Псалом 56, стих 4

Субъект №240 потерпел поражение. Не впервые в жизни ему приходится осознавать себя слабым и опозоренным, но каждый раз это оставляет на его сердце рубец. Раны сливаются в одну кровоточащую пустоту, и глупый, пульсирующий орган разрывается на части, ломая рёбра и расщепляя лёгкие на атомы. Задыхаясь, Субъект №240 думает только о том, кто на этот раз пострадает от его ничтожности. Будут ли это случайные прохожие, ни в чём не повинные души, или же его самые близкие и родные люди? Он оказывается в месте, которое правильнее было бы назвать чистилищем для гулей — ведь это их последняя остановка перед спуском в недра ада. Лязг железа — кто-то пытается разгрызть решётку камеры и выбраться наружу. Субъект №240 ничего не видит и не может нащупать в воспалённом сознании хотя бы одно воспоминание, зато у него не отняли нюх. В помещении стоит дикий смрад, и перепуганный мозг тут же рисует сцену вывалившихся гниющих кишок, над которыми витают трупные мухи. Ему хочется есть, пить, сходить в туалет, встать, расцепить руки, скованные тяжёлыми кандалами. Субъект №240 начинает кричать так истошно, что голосовые связки сдаются буквально через пять минут, и кроме выходящего из лёгких воздуха не чувствуется больше ничего. Он точно один — ведь любое живое существо, услышав такой вопль, тут же подорвалось бы, чтобы заткнуть его. Вновь дёргая руками, он практически отрывает себе кисти в попытках обрести свободу. Субъект №240 обессиленно припадает к полу, сворачивается в позу эмбриона и рыдает. Слёзы, стекающие в рот, дают ему ощутить хоть какой-то новый вкус — помимо железистой, тошнотворной крови. Так проходит час. Его всхлипы никого не интересуют. Субъект №240 разбивает лоб о холодный кафель, уже ощущая тупую боль в кости. Он просто проломит её и станет первым в мире человеком, совершившим лоботомию без помощи рук. Паника мелкими иглами вонзается в каждую клетку тела, и кажется, будто эти острые концы смазаны ядом. Так проходит бесчисленное количество секунд, которые он механически отсчитывает вслух. На восемьсот тридцать первой секунде он слышит приближающиеся к его камере шаги. Субъект №240 вкладывает последние, затаённые в изуродованном теле силы, чтобы подняться на ноги. Если сейчас гладкая серебристая пуля размажет по стенам его мозг — он заплачет от восторга и свой финальный вздох потратит на самое искреннее в жизни «спасибо». Звук открывающейся двери доводит Субъекта №240 до той грани, когда он уже перестаёт понимать, где галлюцинация, а где реальность. Ответ прост: это всё галлюцинация. Представить, что подобная агония могла бы произойти взаправду, просто невозможно. — Как твои дела? Субъект №240 застывает в пространстве и времени, не отдавая себе отчёта в выбегающих изо рта словах. Он шепчет: «блять-я-сейчас-сдохну-сука-ты-кто-я-я-я-не-могу-отпусти-мне-больно-я-я-я-всё-понял-понял-выпусти-выпусти-выпусти», — а в ушах стоит звенящая пустота, словно он оказался в абсолютно белой комнате, лишённой окон, дверей, мебели, людей, всего. — Тебе надо вести себя приличнее. С этими словами неизвестный, но, очевидно, наделённый властью человек — нет, Бог — швыряет его тельце об стену. Столько силы в этих руках. И ненависти. — От тебя было столько проблем. Кто он такой? Субъект №240 не может быть простым смертным. Судя по тому, через что его заставляют пройти, он был, по меньшей мере, дьяволом. Иначе отчего бы его постигла такая божья кара? Слышится ещё один звук, порождаемый металлом. Субъект №240 замирает в надежде почувствовать разбитым в мясо лбом дуло револьвера. Но режущий уши звон рассекает воздух, и что-то, похожее на кожаный ремень, ударяет по щеке. Это так напоминает наказание от его матери. Матери? У Субъекта №240 была мама. Это первое, что он вспомнил. — М-мама, м-мамочка, прекрати, я умоляю, прекрати, я не буду, не буду больше! Такой пронзительный, утробный крик издают только новорождённые в первые секунды жизни. Бог, навестивший его перед отбытием в мир иной, бьёт снова. И снова. И снова. — Вспоминай. Субъект №240 боится того, что таится в недрах шкатулки памяти. Словно запретный плод, нельзя срывать этот занавес: иначе мир распадётся на тысячи осколков, и под тяжестью гравитации каждое из этих зеркал треснет. Никто больше не сможет найти своё отражение в этом новом мире. — У тебя нет выбора. Его голова прижимается к полу настойчивой ногой. Подошва пахнет сырой землёй — той самой, в которую вскоре придётся лечь, сложив руки на груди. Слёзы вновь хлещут. Их так много, что, несмотря на повязку, Субъект №240 может пить их, утоляя жажду. Но ему уже неинтересно ничего: ссадин и синяков так много, что едва удаётся удержаться от дрожи по всему телу. Его Бог — судя по звукам и телесным ощущениям — садится сверху, и тот самый кожаный ремень оборачивается вокруг шеи. Рефлекторно сглатывая, он чувствует, как кровь течёт вниз по горлу, наполняя желудок хоть чем-то, хоть чем-то. Субъект №240 уверен: если ему не подарят смерть прямо сейчас, через несколько минут он умрёт от голода. — Ты должен сам прийти к этому. Он специально не называет его имени, ведь Бог не может не знать, как зовут Его детей. Ремень затягивается туже, доводя Субъекта №240 до разрушительной стадии страха, когда нейроны начинают погибать, лишь бы не чувствовать скованность тревогой. Всё меньше связывает его с реальным миром. Давление в глазницах превышает норму, и он едва делает вздох — такой несчастный, наполненный последним желанием умереть. И, конечно же, ремень ослабляется в то же мгновение. Боги так любят шутить — и у них никогда не выходит делать это смешно. Субъект №240 разочаровывается в себе: несмотря на упоение желанием покинуть этот мир, лёгкие автоматически делают вдох. Мучительный, тяжёлый вдох, сулящий продолжение мучений. Таинственная фигура, повелевающая им, ожидает, пока дыхание восстановится — лишь для того, чтобы начать душить снова. Головокружение вызывает рвотные позывы, желудок скручивается, пальцы ног и рук загибаются до хруста, а вывернутые конечности делают Субъекта №240 похожим на сломанную деревянную куклу на шарнирах. Боль адская, но он всё ещё в чистилище. Что же ждёт его дальше? — Запомни это. Субъект №240 непременно запомнит всё — ведь иных отпечатков памяти у него попросту нет. В третий раз Бог сжимает кожаным ремнём его шею; тело бьётся в конвульсиях, проживая нечто близкое к смерти. Как можно поверить, что это реально? Будь Субъект №240 человеком — давно бы умер от таких пыток. А будь он гулем — обязательно дал бы отпор своей нечеловеческой силой. Может ли Субъект №240 быть чем-то между? Эдаким промежуточным состоянием. — Я… я-я не человек и н-не гуль, да? — Продолжай. — П-правда? Кто я? А-а… кто, кто, кто, кто?! Массивный ботинок со всей силы вжимается в его грудную клетку. Рёбра, ещё оставшиеся целыми, теперь ломаются. Субъект №240 делает вдох и буквально ощущает острые осколки костей. Он делает ещё один вдох — и жгучая горечь разливается по всему телу. Второго такого удара нельзя пережить. Поэтому Бог решает отойти, оставляя ремень висеть на шее. Судя по звукам, он открывает решётчатую дверь и вставляет ключ в скважину. На последнем издыхании Субъект №240 вскрикивает, вкладывая в голос всё сожаление, отчаяние и злость: — Не уходи! По-ожалуйста! Дверь закрывается. Ещё час Субъект №240 будет всхлипывать слово «пожалуйста», ни разу не сомкнув уста. Кровь будет вытекать из его ротовой полости на пол, туда же, где уже наплакана лужа слёз. Он так и не осознает себя — и в этой пучине животного страха ещё больше заблудится. Но теперь он будет вслушиваться в каждый звук, надеясь, что его Бог снова навестит убогую тюремную камеру, снизойдёт и подарит ему благословение быстрой смерти. Ещё сутки он проведёт в ожидании встречи с единственным живым, кого помнит. Ещё одна ночь — убитая в рыданиях, безмолвных молитвах и просьбах. Когда Бог придёт снова, Субъект №240 будет в критическом состоянии. Бред или новая реальность — сложно сказать. Он будет сидеть смирно, повернув голову к источнику звука, в спокойном ожидании пыток. — Душите меня, Господь. — Повтори ещё раз. — Душите меня, пожалуйста. — Нет, не это. — Господь… пожалуйста.