Доложить!

***

      Тяжёлые железные двери с грохотом захлопываются перед носом Нила. Скрежет платформы отдаётся щекотанием в животе и ощущением, как будто вместе с ней внутренности Нила также ухают вниз. Мелькание красной лампы бьёт по глазам, заставляя поморщиться. Нил заводит руку за голову и, кое-как нащупывая холодную застёжку, с силой надавливает на неё. Щелчок теряется за предупреждающим писком о том, что кто-то спустился в бункер с поверхности.       Нил быстро стягивает с лица респиратор, когда платформа с грохотом ударяется об стопоры. Он промаргивается, чтобы привыкнуть к тусклому свету, зажимает нос и начинает дуть, избавляясь от заложенности в ушах. Эти чёртовы перепады давления. За год в бункере Нил до сих пор не может привыкнуть к ним.       Как только к нему возвращается возможность слышать, Нил различает грузные шаги за металлической дверью. Следом раздаётся лязг ключей, и створка, расположенная чуть выше его лица, отодвигается. Знакомые строгие глаза дежурного впиваются в Нила, и он, сжимая в руках респиратор, ждёт, когда тот закончит сканирование.       — Нил Джостен, — сухо сообщает мужчина по ту сторону двери. Нил пытался не запоминать имя этого вредного старика, ведь в его голове и так достаточно информации, которая куда важнее, чем это. Но мистер Риманн тут всегда. Не запомнить его ворчание и попытки огрызаться на Нила невозможно.       Створка захлопывается. Нил делает глубокий вздох и, приподнимая глаза к бесконечно высокому потолку, тихо фыркает. Мысленно считает до пяти, после чего делает привычный широкий шаг в сторону, прежде чем дверь распахивается, чуть ли не задевая его ноги.       — Задержался, — продолжает Риманн, пока Нил, спешно кивая, спрыгивает с платформы за порог.       Дверь за ним с таким же шумом закрывается. Нил, помимо ворчания дежурного, различает и затхлый, тошнотворный запах, исходящий от того. Быстро зыркает в сторону, чтобы заметить, что движения Риманна кажутся более скованными, чем были, когда Нил покидал бункер. Что ж, видимо, старикан близится к своей кончине. Наверное, радостно умереть своей смертью, а не от того, что тебя перегрызли монстры за пределами бункера. Хочется верить, что вскоре с этим чувством столкнутся все.       — Почему задержался? — грубо спрашивает Риманн, толкая Нила в плечо, и кивает на защитный костюм, напоминая, что пора раздеться.       — По приказу генерала Миньярда должен был найти кое-что, — сухо сообщает Нил, начиная стягивать с себя одежду, чтобы закинуть её в любезно предоставленный бак. После его костюм отправят на обеззараживание, а самого Нила закинут намываться, наивно полагая, что это поможет избавиться от спор монстров. — Нашёл дальше, чем предполагал.       Встречаясь с потускневшими от возраста глазами, Нил пробегается взглядом по дряхлой коже, замечая множество глубоких морщин. Отчего-то старость этого вредного мужчины отзывается в груди теплом. Наверное, причина в том, что за последние двенадцать лет, с момента, как на мир стали нападать мутанты, было почти невозможно отследить, как естественно стареют люди. Кто-то умирал намного раньше, кто-то выглядел стариком в свои молодые годы. А этот и соответствует своему возрасту, и даже постепенно за год превращался в старика на глазах у Нила.       — Думали отправлять за тобой, — Риманн выхватывает из рук Нила костюм, чтобы быстро затолкать его в бак, куда следом направляются и его перчатки.       — Генерал Миньярд не стал бы разбрасываться людьми ради меня, — Нил поджимает губы, пока Риманн слишком резво начинает стучать по его телу, охлопывая. Выуживая из кармана Нила свёрнутую, помятую тетрадь, пихает её ему в грудь, и только когда проверяет каждый сантиметр, кивает. — Могу идти?       Нил видит, как тот сбивается. Замечает, как грузно опадают на тусклые глаза поседевшие брови, как подрагивают сухие губы, прежде чем Риманн тихо, без привычной надменной строгости спрашивает:       — Как там сейчас?       — На улице зима, — выдыхает Нил, бросая взгляд в сторону, словно надеясь столкнуться с окном. С окном, за которым во всю бушует пурга, где сверкает колючий снег и гнутся голые деревья от ледяного ветра. Та самая картина, которую Нил наблюдал пару дней, затаившись в заброшенном доме. Такая непогода — одна из причин, из-за которой пришлось задержаться. — Снег идёт. Опасно сейчас там, монстры пользуются малейшей заминкой.       Нил успевает заметить, как потухает тепло в старых глазах. Видит, как лицо Риманна вновь разглаживается и брови изгибаются до злобных дуг, словно Нил виноват во всём случившемся.       — Иди. Ждут тебя с докладом.       Нил ведёт плечом, стараясь скинуть с себя ощущение колючего взгляда, который преследует его до самой санитарной комнаты. Он знает, что этот вредный старик зол не на него, но отчего-то всё равно хочется вернуться и огрызнуться, запретить расспрашивать, если нет никакого желания слышать правду. Нил понимает, что таких, как Риманн, здесь, в бункере номер десять, целая куча, и если он будет так остро реагировать на каждое разочарование, то пора прекращать быть разведчиком.       Перехватывая тряпку, Нил начинает остервенело тереть кожу, чтобы избавиться от ощущения злобного взгляда, бесполезно оттереть себя от спор, которые, вероятно, даже не попали под костюм, потому что он чертов счастливчик и почти не сталкивался с монстрами во время вылазки. Наверное, именно поэтому его определили в разведчики — потому что ему удавалось возвращаться целым и невредимым всякий раз, когда он отправлялся за контрабандой. Единственный, кому он вечно попадался, был генерал Миньярд, который всё грозился пристрелить его в иной раз, когда Нил выйдет без спроса из бункера. Тот угрожал ему, обещал лишить пропитания, если Нил не сознается о своих тайных проходах. Но всё это оказалось пустым, когда Миньярд объявил о других условиях — Нил может шляться наружу сколько захочет, раз такой живучий, но будет обязан выполнять поручения самого генерала, то есть его.       И вот теперь, наверное, целых восемь месяцев, Нил — стратегически важная персона, как обзывает его Эндрю, когда в очередной раз зовёт в свой кабинет. Тот даже закрывает глаза на то, что Нил таскает для жителей бункера вещички из прошлого. Потому что генерал Миньярд сразу же перенаправляет их на обеззараживание, да и сам пристрастился просить Нила достать для него что-нибудь.       Нил не против. Ведь значит это то, что пока он избежал пули в лоб, ему позволено выбираться из бункера, можно продолжать связывать жителей с верхом, и он продолжит ходить в кабинет генерала. Конечно, для отчётности, для того, чтобы принести его гостинцы, для того, чтобы тот напомнил, что Нил безрассудный идиот. И, конечно, для того, чтобы остаться с ним на несколько часов в тишине.       При мысли, что тот не то чтобы не выгоняет Нила, а даже порою просит остаться сам, на губах вырастает улыбка. Спешно оттираясь, Нил отбрасывает терзающие мысли куда подальше, смывает их прохладной водой и наблюдает, как они медленно стекают в слив.       Не дожидаясь, когда обсохнет, он переодевается и спешит по знакомому коридору. Под стук увесистых ботинок, под скрипы тяжёлых дверей Нил думает о том, что скажет генералу при этой встрече, размышляет, какое выражение лица покажется в этот раз. И как Эндрю отреагирует на то, что Нилу удалось достать по его просьбе.       Только когда оказывается прямо перед кабинетом Эндрю, Нил понимает, что улыбается. Любой бы, кто взглянул на него сейчас, вероятно, решил бы, что он не дружит с головой. Но плевать, если честно. Давно уже стало известно, что генерал прощает всякие оплошности ему. Стало ясно это ещё тогда, когда его — известного контрабандиста — вместо того, чтобы наказать, вдруг возвели в должности, столь близкой к генералу. В должность, которой официально не было до тех пор.       Ради приличия Нил стучит. Пару раз, резво, сильно, отчего неприятно саднит костяшки. Но ответа не дожидается и просто толкает незапертую дверь, ощущая, как слегка трясёт от нетерпеливости. Скажи ему год назад, что он будет влетать к кому-то так быстро, будет спешить поскорее оказаться рядом, Нил бы рассмеялся и долго бы ещё приговаривал, что для того, кто имени-то своего настоящего не знает, это просто роскошь. Да Нил в живых-то не собирался оставаться так долго.       Кабинет Эндрю встречает его пустотой, которая тут же царапает грудь, поднимая волну из тревоги вперемешку с разочарованием. Поджимая губы, Нил проходит внутрь и сканирует помещение взглядом, стараясь унять гудящую мысль о том, что Эндрю редко покидает свой кабинет. Предпочитает скидывать все обязанности на подчинённых и являться только в самых крайних случаях.       — Ты опоздал, — плечи Нила опускаются, когда он различает скрипучий голос позади. Собирается обернуться, прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку, но сбивается, чувствуя грубый толчок в спину.       — Пришлось побегать, чтобы найти то, что просили, — Нил вздрагивает от резкого хлопка дверью, от почти гневных ударов ботинок Эндрю об пол и от того, как ловко тот разворачивает его к себе лицом.       Взгляд Эндрю вечно колючий, злой, заострённый на концах. Не меняющийся даже в моменты, когда всё вокруг стихает, когда он просто молча смотрит на Нила с другого конца кабинета. И сейчас всего лишь на мгновение Нил хочет думать, что замечает, как на дне тёмных глаз проблёскивает что-то новое, чуточку нежное. Но ещё один удар в плечо сбивает все мысли, а после строгий голос укалывает где-то в груди:       — Доложить.       Нил закусывает губу, чувствуя, как шершавая рука Эндрю будто бы невзначай проходится по его бедру, прежде чем тот ещё раз пихает его и вжимает в стол.       — На улице зима, — прочищая горло, начинает Нил, сосредотачиваясь на том, как слегка проблёскивают тёмные глаза Эндрю в тусклом свете ламп. — Холодно, снег почти не прекращает идти. Возле бункера номер десять монстров почти не наблюдается. Всё ещё встречаются люди, которые живут на поверхности. Звёзды всё такие же красивые, а всё остальное ужасно.       Взгляд Эндрю заметно меркнет, когда он смотрит словно куда-то сквозь Нила. Губы его крепко поджимаются и дёргаются в уголках, но даже в этом напряжении Нил позорно находит что-то очаровательное, отчего склоняет голову, чтобы рассмотреть получше.       — Я нашёл, — шепчет Нил, ныряя рукой под пояс штанов, чтобы достать оттуда завёрнутый в ткань квадратик. — Как вы просили, генерал Миньярд.       Одно удовольствие — смотреть на то, как разглаживается лицо Эндрю, как в глазах разливается что-то светлое, будто бы поглощённый разом весь свет в этом маленьком тёмном кабинете. Брови Эндрю резво встречаются на переносице, пока он, проезжаясь пальцами по своей груди, тянется к подарку.       Нил прикусывает губу, отводя глаза в сторону, чтобы не смущать Эндрю взглядом. Чтобы сделать вид, что не замечает то, как дрожат пальцы того, что видит, как подпрыгивает кадык Эндрю. Знает Нил, как желал его Эндрю — диск с музыкой для магнитофона, который Нил когда-то давно приволок сюда. Тот, который молчит невесть сколько, даже не подозревая, как сильно желает Эндрю, чтобы он наконец ожил. Эндрю не говорил этого прямо, но Нил проводит слишком много времени в его кабинете, чтобы заметить и расшифровать все те тоскливые взгляды, которые тот кидает на аппарат.       — Он поцарапанный, но, надеюсь, работает, — продолжает Нил, краем глаза наблюдая за тем, как Эндрю отшатывается от него и принимается распаковывать диск. — И кто поёт, понятия не имею. Есть ли там слова вообще.       Эндрю шикает, зыркает на него расфокусированным взглядом и снова возвращается к подарку. Достаёт серебряный диск и принимается вертеть его, пуская по комнате игривые блики, что легко погибают, когда ударяются об стены.       И сейчас, без своей привычной угрюмой мины, без нахмуренных бровей и поджатых губ, Эндрю выглядит очаровательно. Изредка Нилу удаётся разглядеть на его лице спокойствие, с трудом может осознать, что перед ним человек, который, наверное, совсем ненамного старше него. Эндрю тот самый тип, который стареет стремительнее, выглядит куда более взросло для своего возраста. В глазах его таятся залежи боли, в морщинках залегают все мучения, которые ему пришлось пережить. Эндрю не единственный, кто настрадался за эти годы, но он единственный, о ком Нил желает разузнать. Нил ловит каждую крупицу истории Эндрю, чтобы трепетно сложить у себя под сердцем.       Всё это ужасная идея — проведённое время с генералом, привязанность к нему и этот трепет, который порхает в груди Нила при взгляде на едва различимое счастье на вечно угрюмом лице. Это отвратительная, обречённая идея, но противиться ей Нил отчего-то не хочет.       Потрескавшаяся пластмассовая упаковка летит куда-то в сторону, окончательно разбиваясь с грохотом об пол. А Эндрю сосредотачивается на диске. Он трепетно, аккуратно держит его в своих пальцах и, кажется, даже не дышит в его сторону. Нил тоже задерживает дыхание, словно боясь упустить каждый восторженный выдох, что застревает на приоткрытых губах Эндрю, будто бы переживая, что пропустит, как тот улыбнётся. Что, наверное, невозможно, но Нил довольствуется и лучиками морщинок, что расходятся под смягчёнными глазами Эндрю.       Нил не двигается. Сжимает край стола пальцами и впечатывает бёдра, будто пытаясь слиться с ним воедино, пока Эндрю оказывается рядом с магнитофоном. Ткань, что так бережно прятала их сокровище, оказывается на полу. Эндрю на мгновение осекается, замирая с диском в руках. Пальцы его, потрескавшиеся настолько, что во всю покрыты глубокими расщелинами из ранок, заметно подрагивают. Словно от холода, как у Нила там, на поверхности, когда он впервые нашёл этот диск и также трепетно держал в руках, ища, куда спрятать, как бы не поцарапать сильнее и как в целости донести его до Эндрю.       Эндрю зыркает на него. Вероятно, приказывая отвернуться, но Нил лишь на мгновение тупит взгляд и тут же возвращает на напряжённую спину Эндрю, понимая, что не смеет упустить ни единого момента. Щелчок и лёгкий хлопок, когда диск наконец оказывается внутри. Раздаётся скрежет, неприятный писк, но ни он, ни Эндрю не сдвигается.       Нил закусывает губу, наблюдая, как мрачнеет лицо Эндрю, когда он вновь несколько раз тыкает на кнопку, но в ответ аппарат только жалобно трещит. Нил отталкивается от стола, замечая, как в глазах Эндрю зарождается буря из злости и обиды, которая вот-вот выплеснется. Не криком, не ударом. А давящей тишиной, больше ни одним выроненным словом за весь день. Возможно, Эндрю его даже не выгонит. Но будет смотреть в никуда и молчать. Разочарованный и разбитый.       Нил оказывается рядом быстрее, чем тот успевает утонуть в обиде. Достаёт диск и, переворачивая его другой стороной, вновь отправляет в отсек. Закусывает губу, несколько мгновений вспоминая, как это делал один мужчина, которого Нилу довелось однажды встретить на своём пути. В его доме Нил и нашёл этот диск. К сожалению, тот, вероятно, уже мёртв. Потому что дом его оказался пустым, и все излюбленные им вещи оставлены. Нил знал его всего несколько дней, но этого хватило, чтобы понять — он ни за что не распрощался бы с ними просто так.       Нил чувствует на себе колючий взгляд Эндрю, от которого по коже пробегаются мурашки, как от ледяного наружного ветра. Прикрывая глаза, Нил мысленно просит, прежде чем опустить палец на сломанную кнопку и с силой надавить.       Новый звук раздаётся от аппарата. Всё замирает, прежде чем музыка, пускай и с помехами, наполняет собой кабинет. Незнакомая, красивая, чересчур медленная и скрипучая, но как только Нил улавливает едва слышный довольный выдох рядом, он опускает плечи и вздыхает.       Взгляд Эндрю встречает его сразу же, как только Нил осмеливается взглянуть на его лицо. Чтобы разглядеть удовольствие, чтобы проследить за тем, как всякий намёк на напряжение растворится в морщинках Эндрю, как тот привычно приоткроет губы, на которых будут плясать безуспешно скрываемые восторженные выдохи.       — Значит, — тихо начинает Эндрю. Голос его глохнет за набирающей обороты музыкой. — Снег там идёт. Зима.       — Настоящая пурга. Такую, я помню, видел, когда совсем ребёнком был, — проговаривает Нил, наблюдая, как Эндрю едва уловимо кивает и присаживается на край стола.       — Помнишь, — фыркает Эндрю и прикрывает глаза, пока Нил с упоением наблюдает, как на шее того выступают мурашки. — Всё меньше помню. Как холодно. Как музыка звучит. Как было. Каково это — быть человеком, как раньше.       Нил выдыхает и отводит глаза к магнитофону, пока в груди начинает тянуть. То ли от того, как грубо звучит Эндрю, то ли от согласия, что воспоминания медленно стираются. Спроси его, что было двенадцать лет назад, как выглядела его мама, как его зовут на самом деле — Нил не ответит. Но едва уловимые вспышки, такие как пурга в его детстве, всё ещё вынуждают верить, что когда-то было иначе, что апокалипсис был не всегда.       — Как быть человеком, никто не помнит, — проговаривает Нил, едва заставляя тяжёлый язык двигаться. — Иначе всё теперь.       — А ты помнишь, каково быть человеком?       Нил переводит взгляд на Эндрю, что смотрит на него сквозь щёлочки прикрытых глаз. Странный вопрос, думает Нил, но отчего-то хочется ответить Эндрю. И плевать даже на то, что Нил понятия не имеет, что значит быть человеком, плевать, если рано или поздно Эндрю поймёт, что знает он не больше его самого. Хотя, наверное, Эндрю известно чуточку больше, раз к своим годам он занял пост генерала бункера. Тогда к чему же так много вопросов?       — Нет, — вместо всего признаётся Нил. Хотелось наврать, сказать, что он знает, что научит Эндрю жить, но колючий взгляд отчего-то выбил из него слова быстрее, чем Нил успел подумать. — Не знаю. И вы не знаете, генерал Миньярд. Ужасно, когда мир рушится, а ты всего лишь ребёнок, да?       Мелодия с щелчком сменяется, как и выражение лица Эндрю. Тот выпрямляется и открывает глаза, впиваясь непонятным взглядом в Нила. Приходится поёжиться, запустить пальцы под длинные рукава кофты, чтобы скрыть резко пробежавшуюся по спине дрожь. Эндрю хмыкает, вновь прищуривается и выдыхает:       — Ты опоздал, — напоминает он и, поднимая руку, манит Нила к себе.       Нил сглатывает, чувствуя, как к груди поднимается вихрь. Пурга, как и та, что бушует на улице, как в такт активной музыке начинает стучать его сердце. Считал он, что сегодня не удостоится ни редких поцелуев от генерала Миньярда, ни его рук на себе. Разозлил, вернулся поздно. Но, вероятно, принесённый диск всё же задобрил Эндрю. Нилу приходится задержать дыхание, чтобы не пискнуть, когда Эндрю обхватывает его за плечо и дёргает на себя.       — Искал, — шепчет Нил, приоткрывая губы, когда чувствует, как горячее дыхание Эндрю проскальзывает по его рту.       — Не смей больше, — бормочет Эндрю, словно издевательски щекоча его губы своими, но так и не целует его.       — Идёмте со мной в следующий раз.       Эндрю хватает Нила за воротник и, зыркая ему в глаза, замирает. Нил выпускает сбитый выдох, чувствуя, как невыносимо становится держаться. Как тяжко ждать позволения, прежде чем поцеловать его. Знает ведь, что хрупко всё это — одно неверное действие, и на голове Эндрю вновь окажется фуражка, которая постоянно стирает собой образ Эндрю, знакомый только Нилу, и являет фигуру злобного генерала.       Эндрю не отвечает, лишь горячо выдыхает в приоткрытые губы Нила, прежде чем впиться в них поцелуем. Ни капли нежности в его движениях, но отчего-то Нил всё равно задыхается. От жара, от чувства, как ледяные мурашки проходятся по его коже и разливаются теплом в животе. Дрожит от наглого языка, что сразу проскальзывает внутрь рта, от крепко сжатых пальцах на его воротнике. Нил позволяет себя немного навалиться на напряжённое тело Эндрю и неприятно ударяется костяшками об край стола.       Шипение стирается за судорожным выдохом Эндрю, который тут же его проглатывает, пока Нил сосредотачивается, как второй рукой тот проскальзывает по его спине. Нилу хватает всего небольшого надавливания кончиками пальцев в области лопаток, чтобы ноги ослабли. Наваливается, вжимая Эндрю в стол, хватается за край, впиваясь ногтями, и разрывает поцелуй, когда чувствует, как начинает кружиться голова.       Нил улавливает недовольное кряхтение со стороны Эндрю, но теряется оно в гулком сглатывании, когда Нил перемещается губами к линии острой челюсти. Проходится, едва касаясь, переживая, что в любой момент Эндрю разобьётся и остановит всё. Как бывало множество раз. Поцелуи и резво скачущие по оголённой коже руки — вот их максимум.       Эндрю на удивление не отталкивает и склоняет голову в сторону, словно давая Нилу позволение, чем тот незамедлительно пользуется. Проскальзывая кончиком языка по шее, Нил слышит, как Эндрю сбивается в дыхании, как надрывный звук срывается с его губ, и чувствует себя смелее. Нил целует ниже и ниже, пока пальцы Эндрю надавливают на его спину, словно пытаясь вжать их тела плотнее. Нил не против, нисколечко. Особенно когда замечает, как раздвигаются бёдра Эндрю.       Нил издаёт стыдливый скулёж, когда впечатывается пахом в пах напротив. Чувствует, как внизу живота завязывается узел, как жар из груди резво перемещается туда, начиная пульсировать. И как никогда раньше хочется, чтобы Эндрю остановил, чтобы оторвал его лицо от своей шеи, надел фуражку и приказал ему возвращаться.       Но вместо всего этого Эндрю обхватывает талию Нила ногой и вжимает в себе сильнее, перемещая одну руку на его волосы. Нил чувствует, как дрожат пальцы того, когда он дёргает его за пряди. Ощущает, как собственный стон застревает в разгорячённой груди и как невыносимо тяжело оказывается оторваться от шеи Эндрю, чтобы поднять на него глаза. Приходится проморгаться, чтобы чётко разглядеть слегка покрасневшее лицо, чтобы не упустить то, как темнеют глаза Эндрю и как краснеют его покусанные губы.       Такого Эндрю Нил видал единожды. После этого тяжёлая дверь почти врезалась ему в нос, и ещё долго Эндрю не задерживался с ним надолго наедине. И потому сейчас Нил сглатывает и сдерживает выдох, стараясь подавить его в глотке. Ждёт, когда Эндрю вновь остановит его, когда скажет, чтобы он проваливал.       Толчок в грудь. Сильный и грубый, от которого Нил отлетает назад и едва остаётся в вертикальном положении. Открывает рот, чтобы сообщить, что он понял приказ, но Эндрю затыкает его ещё одним злобным, кусающимся поцелуем, отвлекая от того, как толкает Нила дальше и дальше.       Скрип дивана теряется за удивлённым выдохом, за тихим, сбитым стоном напротив губ Нила. Пружины под спиной кажутся неудобными всего на мгновение, прежде чем Эндрю взбирается на Нила и придавливает его всем своим весом к дивану. Нил уже не уверен, старая ли мебель так жалобно скрипит, или это он и его стоны, что неугомонно вырываются наружу вслед за движениями бёдер Эндрю.       Нил хватается. За бортик дивана, за подлокотник, за собственную одежду. Не может найти места своим рукам и старается поспевать за бешеными поцелуями Эндрю, что вновь и вновь атакует его рот.       Всхлип, скрип дивана и огонь, что клубами расходится в животе, пока голова Нила окончательно пустеет и начинает кружиться от каждого движения Эндрю. Такое впервые — его отчаяние, нетерпеливые звуки и грубые руки, что начинают спешно стягивать с Нила одежду. Слишком резво, без капли нежности, отчего ткань пару раз больно проезжается по коже, заставляя Нила шипеть. Но жаловаться он не смеет. Не тогда, когда чувствует горячий язык, что проезжается по его. Не тогда, когда Эндрю стягивает с себя свою военную форму, почти в мгновение оказываясь полностью нагим.       Нил не успевает. Ни отвечать на поцелуи, ни касаться Эндрю, ни осознавать, что происходит. Лишь поспевает стонать, изгибаться и позволять Эндрю делать всё, что тот захочет. Слепо следовать за каждым его движением, отвлекаться на любой звук и ловить чужие судорожные стоны саднящими губами.       — Я не знаю, — не думая, выдыхает Нил, когда Эндрю выпрямляется, давая перевести дыхание. Чего не знает — непонятно. Нил сглатывает, делает медленный выдох и собирает мысли по кусочкам, прежде чем добраться до нужной. — Не знаю, что должен делать. Вы знаете, генерал Миньярд? Научите меня…       Эндрю надавливает большим пальцем под подбородком Нила, вынуждая его задрать голову и тяжело сглотнуть вязкую слюну. Нил старается смотреть в глаза Эндрю, не зыркать на обнажённое бледное тело, накаченное и крепкое в плечах и груди. Чтобы не фокусироваться на сильных руках, что так легко пригвоздили его к дивану. Нил убеждает себя, что наблюдать за тем, как сверкают замасленные глаза, как на дне их расплёскивается незнакомое до этого желание, куда интереснее. Отчасти он себе даже не врёт.       — Ужасно, — едва слышно шепчет Эндрю, склоняясь над лицом Нила, прежде чем надавить костяшками на его губы. — Когда мир рушится, а ты всего лишь ребёнок.       Нил пропускает и смысл сказанной фразы, и то, как ловко заполняется его рот пальцами Эндрю, что тут же слегка надавливает на язык. Распахивая глаза, Нил слегка давится, но, втягивая щёки, не намеревается отпускать Эндрю. Проводя языком по шершавым пальцам, по глубоким ранкам, Нил старательно собирает понимание — кажется, ни один из них понятия не имеет, что нужно делать. Потому остаётся только доверчиво смотреть в глаза Эндрю и судорожно дышать, держа во рту чужие пальцы.       Секс — та сфера жизни, которую Нил упустил в виду чёртова апокалипсиса и желания выжить, а не испытать что-то, о чём талдычат парочки. До недавних пор Нил плевался, уверяя, что в нынешней обстановке нет времени на чувства, привязанность и прочее. Секс — как способ продолжить человеческий род, а не попытка получить удовольствие. Но эти установки постепенно рушились одна за другой, каждый раз, когда он оставался с Эндрю наедине. Касаться кого-то, сосать чьи-то пальцы, желать трогать и трогать и трогать, пока внизу живота пульсирует возбуждение, которое известно Нилу только как естественная реакция молодого организма, — дикость. Но прекращать он не собирается. Надеется, что Эндрю тоже.       Нил разваливается на диване, поднимает руки по бёдрам Эндрю, пробегаясь невесомо самыми кончиками пальцев, чтобы с удовольствием заметить, как бледная кожа начинает быть похожей на плохо покрашенные шершавые стены в коридорах. Глаза Эндрю становятся глубже и темнее, как то прекрасное небо снаружи, которым Нил не устаёт любоваться.       Рука Эндрю, скользящая по его груди, кажется невыносимо горячей, а пальцы во рту уже привычны, и нет никакого желания выпускать их из своих губ. Но когда Эндрю зыркает на него, приходится исполнять приказ, как и всегда, ведь Эндрю его генерал.       Нил замечает, как Эндрю заводит руку за спину и напрягается, приподнимаясь на коленях, пока шершавая рука его крепко, больно вжимается в грудь, выбивая задушенный звук. Стеклянные глаза Эндрю закатываются, зубы впиваются в губу так сильно, что Нилу хочется приподняться и втянуть его в поцелуй, лишь бы тот не терзал себя так сильно. Но его продолжают вжимать в диван. И дело, быть может, не в сильных руках Эндрю, а в пленительной картине: судорожно раздутые ноздри, покрасневшая шея и грудь, вытянутые в напряжённую струну плечи и желающие глаза, от которых Нил вздрагивает и заходится стоном в унисон с Эндрю.       Нил поднимает дрожащие руки и, аккуратно касаясь плеч Эндрю, начинает вести пальцами по бледной коже, наблюдая, как за каждым его движением появляется россыпь мурашек. Эндрю склоняется, проезжаясь членом по паху Нила, оставляя влажный след, отчего Нил на секунду теряется и забывает, как нужно дышать.       Отрезвляет только выросшая перед глазами накаченная грудь Эндрю, на которой Нил тоскливо замечает несколько глубоких шрамов. Таких же, коими украшено его тело, но отчего-то видеть их на коже Эндрю невыносимо. Приподнимается, складывает губы в трубочку и дует на ключицу, заставляя Эндрю крупно вздрогнуть и разразиться стоном вперемешку с шипением.       Нил улавливает предупреждение в крепко сжатой на затылке хватке, отчего усмехается и, поднимая глаза к сосредоточенному лицу Эндрю, прижимается губами к его груди. Свободной рукой скользит по напряжённой спине, пока губами исследует каждый шрам, на который тут же возникает вопрос — откуда и кто посмел оставить.       Эндрю издаёт задушенный вздох, продолжая двигать рукой позади себя. Грудь его быстро вздымается, пока Нил продолжает исследовать разгорячённую кожу невесомыми поцелуями. Член Эндрю то и дело трётся об его, напоминая, что пожар, клубящийся внутри, никуда не девается, только расходится волнами по телу, вынуждая Нила скулить от каждого движения.       Сглатывая вязкую слюну, Нил едва успевает коснуться языком плеч Эндрю, когда тот оттягивает его за волосы от себя и выпрямляется. Возбуждённые глаза тут же окутывают Нила в плотное горячее одеяло, которым он так пытался согреться там, снаружи. Воздух в кабинете в мгновение теряется и находится только в приоткрытых губах Эндрю.       Поцелуй его сбивчивый, всё такой же грубый, но теперь такой тягучий, что Нил чувствует, как расплывается точно так же. Эндрю приподнимается, лишая Нила тепла, отчего приходится протестующе прохныкать. Но его просьба разбивается об чужие зубы, что сжимаются на нижней губе, и на ощущении, как крепкая рука Эндрю хватается за его член.       Нил напрягается, слыша, как судорожно и хрипло звучит его дыхание, пока он кое-как различает, как резво сводит Эндрю свои брови к переносице. Громкий стон срывается с губ, когда зубы Эндрю сильнее смыкаются, пока он сам начинает медленно опускаться на член Нила.       Нил напрягается ровно в тот же момент, когда видит, как замирает Эндрю. Плечи его сужаются, становясь в разы меньше, пока на красивых глазах выступают слёзы, которые Нилу тут же хочется сцеловать. Но вновь его вжимают в диван крепкой рукой, а все мысли сосредотачиваются на ощущении, как его член туго обхватывает Эндрю.       Дёргающиеся губы напротив, сведённые к переносице брови вынуждают Нила держать глаза открытыми. И плевать, что напряжённое лицо Эндрю время от времени меркнет за цветастыми вспышками, пока Нил во всю старается совладать с дыханием и желанием зацеловать тело Эндрю, пока тот не избавится от боли.       Удар бёдер Эндрю об его отзывается в животе, вырываясь огнём в груди. Хрип самопроизвольно срывается с губ, когда Эндрю, шикая на него, начинает двигаться, вжимая одну ладонь в Нила. Тот не приказывает не двигаться, но то понятно по предупреждению в затуманенных глазах, по тому, как тот время от времени шикает, стоит Нилу только попытаться.       Приходится прикусить ребро ладони, чтобы не стонать так громко, как хочется, чтобы позволять Эндрю двигаться на нём. Нил хнычет, стонет в унисон с ним, пока внутри растекается тягучий огонь, опаляющий внутренности. Волны удовольствия проходятся от кончиков пальцев до волос, а восторженные звуки так и рвутся наружу.       Постепенно лицо Эндрю разглаживается, сменяя напряжённо нахмуренные брови на смягчённые от удовольствия глаза. Нил осмеливается провести рукой по его плечам, чем вознаграждается ускоренным темпом на его члене. Острые колени Эндрю больно впиваются в талию, пока диван жалобно скрипит от каждого движения.       Эндрю закидывает голову назад, теряясь в собственных ощущениях, пока Нил чувствует, как разрывается. От желания коснуться, вжать Эндрю в свою грудь, сцеловать дорожку от одиноко упавшей слезы, от потребности смотреть и смотреть и смотреть, лишь бы не пропустить то, какие новые эмоции проявятся на вечно каменном лице.       В груди и животе пожар превращается в одну, отчего становится невозможно различить — трепет ли щекочет Нила изнутри или возбуждение, что начинает активно пульсировать внизу его живота.       Эндрю сбивается, наваливается и, хватая Нила за волосы, вновь впечатывается в искусанные губы поцелуем. Горячий язык проскальзывает внутрь, пока его дрожащие бёдра замирают на члене Нила, вынуждая его войти настолько глубоко, насколько возможно.       Нил теряется. В стонах, что перемешиваются между собой, в хрипах, в скрипе дивана и в звёздах, что вспыхивают в разгорячённом кабинете генерала. Удовольствие развязывается внизу живота, резво выплёскиваясь. Нил не успевает ни предупредить, ни сменить положение, когда чувствует, как проваливается. В ушах начинает звенеть, лишь изредка прорываются стоны Эндрю и жалобный скрип дивана. А может, конечно, эти звуки исходят от него.       Лицо Эндрю, замершее напротив, различается не сразу. Только когда Нил чувствует толчок в грудь и улавливает на дне ошалелых глаз предупреждение, он понимает, что его щёки сводит от улыбки. Горячее дыхание касается его кожи, что-то липкое стекает по животу, а под спиной так мокро и неудобно, что хочется завыть. Но вместо этого Нил блаженно выдыхает и, расслабляясь, позволяет Эндрю навалиться на грудь, где во всю заходится сердце. Пот со лба Эндрю падает на ключицу, отчего Нил не сдерживает дрожи.       — А это… — скрипучий голос Эндрю касается его уха, пока Нил отчего-то просто кивает. — Запомнишь? Запомнишь, каково это — чувствовать тепло чужого тела?       Нил хрипит, надеясь, что это хоть отдалённо похоже на согласие, и вновь резво двигает головой, чувствуя, как покрывается крупными мурашками, стоит Эндрю провести большим пальцем под его подбородком. Он дёргает лицо Нила на себя, вынуждая посмотреть в колкие глаза, в которых Нил точно различает россыпь звёзд. И приказ. Не ответить нельзя. Да и не хочется.       — Сохраню в своих отчётах, — невнятно бормочет Нил, морщась, когда понимает, что язык его превращается в тяжёлое, непослушное нечто, отчего слова становятся похожими на ужасную кашу из столовой. — Навсегда.       — Доложить, — грубо требует Эндрю, вдавливая палец в кадык Нила, и сам хрипит на конце судорожного выдоха.       — В кабинете лето. Жарко невыносимо. Чужое тело ощущается прекрасно. Словно я знаю, каково это быть человеком. Сердце, — Нил прикладывает руку к груди Эндрю, замечая, как тот начинает хмуриться. — Бьётся быстро. Примерно сто десять ударов в минуту. Дайте мне мою тетрадь, генерал, и я составлю подробный отчёт.       Щелчок.       Магнитофон шипит и прекращает свою мелодию.