. Но меня всё ещё не покинуло желание набить тебе морду. — Я тебе ничего не обещал. Хочешь мой член — возьми его сам. И будь добр, захлопни рот до конца процесса. — Просто поразительно, как природа решила над тобой прикольнуться. Думаю, какую-нибудь премию по типу «Самый пассивный альфа тысячелетия» ты бы точно получил. Чишия всерьёз задумывается о том, чтобы его ударить. Сжать руку в кулак, замахнуться как следует, врезать по носу, чтобы ублюдок поперхнулся кровью. Надышаться ей и забыться в удовольствии. Но он лишь достаёт из другого кармана презерватив и надрывает блестящую бордовую упаковку. — Пожалуй, я не буду озвучивать, какой премии ты, по моему мнению, достоин. Нираги наблюдает из-под опущенных бровей, но не может противостоять реакции своего тела. Дыхание учащённое, высоко вздымающаяся грудь вспотела, руки слегка дрожат, действия дёрганы, когда он сбрасывает с себя рубашку и остаётся на Чишие совершенно обнажённым. А Чишия предпочитает терпеть мокрую худи, от которой спине ощутимо жарко, и спущенные шорты, лишь бы сохранить хоть часть того самообладания, которым хвастался ещё недавно. Он растягивает по члену резинку, вынужденный наблюдать, как Нираги с щелчком раскрывает тюбик смазки, выливает чуть вязкую, розовато-прозрачную субстанцию на свои пальцы. Почти что кровь, разбавленная водой. Разводит ноги шире, фактически усаживаясь своими коленями на колени Чишии и без промедления вставляет два пальца по костяшки себе в анус. Шунтаро вздрагивает от неожиданности того, насколько просто ему даётся это действие. Очевидно, что задница Нираги должна быть давно разработана если не другими альфами, то им самим, но лицезреть такую лёгкость и непринуждённость вживую весьма... специфично. — Выдай ещё одну эмоцию, и я удостоверюсь, что ты девственник, — не перестаёт трепаться Нираги, его ухмылка не искажается ни на миг, пока он самозабвенно растягивает себя, разглядывая лицо Чишии с таким выражением, словно хочет слизать с него все эти эмоции. — Я буду молиться, чтобы на следующей твоей игре, чтобы выжить, тебе пришлось отрезать себе язык. — Чишия выдыхает через нос, поддерживает зрительный контакт, чтобы не смотреть вниз, туда, откуда доносятся эти булькающие звуки. — А я готов поспорить, что тебе понравился мой язык. — Нираги высовывает его длинно по-змеиному, в тусклой комнате мягко поблёскивая пирсингом, но Чишия не купится на такое клише. — И не похож ты на того, кто проникновенно молится на коленях перед сном. — Если это обеспечит тебе скорейшую погибель и попадание в ад, я готов и потрудиться лишний раз. — Тогда себе скорее стоит становиться сатанистом, а не проповедником, эффективнее будет. — Спасибо за совет, обязательно учту. — Не за что, обращайся. Но это подождёт. А пока... Нираги достаёт пальцы и подаётся вниз, Чишия бесконтрольно пытается отстраниться, но некуда. Прилично весящее тело прижимает его к полу и стене, и он беспомощно сжимает руки в кулаки, когда Нираги обхватывает его член и направляет к себе, постепенно насаживаясь. Кончик упирается в сфинктер, Чишия обнаруживает, что задерживает дыхание, и проходит дальше через плен кольца мышц, Чишия выдыхает и слышит, как Нираги выдыхает над ним тоже. Покончив с прелюдиями, Сугуру опускается ему на бёдра, и Шунтаро прикусывает язык от неожиданной резкости теплоты и узкости, обхватившей его. Почти неосознанно он хватает его где-то в районе талии, но без сил отпихнуть. Сердце подпрыгивает почти до боли, а Нираги не даёт им времени привыкнуть и начинает двигаться, сначала размеренно и неспешно, отпуская его лишь на половину, но затянувшееся на долгие дни нетерпение и окончательно проявившая себя жажда быстро берут своё. Он изгибается, упирается Чишие в плечи и с низким животным звуком, чересчур смахивающим на собачий рык, дёргается на его члене вверх и вниз, выбивая из его лёгких воздух с каждым толчком. Ну и какое он не животное после всего это? — И всё же... что произошло? — неожиданно для обоих он начинает говорить сам. Шумно выдыхает и пытается проверить, насколько затемнён рассудок. Способен ли он всё ещё вести интеллектуальные разговоры? Нираги вопросительно поднимает напряжённые брови, рот приоткрыт. — Ты же был с кем-то другим, — дополняет Чишия после новой череды сладострастных судорог. В обычное время он за такие расспросы получил бы по морде, но они оба слишком потеряны, границы интимности более не действительны. Нираги задирает голову, одной рукой упирается в пол позади, смещает больше веса Чишие на ноги, пытаясь ускорить ритм. Положение с учётом разницы в росте не самое удобное. Он долго молчит, издавая лишь громкие порывистые вздохи и время от времени стоны, и Чишия уже не ждёт, когда он произносит по окончании очередного движения. — Агуни. Чишия не реагирует ни внешне, ни внутреннее. Слишком очевидно. Поразительно, если бы это было не так. — И что? Поругались? — Да не ругались мы, — с внезапно вернувшимся жаром возражает Нираги. Похоже, территория и вправду запретная. — Он был не тем, но он был. Так понятно? Почти. — Он и сейчас есть. — Однажды ты вернулся с игры, и я просто... почувствовал тебя. — Широко раскрытые глаза становятся ещё круглее, ещё чернее, ещё всепоглощающе, и Чишия понимает, что не может не смотреть в ответ. — Я не знаю, что именно в тебе поменялось, но... в ту ночь я понял, что больше не могу позволять прикасаться к себе никому другому. Я понял, что хочу только тебя. Бусинки пота блестят в тусклом свете, размашистые порывы становятся быстрее, слаженнее, чувствительнее, и Чишия издаёт подавленный полу-хрип, полу-стон, пальцы зарываются в мясо чужого тела, и Нираги сжимает его в ответ, лицом падает в изгиб шеи, резцами подцепляет кожу, совсем немного, но достаточно, чтобы у Чишии закружилась голова. Ощущения переполняют, как он переполняет другого человека; совершенно новые, так неправильно-правильные, от них хочется закрыться, спрятаться, зарыться в себе и пережить последствия в одиночестве, но Нираги везде. Жар его тела обволакивает изнутри и снаружи, сила его скачков сотрясает организм, и звук его прерывистого дыхания прямо в уши гипнотизирует. Чишия лишь старается не биться о стену затылком слишком сильно. Он словно снова тонет — тяжесть давит со всех сторон, кровь кипит, едва не прожигая сосуды, перед глазами чёрно-серые пятна. Он чувствует запах, чувствует, как Нираги хорошо, как он сжимается, как он шепчет неразбериху, и она звучит так громко, что оглушает и слов не разобрать. Чишия не может определить, сколько прошло времени, прежде чем ему удаётся выдавить из себя задушенное: — Ты меня... раздавишь... Он сомневается, что Нираги слышит и тем более слушает, но тот отрывается от вылизывания солёной от пота шеи и поднимает голову, чтобы взглянуть сверху вниз не соображающими от похоти глазами. — Если у тебя есть силы... проявить себя... у меня тут как раз... кровать неподалёку, — в перерывах между рывками проговаривает он, и снова эта широкая ослепляющая улыбка, как ни странно, возвращает разум Чишии на Землю. Нечто куда более знакомое, почти родное. — То, что альфа и должен делать, да? — без особого энтузиазма всё же произносит он, кривясь. Нираги усмехается и снова сближает их лица. — Наконец-то посмотрю на тебя в деле. Или правильнее... прочувствую. — Прикусывает за мочку уха и поднимается, с завидным успехом обращаясь с ногами. Чишия морщится, когда пустота и холод пола настигают его, но собирает силы в кулак и ступни и встаёт, стараясь не обращать внимание на неприятное сочетания мокрой липкости и неудовлетворённого возбуждения в животе. Нираги едва не бежит к кровати, и впервые в жизни Чишия рад его хватке на своём запястье. Соприкосновением кожа обжигает везде, и в мозг из ниоткуда выстреливает, поражая и пугая своими неожиданностью и смыслом, одна мысль. Господи, я так хочу кончить в него. Конечно, он этого не сделает. Чишия не собирается терять голову ни сейчас, ни здесь, нигде и никогда, но морок помешанности и не подавляемых препаратами целиком гормонов действует так заразительно. По мышцам проходит дрожь. Он не хочет этого. И в то же время хочет. До одури ужасна и прекрасна мысль заполнить этого отвратительного человека собой до предела, уничтожить его гордость и достоинство, сделать его своим, пометить его... Нираги падает на одеяло спиной, отпуская его, но Чишия покачивается и, не сумев удержаться, падает сверху, в последний момент выставив руки, чтобы не угодить ему в грудь носом. До невозможности длинные и до бессмысленности сопротивления сильные ноги тут же обвивают его талию и дёргают вперёд. Руки Чишии сгибаются в локтях, он шумно дышит Нираги в кадык, забираясь на матрас коленями. Не смотря ему в глаза, Чишия чувствует его взгляд настолько жгучий, словно он прощупывает его оголённые кости и внутренние органы. Жуть да и только. Чишия накрывает его губы ладонью. Тишину не нарушает и немо просит его о том же. Равномерным толчком входит в него быстрее, чем он успевает высказаться. Нираги напрягается, по лицевым мышцам проходит дрожь, сжимает его член почти до боли, но тут же расслабляется. Руками обвивает Чишию за шею, пятками подталкивает продолжать. Чишия снова в его плену, но уже лучше, чем было. Сжатое одеяло, порывистые движения, ласкающее щёку дыхание, крепкие объятия. Чишия старается меньше думать и больше делать — так несвойственно, но необходимо до безумия. Ему всё равно на мораль, ему всё равно на чувства, свои или чужие, ему всё равно на Пограничье, ему всё равно на реальный мир — всё, что его волнует в данный момент, всё, что имеет значение, это взять Нираги, словно от этого зависит его жизнь. Боже, неужели именно так это и ощущается? Пустой рассудок и голое желание, за которым ничего не кроется. Мимолётное удовлетворение без мыслей о последствиях. Забыть кто ты есть в погоне за быстротечной потребностью. Именно так и прожигают свои дни здесь, на Пляже. Чишия должен быть выше этого. И он будет. Завтра. А сегодня он вдалбливается в чужое податливое тело, не думая о том, кто под ним, закрывая глаза так плотно, что вместо темноты видит свет, и, быстрее, чем успевает остановить себя, он наклоняется и слепо вцепляется зубами в изгиб чужой (совершенно чужой) шеи, сжимает так сильно, словно намеревается вырвать клок плоти. Нираги встряхивает, едва не скидывая Чишию, и он вопит; его ногти, словно орлиные когти, впиваются в спину между лопатками, но Чишия не отпускает, не разжимает зубы, пока поверхностные ткани не рвутся и кровь не заполняет дно рта мелкой струёй. Он окунает в неё язык, позволяет ей стекать в горло тёплым солёным потоком, и это ощущается так естественно, словно его ежевечерний ужин. Он знает, что вкусовые рецепторы дополняют обонятельные, и это дурманит и без того смещённый на иную орбиту разум. Нираги ничего не стоит одним сильным движением сменить положение и раздавить его, но он этого не делает. Лишь вжимается в него сильнее, позволяя Чишие брать всё, что он хочет. Сомнений не остаётся. Его истинная натура, проявлению которой способствовала кровь — и не абы какая, а кровь Нираги, — наконец взяла вверх. И он позволил этому случиться. Он просыпается ближе к рассвету, закрытые шторы скрывают тусклую бесцветную полосу над горизонтом, и долго лежит на боку, не отрывая взгляда от тонкой линии света на тёмном полу, пока в глазах не начинает рябеть. Он не слышит и не ощущает колыхание дыхания Нираги, но чувствует голой, хоть и прикрытой одеялом кожей спины его плотное, явственное присутствие, его тяжесть на другой стороне небольшой кровати. Неестественная, непривычная сущность. Чишия медленно поднимается, одеяло сползает с плеч. Поворачивает голову и долго смотрит в затылок отвернувшегося от него Нираги. Рассчитанное на одного человека одеяло прикрывает только нижнюю часть его тела, и Чишия рассматривает мышцы его спины, хоть фокус то и дело смещается выше, к огромной круглой гематоме. От её вида, от сочности её окраса, от осознания того, что её оставил он сам, живот скручивается отвращением. Где заканчивается отвращение к Нираги и начинается отвращение к себе определить сложно. Царапины на своей спине саднят, но уже не пульсируют, липкие корки раздражают. Мышцы торса и ног ноют, и он старается отвлечься на физические ощущения, чтобы не задумываться о других. Его прагматичная составляющая выдыхает с облегчением. Он не сделал ничего для себя травмирующего, лишь избавился от одного из препятствий на пути к своей цели. И это было... не так уж сложно. Однако иная сторона, непрестанно булькающая под первой, источает гложущее осознание, что в этой игре он всё же проиграл.