Pulse

      Девушка ощущала холод железной, забирающей ее свободу решетки. Ее временная обитель отличалась от остальных клеток: яркие теплые одеяла, тяжелые подушки и плюшевые игрушки застилали кровать. На полу лежал такой же вырвиглазный коврик. И блондинка, стоявшая посреди этого яркого безумия, такая же цветная и выделяющаяся на фоне серых каменных стен и темных ледяных прутьев. Клетка под стать ее обитателю.       Уэнсдей внимательно следила за ее движениями, сцепив пальцы в замок. Энид, на удивление, на первый взгляд казалась спокойнее, чем должна была быть. Но это лишь на первый взгляд. Стоило Синклер обернуться и подойти ближе к металлической решетке, как Аддамс тут же ощутила весь комок внутренних нервов. — Если я ночую здесь, то хочу навести уют. — Произносит блондинка, сцепляя руки за спиной и подходя к девушке так близко, что Уэнсдей начинает ощущать аромат ее шампуня. Единственная преграда между ними — холодные прутья. Энид встречается с темным взглядом и слегка нервно поджимает губы, спрашивая: — Как охота на хайдов? — Я отправила разведчиков. Надеюсь, они уже вцепились в гниющую плоть Айзека. — Голос спокойный и твердый. Для Энид он действует успокоительным. Правда, сейчас эффект недостаточно хорош. Блондинка нервно улыбается, коротко кивает и опускает взгляд ниже, глядя куда-то сквозь подругу. Уэнсдей слышала ее тревогу, чувствовала ее сердцем, вдыхала полной грудью и молчала. Молчала, пока не поняла, что и девушка молчит в ответ. — В чем дело, Энид?       Эти слова не прозвучали сухо. Наоборот, к удивлению блондинки, голос ее подруги казался нежным и заботливым. Это подкупало, заставляло доверять. — Сегодня я узнала… — Синклер мнется, нервно кусает губы и никак не может задержать свой взгляд на чужих глазах. — Что если обращусь в полную луну, то есть риск, что я останусь… — Глаза бегают по темной девушке перед ней. Острый нюх чует запах древесины и мускатного ореха. Сладковато-пряный аромат заполнял ее легкие. — В шкуре волка на всю жизнь. И в добавок ко всему, на меня будет охотиться стая.       Внутри Аддамс что-то ломается. Темные глаза, до этого державшиеся за чужой нервный взгляд, на мгновенье опускаются чуть ниже — на губы, с которых слетали все эти слова. — Полнолуние через два дня. — Вспоминает брюнетка, возвращая внимание обратно к блестящим в тусклом свете голубым глазам, что были наполнены тревогой. — Как ты сможешь остановить процесс? — Не нервничать. — Произносит она, тут же нарушая это правило. Энид выглядела столь тревожно, что брюнетка собственной кожей ощущала все ее настроение. От этого становится даже неуютно, и она складывает руки на груди, продолжая слушать. — Думать о том, что приносит мне удовольствие. Например… выбор платья для бала.       Уэнсдей моментально меняется в лице, слегка хмурясь в непонимании. — Зачем тебе платье, если ты на бал не идешь? — Бруно пригласил. — Слегка виноватым тоном произносит она, тут же жалея об этом.       Взгляд темных глаз странный, впервые непонятный для блондинки. И она слегка мнется под ним, нервно выгибает пальцы и смотрит в ответ, и на секунду удивляется. Что это? Уэнсдей хмурится? Совсем едва заметно, никто другой на ее месте бы этого не заметил. Но не она. Синклер выучила лицо своей соседки вдоль и поперек. Она заметит каждую новую морщинку, каждое легкое движение бровей и губ. Аддамс смотрит выжидающе, пленит блондинку своим пытливым взглядом. — Как друг. — С легким сарказмом, будто это и так было очевидно, и нотой вины отвечает блондинка. Вновь этот виноватый от чего-то голос. Возможно, от того, что Уэнсдей спасла ее от жестоко разбитого сердца и многонедельной лжи, а она, будто наплевав на это, согласилась пойти с парнем на бал. Аддамс в лице не меняется, все так же слегка хмурится, продолжая прожигать Синклер взглядом. Блондинка не в силах это терпеть отводит свои глаза в сторону, опускает к полу и слегка покачивается, перекатываясь с пятки на носок и обратно.       Грудь разрывалась от чувств. Правда вертелась на языке, но Синклер банально боялась. Что будет, если она скажет Уэнсдей то, что репетировала весь день? Что Аддамс сделает с ней, услышав давно принятую самой Энид правду? — Капри сказала, что мне не придется бороться с этим в одиночку. Что меня поддержит стая.       Уэнсдей слушает, впитывая в себя каждое слово, сказанное нервным тоном. Ощущать настроение Энид пальцами казалось чем-то необычным. Но она привыкла к этому. Точно так же, как и ко всему остальному, что было связано с этой девушкой. — Но… правда в том, что… — Она запинается, делая глубокий вдох, и, собрав все силы, смотрит лишь в полностью черные в полумраке глаза. — Моя стая — это ты, Уэнсдей.       Кажется, Аддамс слышит грохот, столь громкий, что уши закладывает. А возможно, это ее кровь бурлит в венах с такой силой, что перебивает все вокруг. На мгновенье ей становится тяжело дышать, и она приподнимает подбородок, отводя взгляд в сторону и глядя куда-то мимо Синклер, делая глубокий, слишком громкий вздох. Брови подпрыгивают буквально машинально. Ее застали врасплох, отобрав на секунду управление над своим собственным телом. Оно ведет себя не так, как должно.       Дело жутко плохо. Потому что брюнетка не знает, что говорить и чувствовать. Все ужасно плохо, потому что блондинка полностью ломает систему ее мира, рушит все то, что Аддамс строила годами, полагаясь лишь на себя.       Уэнсдей верит лишь себе и ни у кого не просит помощи. Никто не поможет тебе лучше, чем ты сам. Аддамс одевается в черное и белое, а остальные цвета для нее опасный раздражитель с самого детства. Ее лицо лишено всяких эмоций, потому что они — слабость. И так было всегда.       А затем появилась она.       Девушка-оборотень, которая залезла своими руками в самую темную в мире душу и зачем-то обляпала ее своими яркими пятнами. — И если я… Обернусь и, знаешь, не смогу вернуться. — Ее слова с громким грохотом падают в ноги, разбиваясь на мельчайшие осколки. — Ты ведь найдешь меня?       Еще никогда Аддамс не слышала в чужом голосе столько надежды и доверия, как сейчас. Она знает, что Синклер уже понимает то, что брюнетка, не раздумывая, пойдет ее искать и обязательно найдет. Она понимает это, потому что Уэнсдей уже не раз доказывала, что готова помочь своей соседке. — Мне не составит труда тебя выследить.       Энид улыбается, и это все, что было нужно Аддамс в этот момент. Улыбка взволнованного до предела оборотня. В какой-то момент это стало важно. Важно видеть соседку счастливой. Уэнсдей долго повторяла себе одно и тоже, раз за разом: это потому, что она не хочет слышать рычание и всхлипы по ночам. Это мешало спать. Ведь так? Так. Правда ведь?       Нет. Неправда. Ложь самой себе разбилась однажды вечером. Было страшно принять, что она привыкла к ней. Так же жутко было осознать, что и Энид привыкла к ней тоже. Привыкла, приняла такой, какая есть, защищала от остальных и защищалась сама от темных колкостей, коля в ответ. Стала подходить ближе, шагать в такт рядом, невзначай касаться плечом, словно это ничего не значило.       Вот только это значило столько, что начинало тошнить от переизбытка эмоций, чувств и всей той правды, от которой Аддамс отбивалась. — Энид. — Блондинка слушает, моргает. Она всегда ее слушает, но не всегда слышит. — Что ты имела этим ввиду? — Что? — Действительно не понимает. Вновь замечает небольшие изменения в чужой мимике. Губы брюнетки поджимаются всего на мгновенье. Она делает шаг вперед, практически врезаясь в холодные прутья клетки. — Ты назвала меня своей стаей, Энид.       Блондинка отводит взгляд, делая неуверенный шаг навстречу девушке. Если слегка поддаться вперед, светлый нос упрется в смуглое лицо, пройдя через промежуток между металлических прутьев. Уэнсдей, кажется, тоже это понимает, потому замирает подобно статуе, лишь еле слышно вдыхая аромат девушки напротив.       Энид пахла беспокойством и спокойствием одновременно. Она звучала как самый громкий оптимист и самый тихий тревожный человек в мире. Уэнсдей слышала ее тревогу, чувствовала ее сердцем, вдыхала полной грудью и молчала. Она переживала за нее, за ее мысли, за ее действия. Ей хотелось быть рядом. И она еще не понимала, правильное ли это желание. Всегда находиться рядом. Наблюдать, помогать. Показывать каждым своим движением то, что этот человек твой и он лишь под твоей защитой.       Многое ли может слово? Сейчас блондинке кажется, что слова ничего не значат. Она может говорить сколько угодно, объяснять на пальцах то, что чувствует, но поймет ли это всё брюнетка, для которой подобные чувства — совершенно неизученная зона.       Для Энид «ты моя стая» означало буквально всё и не требовало никаких объяснений. У этого был только один ответ, который не поддавался сомнениям и спорам. — Иногда я не знаю, удивляться ли мне тому, что ты не владеешь знаниями в таких простых вещах. — Тихо произносит блондинка, неловко улыбаясь.       Она смотрит на брюнетку еще пару секунд, а затем поддается вперед, окончательно разрушая всю систему мира Уэнсдей.              Серые неровные стены становятся свидетелями ее падения. Аромат сладких духов повсюду, и Аддамс кажется, что она в ловушке. Наверное, это действительно так. Уэнсдей добровольно наступила в капкан еще тогда, когда впервые вошла в комнату и увидела цветной беспорядок. И она добровольно не стала вынимать ногу из этой ловушки.       Брюнетка ощущает, как горят ее губы. Она слышит, как внутри нее разгорается что-то неправильное, что-то ей чуждое. Уэнсдей помнит, о чем думала тогда, когда сама тянулась к сухим губам парня-баристы. В голове был лишь интерес, а сотня вопросов сменяли друг друга без перерывов. Почему остальным девушкам это нравится? Почему нравится ощущать сухие губы на своих, чувствовать чужой влажный язык и противно-горячие руки на своем теле?       В тот день Аддамс этого так и не поняла. Никакого удовольствия от чужих пальцев на своем лице и сухих губ на своих устах она не испытала. И девушка знала, что не согласилась бы на повторный такой жест, даже если бы взамен ей предложили долгожданную печать ее романа.       Но сейчас все было иначе. Блондинка сказала, что это все простые вещи. Простые для кого угодно, но не для Уэнсдей. Ей понадобились месяцы, чтобы хотя бы примерно осознать, что конкретно происходит с ней, когда дело касается Энид. И самое волнующее было то, что четкого ответа на свой, казалось бы, легкий вопрос, она так и не нашла.       Уэнсдей ощущает, что ей становится менее жарко, и приоткрывает глаза, моргая. Трижды. Прежде чем сфокусировать взгляд на девушке перед собой. Губы продолжают гореть, пускай их уже никто не касается.       От сухих губ Тайлера она ощутила лишь отвращение и страх.       От нежных губ Энид брюнетка почувствовала жар и нечто покалывающее во всем теле. — Энид. — Это все, на что ее хватает, прежде чем к ним врываются без спроса. — Эй, народ, у Бьянки проблемы, вы слышали о…              Аякс выглядел встревоженным и едва ли считал себя виноватым за то, что нарушил их уединение. Аддамс слушала его внимательно, вникая в каждую строчку и в ту же секунду обдумывая все возможные варианты действий и их исходов. Она оборачивается на блондинку, когда та подает голос, рассказывая об охране в округе. Уэнсдей смотрит на нее внимательно, осматривая с головы до ног, подмечая, что Синклер, явно увлеченная новостями о ее бывшем враге, будто совершенно забывает о том, что сотворила со своей соседкой по комнате всего минутой ранее.       Неужели для блондинки прикосновение губ было чем-то… обыденным? Неужто поцелуй, столь горячий и трепетный, ничего не значил для Энид? Это было давно спланировано или поцелуй стал неожиданностью на фоне стресса? — Дорт зарыл секреты. Но темнота мой лучший друг. — Произносит брюнетка, поворачиваясь к Аяксу уже зная, что будет делать.       Она прощается с Энид и идет вслед за парнем, унося из темного сырого места их общий с блондинкой секрет. Прокручивая в голове лишь один вопрос: «Почему?»

***

      Шуршание шин за этот бесконечно долгий месяц уже успело надоесть. Настолько, что стоило транспорту тронуться с места вновь, как брюнетку тошнило. Она, закутавшись в пальто, обернула вокруг шеи толстый черный шарф. Холодный ветер насильно стаскивал с высоких деревьев снежинки и кидал их в лицо девушки. Она не жаловалась. Дядя Фестер, надевая мотоциклетные очки, предлагал их и племяннице, но Аддамс отказалась, сказав, что снег будет налипать поверх защиты и она ничего не увидит средь деревьев.       Дневник Офелии пришлось убрать в темный чемодан, на который сейчас опиралась девушка. Уэнсдей не собиралась рисковать такой важной вещью, потому спрятала его подальше от влаги и стала разглядывать лес.       Поиски Энид казались ей прятками вслепую. Дождь и снег давным-давно смыли следы ее подруги. Угораздило же ее бежать именно в сторону Канады, где зима начиналась так рано. Аддамс думала, что расспрашивать людей из близлежащих городов и деревень было бесполезно. Но оказалось, что нет. Высокий темноволосый мужчина, живший в небольшом поселении подле гор, узнал огромного волка по описанию и фотографии, а затем указал туда, где в последний раз его видел. Его жена подозрительно посмотрела на девушку с лысым мужчиной и, нахмурившись, произнесла, что волков так близко к деревням они давно не видели. Да и животное было странное, действительно с радужной шерстью.       Возможно, она чего-то опасалась. Видимо, со стороны это выглядело странно: молодая девушка и взрослый мужчина на мотоцикле с коляской приехали по свежевыпавшему снегу в деревеньку и расспрашивали про странного на вид волка. Так еще и с его фотографией. Видимо, жители совершенно не думали, что волком мог оказаться оборотень.       Но Уэнсдей было совершенно все равно, насколько странно они выглядели со стороны. Ей нужно было найти Энид, пока не поздно. Пока ее не опередила стая или что-то похуже. Хотя что могло быть хуже целого сброда недумающих волков лишь с одной единственной целью — убить.       От мысли, что она опоздала, воротило сильнее, чем от звука шин. Брюнетку выворачивало наизнанку, когда перед глазами, против ее воли, мелькали страшные картины. Не видения, нет. Это просто игра ее уставшего за месяц мозга. От мысли, что тогда она видела ее в последний раз, хотелось рвать и метать. Уэнсдей обещала ее найти, и она найдет, сколько бы времени не потребовалось. Она оббежит каждый уголок Канады и, если не найдет ее здесь, то двинется дальше. Брюнетка не оставит ее одну. Она обещала.       Высокие деревья засасывали их все глубже в лес. Асфальтированная дорога, припорошенная снегом, казалась никем и никогда не тронутой. Как минимум сегодня они здесь, скорее всего, первопроходцы. Снег постепенно утихал, и видимость стала куда лучше. Брюнетка продолжала вглядываться в слегка побелевшие деревья. Искала хоть что-то. Следы крови, когтей, светлую шерсть. Что угодно, что подсказало бы ей, что они на верном пути. Но кругом были лишь стволы, трава, припорошенная снегом, и ничего больше. — Скоро совсем стемнеет! — Заговорил вдруг дядя Фестер своим привычно эксцентричным голосом, оглядываясь по сторонам. — Нужно найти место для ночлега!       Уэнсдей нахмурилась, поворачивая голову то влево, то вправо. Темнее. Им снова придется остановиться. Они лишь теряют время на сон. Нет. Сегодня нужно проехать еще немного. — Едем дальше. — Командует девушка, вынимая из черного чемодана фонарик и светя им вглубь леса, всматриваясь в стволы высоких, вкусно пахнущих пихт. — Ты мало что разглядишь так, Уэнсдей. — Едем дальше. — Повторяет она более настойчиво, продолжая разглядывать лес.       Мужчина лишь задорно хмыкает и возвращает глаза на дорогу. Лес кончаться не планировал, и Аддамс не знала, хорошо это или плохо. Они продолжают ехать до тех пор, пока транспорт не ведет в сторону. Брюнетка от неожиданности сжимает фонарик сильнее и резко оборачивается, дядя Фестер произносит что-то едва слышимое, и Уэнсдей хмурится, понимая, что остановиться придется, иначе они врежутся в следующее же дерево и уже точно потеряют драгоценное время. — Остановимся здесь.       Мотоцикл останавливается, и мужчина, улыбаясь, стягивает с себя очки, стряхивая с них остатки снега. Брюнетка аккуратно встает на землю, ноги совершенно отвыкли от чувства почвы под ногами за эти долгие часы. Она делает вперед пару пробных шагов, дабы удостовериться, что ноги еще ее держат, а затем оборачивается на дядю, который все с той же улыбкой на лице вынимал что-то из своего рюкзака. Явно хотел перекусить чем-то странным. А вот в девушку уже какой день не лезла еда, и она пыталась впихнуть ее в себя насильно. Перебивалась шоколадными батончиками с орехами в противных ярких упаковках, протеиновыми в темных и печеньем в шуршащих обертках, которые покупала на редких заправках с небольшим запасом. Знала, что вредно, но это было лучше, чем ничего. Ни холодных сэндвичей, ни жирных чипсов с тех же заправок ей не хотелось. — Я пойду… поищу. — Бросает девушка, снимая с себя шарф и наблюдая за тем, как мужчина откручивает крышку какой-то банки с неизвестным содержимым. — Будь аккуратна, протеже с косичками, твоя волчица может быть опасней, чем ты думаешь.       Уэнсдей не знала, пытался ли он ее подбодрить или на самом деле предупреждал, но ни от того ни от другого легче ей не было. Да и тяжелее тоже. Она лишь кратко кивнула, отводя взгляд и небрежно бросая шарф на сиденье коляски, а затем, отвернувшись полностью, исчезает в глубине леса лишь с фонариком и ножом в кармане, от которого проку, что от младенца за рулем. Человека она здесь вряд ли встретит, а для стаи обезумевших оборотней ее лезвие было обычной зубочисткой. И все же нож тяжело оттягивал карман ее брюк, пока она шла все дальше и дальше, освещая фонариком стволы высоких деревьев.       Ей казалось, что она шла бесцельно. Просто вперед, в надежде, что хоть что-то заметит. Но ничего не было. А лес казался бесконечным лабиринтом. Девушка вынула нож из кармана, разложила его и резким движением провела лезвием по коре высокой пихты, оставляя метку. Не хватало ей еще заблудиться.       Каждая минута длилась невыносимо долго. Время издевалось над ней, то спешило по утрам, то тянулось по ночам. Иногда, лавируя меж стволов, брюнетка надеялась, что Энид сама выйдет к ней. Учует ее запах, услышит дыхание, пульс или стук сердца. Девушка могла это, Аддамс точно знала. Она до сих пор помнила, каково это — быть оборотнем. Когда все звуки и ощущения усиливались в сотню раз, и даже стук чужого единственного волнующего душу сердца был слышен сквозь громкие крики и противный скрежет. Уэнсдей помнила звук собственного сердца. Своего сердца, которое находило в ее теле, но контроль над которым в тот день держала Энид. Это было странно, непонятно и волнующе. Неужели Синклер всегда ощущала подобное? Изо дня в день слышала стук ее сердца, ее пульс, даже дыхание. Брюнетка призналась самой себе, что не смогла бы жить в таком шуме.       Перешагнув через корень дерева, девушка неустойчиво поставила ногу на скользкий от снега камень и упала. Фонарик отлетел в сторону. Уэнсдей бросила на него взгляд, встала на ноги и подошла к нему, дабы поднять, но замерла. Впереди, в свете фонаря, на припорошенной снегом траве, виднелись следы крови. Они шли куда-то вперед, в непроглядную тьму. И девушка, подняв фонарик, сделала шаг ближе, присела на корточки и аккуратно прикоснулась к крови лишь кончиками пальцев, тут же ощутив болезненный неприятный разряд тока по всему телу.

      Перед глазами промелькнула светлая шерсть, следы волчьих лап, пара валявшихся на траве птиц и следы лап поменьше.

      Вернувшись в реальность, брюнетка тут же опешила, вскакивая на ноги и срываясь с места. Это она, точно она. Аддамс ощущала похожее чувство в груди, когда видела видение с Энид в прошлый раз. То было менее приятное, чем сейчас. Но ощущения похожие. И она так и не поняла, что это конкретно за чувство и откуда оно взялось.       Противное и ноющее, ранее не изведанное. Чувство, словно у тебя отбирают нагло то, что принадлежит тебе по праву. Из груди будто вырвали часть души и, нагло растоптав, кинули на самое дно океана, откуда эту часть безумно трудно достать. Но Уэнсдей, не раздумывая, бросилась в холодную воду и, набрав как можно больше воздуха, занырнула и изо всех сил стала плыть ко дну, ощущая бешеную тревогу и страх.              Только сейчас, идя по кровавым следам, она поняла, что ей действительно было страшно. За себя, за Энид, за будущее, которое для блондинки может не наступить, если Аддамс так и продолжит спать по ночам рядом с дядей Фестером в неудобном транспорте, теряя лишние часы.       Брюнетка вспомнила. Первое, что она ощутила, когда выкарабкалась из-под земли, было шоком. Это чувство уже было ей знакомо, но тогда, в ту ночь, это был иной шок. Не простое удивление, а понимание, вперемешку с осознанием того, что она этого всего не заслужила. Уэнсдей была уверена, Энид даже не думала. Она просто взяла и обратилась, зная последствия. И это знание никак не помешало ей. Синклер отказалась от всего по щелчку пальцев: от семьи, друзей, своей человечности и будущего в целом. Ради Уэнсдей она столкнулась лицом к лицу со своим главным страхом и позволила ему себя поглотить.

Всю ту ночь в голове Аддамс крутился лишь один вопрос: Почему?

Почему Энид сделала это?

Почему даже не обдумала?

Почему выбрала брюнетку а не свое будущее?

      Ответ подкрался незаметно, на следующее утро, когда все эмоции исчезли вместе с луной и ночным холодом. Она — ее стая. Энид произнесла это собственным голосом, тогда, среди серых сырых стен и железных прутьев, которые стали зрителями ее падения в бескрайнюю бездну чувств и ярого непонимания. Почему? Почему именно она, а не Йоко или Аякс? И ей нужно было найти блондинку, нужно было во всем разобраться.

Ей нужно было понять, в какой момент Энид стала ее погибелью.

             Уэнсдей вышла из-за деревьев на небольшую заснеженную лужайку. В паре метров от нее валялось одинокое сухое дерево. Видимо, упало еще давным-давно. На его стволе виднелся глубокий след когтей, а подле, на заснеженной земле, обрывался кровавый след. Брюнетка двинулась к дереву, но не успела пройти всего пару шагов, как услышала позади хруст веток. Звук тут же оборвался, стоило ей обернуться и направить нож в ночную пустоту. С кем она собиралась бороться небольшим острым лезвием, девушка все еще не понимала, но ощущение, что у нее есть хоть что-то для самообороны, обманывало мозг.       Небольшая лужайка в один миг превратилась в безграничную заснеженную незнакомую равнину. Деревья, до которых всего секунду назад было рукой подать, сейчас стояли где-то далеко-далеко. И там, в этой дали, за одним из больших стволов пихтового дерева, стояло что-то столь большое, что Аддамс ощутила себя муравьем.       Мозг заставил ее моргнуть. Раз, два, три раза. Но бескрайняя равнина все никак не превращалась обратно в небольшую лужайку. Брюнетка понимала, что она стоит все еще там, посреди леса. Что деревья совсем рядом и они не такие большие, и что монстр перед ней тоже не столь велик, как кажется ее глазам. Уставшее от месячных поисков и лишенное хорошего отдыха сознание играло с ней злую шутку в самый неподходящий момент.       Зверь продолжал прятаться за деревьями, принюхиваясь и прислушиваясь к незнакомке среди леса. В темноте Уэнсдей совсем не понимала, кто там стоит. Обычный волк? Оборотень? И если да, то каков шанс, что это была именно Энид, а не кто-то более враждебный? — Эй! — Мимолетная глупость и усталость. Так позже брюнетка объяснит свой опрометчивый поступок.       Этого звука вполне хватило для того, чтобы вернуть к действию застывший на ужасающе долгие минуты мир. Заснеженная равнина тут же превратилась обратно в лужайку, а огромный зверь оказался к ней куда ближе, чем ей казалось. Оборотню хватило секунды, чтобы оказаться возле незваной гостьи. Уэнсдей сорваться с места не успела, да и не собиралась. Что толку давать себе лишние секунды? Волк ее быстрее и сильнее.       Стоило этой мысли появиться, как спину девушки пронзила противная боль от резкого контакта с холодной землей. Утробное рычание перебило всё в округе: крики птиц, ее сбитое дыхание, сердцебиение и стук пульса. Аддамс открыла глаза медленно, пытаясь осознать, что происходит. Ей было ужасно трудно дышать. И стоило векам приподняться, как она поняла причину. Огромная светлая лапа давила ей на грудь, вжимая в морозную землю. Стоило зверю нажать еще немного, и ее кости просто треснут под давлением.       Еще никогда в жизни брюнетка не чувствовала себя столь уязвимой перед кем-то.       Подняв взгляд, она встретилась с голубыми, полными злости и решительности глазами. Светлая шерсть, испачканная чьей-то кровью, огромные когти, кончики которых вот-вот разорвут ее плоть. Ей не нужно было долго всматриваться в голубые волчьи глаза, она и так уже успела все понять. Перед ней ее погибель. И от этого дышать стало еще труднее.       Аддамс кажется, что они находятся в такой позе несколько минут. Две, три? Больше? Пятнадцать? Время превратилось в сбитую, тянущуюся неумолимо долго массу, от которой сейчас не было никакого прока. Минуты ее уже не страшили. Она вслушивалась в громкое рычание зверя, ожидая дальнейших действий. Оборотень, кажется, принюхивался и… прислушивался? К чему? К дыханию, сердцу? Пульсу? Брюнетка не знала, но понимала, что волк ощутил что-то знакомое, что-то, что мешало ему закончить начатое и избавиться от незваного гостя. — Энид.       Голос едва слышный под гнетом бесконтрольного рычания. Но оборотень слышит, опускает морду ниже, скалится. И лапа вдруг становится тяжелее. Брюнетке кажется, что она начинает чувствовать хруст собственных костей. — Энид, ты меня сейчас убьешь. — Констатирует она обманчиво спокойным голосом. — Эй.       Зверь моргает. В голубых глазах что-то отражается. Что-то блестящее и приятное. Сияние луны, которая сейчас была практически над ними? Свет фонарика, который отлетел на пару метров в сторону? А может, душу? Светлую, едва запачканную чем-то душу? — Энид, вспомни. — Аддамс медленно поднимает с земли свою руку. Она холодная и сырая из-за снега. Девушка аккуратно касается своей одежды, расстегивает пуговицы черного пальто, дабы показать то, что под ним скрывается. — Я твоя стая.       Оборотень вновь гортанно рычит, скалит зубы и упирается носом в грудь девушки, убирая лапу в сторону, твердо ставя ее подле головы девушки. Уэнсдей чувствует горячее дыхание, пока зверь принюхивается к черной футболке, что все это время пряталась под пальто. Темная футболка с фестиваля, подаренная Энид своей соседке, заставляет зверя едва ощутимо расслабиться. Теперь в холодную землю вдавливал ее уже сырой горячий нос. Спине холодно и мокро, до противного. Хотелось встать и сменить одежду, уйти подальше от снега. Но она не могла, нависший над ней зверь был полным хозяином положения.       Волк принюхивался, опускаясь носом к животу, поднимаясь обратно к груди и даже тыкаясь в шею. Ощущения странные, непонятные, но заставляющие Аддамс слегка расслабиться. Кажется, убивать ее пока не собираются. — Энид, я не враг. — Брюнетка вновь приподнимает руку и, не отводя взгляда от чужих звериных глаз, аккуратно и нарочито медленно кладет свою ладонь на нос оборотня, слегка поглаживая. — Ты меня понимаешь?       Оскал зверя вдруг исчез. Сырой кончик носа уперся в девичью шею, и вместо очередного рычания оборотень вдруг издал едва слышимый странный, ранее неизведанный звук. Это было… урчание. Совсем тихое, но очень ощутимое. Легкая вибрация отразилась на коже ее шеи, куда носом утыкался зверь, к чему-то прислушиваясь. Лишь через несколько минут Аддамс поняла, что оборотень прислушивался и пытался ощутить ее пульс. — Энид. — Сколько раз за этот промежуток времени брюнетка позвала зверя по имени, она не считала. Но она продолжала и продолжала звать волка по имени, дабы достучаться до девушки внутри него. — Энид, возвращайся. — Произнесла Аддамс совсем тихо, едва различимым шепотом. Но она знала, ее слышат. Потому что тихое урчание становилось все громче с каждым новым словом и движением маленькой руки по носу зверя. Уэнсдей попыталась приподняться, холод земли становился все невыносимей, но оборотень толкнул девушку обратно на землю и заурчал еще громче, будто играясь. — Мне холодно, lupo.       Но зверь не отступил. Вновь прижался носом к шее, провел вниз к груди и остановился на животе, снова принюхиваясь к футболке, кажется, окончательно всё понимая. Потому что взгляд оборотня меняется. Из слегка хищного, игривого и не особо осознающего взгляд превратился в понимающий. Там, за голубыми глазами, явно появились мысли и воспоминания. Волк зарычал и лег мордой на грудь девушки, опуская веки. Видимо, осознание ударило по ней болезненной волной. Брюнетка вновь приподняла руку и запустила пальцы в длинную густую белую шерсть, испачканную где-то кровью. Она нежно гладила тихо рычащего зверя, продолжая шептать ее имя. — Давай, Энид, возвращайся. — Аддамс приподняла ладонь выше, к уху, немного касаясь его тонкими пальцами и заставляя оборотня едва ощутимо вздрогнуть. — Я скучаю.       У Уэнсдей было достаточно времени, чтобы отрепетировать речь. И первую неделю она действительно долго раздумывала по пути о том, а что скажет оборотню, когда встретит его?

Когда. А не «если».

             Аддамс знала, что найдет ее, знала, что придется говорить. Многое ли может слово? Сейчас — определенно да. Энид, запертой там, под грудой шерсти, нужны были эти слова и до боли родной голос. Проблема была в том, что все ранее придуманные обороты речи и длинные предложения, дабы спрятаться от чувств и показаться сдержанной и рассудительной, разбились о реальность. При встрече со зверем брюнетка лишь смогла повторять ее имя, подобно мантре, да говорить короткие, едва слышимые, зато правдивые слова. Она могла зачитать ей целое сочинение, поселившееся в ее голове, о том, как ей не хватало блондинки, что время без ее присутствия длилось издевательски медленно и как Уэнсдей за нее переживала, ощущая в груди полную пустоту.

Но вместо всего этого, она произнесла простое: «Я скучаю».

      И этого почему-то хватило. Хватило, потому что зверь вдруг гортанно зарычал, вновь скалясь и опасно приподнимаясь над девичьим телом. Аддамс не отводила от нее глаз, наблюдая за тем, как из-за света луны шерсть волка буквально светилась. Брюнетка столь внимательно следила за тем, как оборотень постепенно уменьшался с жалобным рычанием и хрустом костей, что совсем не заметила, как на ее лицо стало опускаться нечто холодное и мокрое.       Она не замечала ни ледяного, обжигающего холодом ветра, ни мокрых крупных хлопьев, что падали с неба, ни хруста веток где-то в дали. Все, что ее волновало сейчас, это девушка перед ней, руки которой из длинных и звериных превращались в более короткие, нежные, но всё такие же сильные. Энид жалобно стонет, падая на колени и обнимая себя руками. Она не пыталась спрятать свое полностью оголенное тело, девушка пыталась спрятаться от невыносимой боли в теле. Наверное, это ужасно, спустя месяц вернуться в человеческое тело. Помнит ли девушка, как вообще пользоваться этим сложным строением из плоти и костей? Или зверь полностью забрал все ее ранние умения?       Уэнсдей не знала и думать об этом в эту секунду точно не собиралась, она наконец поднялась и впопыхах стянула с себя темное пальто, подходя к девушке и накидывая его на светлые плечи. — Извини, оно слегка сырое, но… это лучше чем ничего? Я… нам нужно пойти…       Синклер не слушает. Она хватается дрожащими пальцами за края пальто и инстинктивно жмется к подруге напротив, пряча свой горячий нос в прохладной шее. — Ну да… нужно ли тебе вообще что-то, чтобы согреться. Теплое существо. — Произносит Аддамс, кладя свою ладонь на чужую теплую шею, прижимая подругу к себе ближе.       Это заставляет блондинку улыбнуться. Едва ощутимо, но Уэнсдей чувствует ее легкую усталую улыбку своей шеей. Аддамс чувствует из-за этого щекотку в животе, пока в груди разгорается странное чувство. Ужасное чувство, которое брюнетка никогда в жизни не хотела бы ощутить. И думала, что не сможет почувствовать этого. Но Энид Синклер сломала все ее заводские настройки, стерла их в порошок и стала вносить в мрачную чужую жизнь свои законы, которым Уэнсдей почему-то стала следовать.       И вот сейчас, сидя на снегу, обнимая девушку и ощущая непривычную привязанность, Аддамс, кажется, наконец поняла, почему. Все из-за того, что Энид была… Энид. Она не пряталась перед ней за странными масками, не шла у нее на поводу, а наоборот, двигалась наперекор. Синклер всегда говорила то, что думает, да, смягчая, но никогда не пытаясь обмануть, боясь, что за правду Аддамс ее убьет. Энид не пыталась изменить ее, она приняла свою новую соседку такой, какая она есть. Блондинка никогда не навязывала девушке цветных вещей и не говорила со злым умыслом о том, что Уэнсдей какая-то не такая.       Энид изначально повела себя не так, как по привыкшему для Аддамс сценарию. Сбой системы произошел еще в первый день, просто Уэнсдей об этом не задумывалась. А затем привычная для брюнетки жизнь стала разваливаться шестеренка за шестеренкой. И все это привело к тому, что сейчас она сидела на холодном снегу, прижимая девушку к себе ближе, боясь, что блондинке все же холодно. Но та была совершенно горячей, настолько, что Аддамс казалось, еще немного, и она обожжется об эту светлую кожу. — У-уэнсдей. — Брюнетка прикрыла глаза, услышав хриплый, дрожащий голос. Она невольно сжала свои пальцы в чужих светлых волосах, вслушиваясь в чужое тяжелое дыхание и голос, который вот-вот и сорвется. Он писклявый, хриплый и неумелый. Словно Синклер еще совсем ребенок, только что проснувшийся от долгого сна. — Уэнс-с-сдей… — Кажется, девушка совершенно позабыла, как говорить. Целый месяц она только и делала, что рычала, скулила и выла. Ее язык совсем отвык от человеческой речи. — Не нужно, не напрягайся. — Едва слышно отвечает Аддамс, поглаживая светлые, сырые от снега волосы. От снега? Брюнетка моргает, слегка отстраняясь от девушки-оборотня, дабы поднять голову. С черного неба сыпались белые хлопья. Их было столь много, что вокруг деревья можно было разглядеть с трудом. Снежинки походили на снующийся туда-сюда из-за ветра белый серпантин. — Энид. — Зовет она, опуская свои руки на светлые плечи, с которых вот-вот спадет пальто. — Посмотри.       Блондинка неуверенно приподнимает голову чуть выше и замирает. Уэнсдей видит, как горят ее глаза. Интересно, будучи запертой в волчьем теле, понимала ли Энид, какая красота была вокруг нее? Судя по реакции, за которой сейчас наблюдала брюнетка, по всей видимости, нет, не понимала. Потому что Синклер не моргает, приоткрывает рот от шока и неосознанно ловит им падающие хлопья. Снег падает ей на щеки, ресницы, нос и губы. Снежинки быстро тают, потому что девушка невероятно горячая. Белый свет луны освещал их, подобно прожектору, и в этом освящении Энид казалась как никогда прекрасной. — Энид. — Она зовет ее, слегка сжимая пальцы на плече. — Нам нужно идти. — Девушка аккуратно поправляет пальто на чужом теле. Синклер позволяет ей застегнуть на себе одежду, глядя в черные глаза. — Мы отвезем тебя домой. Сможешь подняться? — Я… — Блондинка смотрит на свои руки, затем на ноги и пытается приподняться. Колени предательски дрожат, не позволяя девушке выпрямиться, и Энид вновь падает на землю. — Я… ноги, они… я не чувствую? — Она пытается вновь, но снова падает на колени, жалобно скуля и поднимая виноватый взгляд на брюнетку перед собой. — Уэнсдей… — В ее голосе прорезался ужас. — Ты замёрзнешь, а я… мне не нужно…       Энид пытается стянуть с себя пальто, но пальцы даже не могут ухватиться за ткань. Ее тело совершенно отвыкло от таких тонких длинных пальцев без огромных острых, рубящих всё на своем пути когтей. — Не смей, глупый волк. — Аддамс перехватывает ее руки, хмурясь. Она соврет, если скажет, что ей не было холодно. Она стояла посреди снежного леса, ночью, в одной лишь футболке и штанах. — Мне нужно сходить к дяде Фестеру. Нам нужно… донести тебя до… — Нет, не уходи. — Синклер вздрагивает и утыкается носом в чужое бедро, продолжая сидеть на снегу. — Не надо… — Энид, я не брошу тебя здесь, мне нужна… помощь. Я не смогу донести тебя сама, понимаешь? — Уэнсдей кладет свою ладонь на мокрые от снега волосы и слегка треплет их, заставляя девушку лишь сильнее прижаться к ее бедру. — Энид? Я же обещала, что не оставлю тебя одну, помнишь? — А теперь хочешь уйти. — Я вернусь, прошу, нам нужно… — Уэнсдей!       Мужской голос разлетелся по всей округе, заставляя блондинку, сидящую на земле, напрячься и быстро замотать головой в поисках чужака. — Дядя! — Аддамс сжала светлые волосы в своих пальцах, а затем погладила подругу по голове, зашептав. — Это свои, Энид. Это помощь. — Уэнсдей, слава тьме, твоя мать бы кожу с меня стянула, если бы… А… Ты нашла своего Альфа-оборотня? — Да. — Брюнетка опускает глаза вниз, ощущая, как чужие горячие пальцы касаются ее ладони. Синклер пыталась взять девушку за руку, и та поддается ей. — Но Энид, кажется, совсем забыла, как ходить. Так что мне нужно… — Я понял. — Его голос продолжал быть таким же эксцентричным, как и всегда. Мужчина ярко улыбался, подходя ближе к девушке-оборотню. — Эй, волчица, я не кусаюсь, позволишь?       Видя замешательство Энид, Уэнсдей присаживается на корточки рядом с ней и, не расцепляя ладоней, шепчет, глядя в голубые глаза: — Все хорошо, Энид, я рядом. — Она прижимает горячую ладонь к своим холодным губам. Не целует, лишь прижимает, и продолжает шептать, не обращая внимания больше ни на кого, кроме блондинки. — Все будет хорошо, мы едем домой.

***

             Пыльная деревянная лестница скрипит под ногами, перебивая и без того приглушенные голоса на кухне. Девушка не прислушивалась к тому, о чем разговаривали родители с братом, ей до этого не было никакого дела. Она поднималась по ступеням все выше, держа в руках темный металлический поднос с едой и горячим чаем. Пройдя вглубь коридора, девушка остановилась у своей комнаты и пристально взглянула на дверь. Она разглядывала ее, бегая глазами по едва заметным трещинам в дереве. Никогда раньше брюнетка их не замечала. Толкнув дверь плечом, Аддамс зашла внутрь под тихий скулеж дверных петель. Прохладный, едва ощутимый ветер медленно закрыл дверь, и комната погрузилась в тяжелую тишину.       Уэнсдей стояла на месте некоторое время, пристально разглядывая собственную кровать. Она не привыкла к тому, что на ее постели кто-то лежал. Это было чем-то странным и необычным, потому что внутри не разгоралась злоба от проникновения в ее личное пространство. Потому что лежавший на кровати человек не был наглым нарушителем, брюнетка сама уложила ее туда. И от этого в груди становилось только страннее.       Аддамс нарушает тишину, делая аккуратные шаги в сторону стола и ставя на него металлический поднос с едой. От еды исходит пар, жареный стейк и горячий суп приятно пахли, а рядом с малиновым чаем лежало пара печенья, которые брюнетка собственноручно выбрала в магазине.       За окном вечерело, на первом этаже неторопясь ужинала ее семья, пока сама девушка, быстро закинув еду в рот, поспешила наверх с надеждой, что и лежащая в ее постели блондинка тоже перекусит. Но Энид молча лежала, и лишь медленно поднимающаяся грудь показывала, что она вообще жива. Уэнсдей ощущает себя неловко, словно это она гостья в этой комнате, будто она нарушила покой девушки на кровати. Брюнетка отвела взгляд от окна, посмотрела на еду вновь, а затем перевела глаза на Синклер и шагнула к ней ближе.       Это казалось неправильным и правильным одновременно. Аддамс остановилась у своей кровати и пристально уставилась на блондинку. Энид спокойно лежала на спине, медленно дыша и, кажется, не собираясь просыпаться. Она словно застыла во времени, погрузившись в сон в статичной позе. Одеяло не сдвинулось даже на миллиметр за весь этот день, оставшись таким же, каким помнила его утром брюнетка. Уэнсдей слегка склонила голову и сделала глубокий вдох, заполняя легкие приятным ароматом, исходящим от девушки. Мягкий запах фруктов и цветов ломал всю ту черноту и мрачность вокруг. У Аддамс еще есть возможность сделать шаг назад и выйти из комнаты, не возвращаясь сюда до утра, но вместо этого она садится на самый край кровати в пол оборота, дабы видеть спокойное, умиротворенное лицо блондинки. Она не привыкла видеть ее такой… неживой и тихой. Это казалось неправильным. И даже раздражало.       Из приоткрытого окна вновь подул прохладный ветер, светлая челка слегка зашевелилась, и тени от тусклого света лампы запрыгали на лице девушки-оборотня, придавая ей более живой вид. Руки Синклер лежат поверх одеяла, и взгляд черных искрящихся глаз падает на ее ладони. Раньше Аддамс этого не замечала. Она не придавала значения тому, что ладони блондинки были больше ее собственных. Сейчас это осознание взбудоражило ее сознание, заставив брюнетку аккуратно положить свою ладонь поверх чужой, слегка сжимая.       Руки Энид действительно были чуть больше, пальцы длиннее и сильнее. Девушка в общем была куда сильнее Уэнсдей, и дело не в тренировках, а в природе. Все это время Синклер в любой момент могла убить свою соседку, даже не напрягаясь. Положи она свои пальцы на прохладную шею, да сожми чуть сильнее, и все, Аддамс бы уже была мертва. Надави она на ее грудь пару дней назад чуть сильнее, и кости брюнетки бы не выдержали. И это понимание сводило с ума. Энид была оборотнем, сильным волком, но она никогда не хотела навредить своей соседке, даже в те первые дни, когда они привыкали и раздражали друг друга. Тогда Аддамс пригрозила задушить оборотня во сне, даже не задумываясь о том, что блондинке ничего не стоило оттолкнуть и избавиться от нее.       Синклер могла убить ее в любой момент, проблема была лишь в том, что она совершенно этого не хотела. Никогда, даже в те моменты, когда от характера Уэнсдей ее выворачивало наружу.       Сжав чужую ладонь сильнее и проведя по светлой горячей коже большим пальцем, брюнетка вдруг вспомнила о главной занозе в ее жизни. Тайлер тоже был куда сильнее ее. У него были такие же большие руки, даже больше, чем у Энид. Вот только он пользовался своей силой на максимум. Перед темными глазами проскочила картина того, как парень, обернувшись монстром, сжал свои уродливые пальцы на ее шее, медленно стискивая ее хрупкое горло, будто играясь с ее жизнью. Моргнув, Уэнсдей словно переключила кадр, вспоминая, как эти же огромные лапы с размаху отправили ее спиной в окно. Тайлер не был скуп на силу в тот день, да и в прошлые разы тоже. У него было лишь одно желание: избавиться от надоедливой и живучей, словно таракан, девушки-брюнетки. И не важно, каким путем. Даже если она умрет от чужих рук, как тогда, у дерева, Тайлер будет рад. Аддамс вновь моргнула, переключив кадр и увидя перед собой лицо парня в тот день, когда ее заживо погребали в могиле. Галпин даже ничего не сказал, не двинулся в ее сторону. Он лишь внимательно наблюдал за тем, как девичье тело постепенно пряталось под землей.       Тайлер стоял там, лишенный всяких эмоций и не собираясь действовать, а затем молча ушел, оставив ее там. А Энид отказалась ото всего, дабы выкопать Уэнсдей наружу. Аддамс ощущала себя человеком, на плечах которого сидел черт и ангел. У нее под боком было два монстра, до жути сильных и готовых на все. Вот только один использовал свою силу, чтобы убить брюнетку, а вторая, чтобы спасти ее любыми способами, даже жертвуя собственной жизнью. — Уэнсдей?       Аддамс вздрагивает. Хриплый неуверенный голос выталкивает ее на поверхность с огромной силой, и она тут же забывает все свои мысли, обращая внимание на светлое лицо, на котором все еще играли тени. Глаза еще прикрыты, а губы слегка шевелятся, будто снова хотят раскрыться и произнести что-то, но никак не получается. Мир ждет, пока девушка придет в себя после долгого сна. — Энид? — Ее голос такой же неуверенный, поломанный от ожидания и легкого страха.       Светлое лицо захватывает все ее внимание и дух, заставляя кожу покрыться мурашками, а бабочкам внутри живота царапать ее внутренности острыми крыльями. Это невыносимо.       Синклер что-то мычит, пытается подвигать руками, но те сквозь сон никак не поддаются. Брюнетка сильнее сжимает ее ладонь, а затем отпускает, ведет кончиками пальцев по руке выше, затем ниже, изредка царапая кожу короткими ногтями с черным лаком. Это заставляет светлую кожу покрыться мурашками, а тело слегка дернуться. — Энид… — Аддамс выдыхает ее имя едва слышно, но для блондинки это было громко.       Она распахивает глаза и едва дергается, пытаясь взять контроль над телом и повернуть голову к брюнетке. Уэнсдей замирает, тихо наблюдает за девушкой практически не дыша, будто боясь спугнуть. Но Синклер не боится, она хмурится и стискивает зубы, с силой поворачиваясь к девушке, сидящей на самом краю. Их глаза встречаются, и, кажется, именно в этот момент Аддамс понимает все. — Уэнсдей… — Голос все еще хриплый, не привыкший. — Привет. — Привет… — Она говорит с блондинкой нежно, будто девушка перед ней была самым хрупким существом на планете. И даже воспоминания о мыслях, которые путались в ее голове парой минут ранее, не придают ее голосу большей твердости. — С возвращением, Энид.       Проходит, казалось, вечность, прежде чем брюнетка интересуется тем, как подруга себя чувствует. — Меня словно переехал Камаз. — Отвечает она уверенно, пускай и едва слышно. — А после этого еще и камнем придавили. — А затем вдруг улыбается, замечая в темных глазах нечто, похожее на переживание. — Это чуть хуже моего первого обращения. — Чуть хуже? Ты хоть руками двигать можешь?       Голубые глаза опускаются вниз и замечают, как поверх ее тыльной стороны ладони лежит чужая рука. Ее улыбка становится ярче, и она переворачивает свою руку, сплетая их пальцы слегка неуклюже из-за неудобной позы, в которой они находились. — Чувствую. — Да, я вижу. — Брюнетка кивает и взгляд ее становится теплее.       Она замирает, ощущая тепло чужой ладони и видя голубые глаза. Взгляд Энид все еще сонный, неуклюжий, о чем-то просящий. Светлые волосы слегка лохматые. Девушка была такой живой и человечной, состоящей из крови и плоти, без единого намека на огромные острые клыки и светлую, испачканную кровью шерсть. Энид была здесь, живая, теплая. Она лежала на ее кровати в своем человеческом виде и была не одна. — Энид. — Спасибо. — Блондинка расцепляет их пальцы и пытается приподняться на локтях, дабы присесть, но у нее получается не с первого раза, и брюнетка тянется к ней, чтобы помочь. — За что? — За то, что нашла. — Синклер произносит это так, будто ее слова и так были понятными. Ее губы все еще были растянуты в легкой улыбке. — За то, что сдержала обещание и не оставила меня одну.       Аддамс едва кивает, моргая. Внутри все смешалось от чувств, эмоций и мыслей. — Не делай так больше. — Вдруг срывается с ее губ и брюнетка видит замешательство в голубых глазах. — Как? — Не исчезай. — У меня не было выбора. — Был. — Какой? — Кажется, голос постепенно возвращался к Синклер, потому что ее вопрос был твердым и даже грубым. Аддамс не ответила, лишь опустила голову вниз, наблюдая за тем, как светлые пальцы сжимают ее черное одеяло. — Ты бы хотела, чтобы я оставила тебя там? Ты бы хотела умереть, заживо закопанной? — Нет, но…       Она хотела сказать, что девушка могла позвать на помощь кого угодно. Да хоть собственных братьев, чтобы обратились они, а не она. Но ее перебили. — Не было в тот момент никаких «но»! У меня даже времени подумать не было. — Энид слегка поворачивается к ней и приподнимает руки, кладя ладони на прохладную шею. Аддамс знает, понимает, она ищет точку ее пульса и когда находит, то выдыхает, подбирая слова. — Ты… В тот день твое сердце едва билось, а пульса, казалось, и вовсе не было. Секунда за секундой, и твое сердцебиение становилось все медленнее. Понимаешь? Еще пара секунд на раздумья и… — Я не понимаю. — Аддамс перебивает ее, кладет свои ладони поверх чужих, слегка сжимая и бегая глазами по светлому лицу. — Не понимаешь? — Нет. — Что именно? — Почему? — Ее взгляд наконец останавливается на голубых глазах. Те мерцают в тусклом свете настольной лампы, которая горела уже вторые сутки без передышки. — Ты… могла бросить меня. Но вместо этого ты… пожертвовала буквально всем. — И все же это забавно. — Она выпрямляется, не убирая рук с чужой шеи, а лишь приподнимает ладони чуть выше, дабы провести пальцем по линии челюсти. — Забавно? — Да. — Блондинка кивает. Резко, без раздумий. — То, что в твоей голове есть ответы на что угодно, кроме такого… банального вопроса. — Не такой он и банальный. — Банальный. И до ужаса легкий. — Настаивает Синклер на своем, опуская взгляд ниже, на чужую шею и свои пальцы, а затем поднимает глаза на губы, нос и осматривает щеки в легких, бледноватых веснушках, прежде чем вернуть взгляд обратно к черным глазам и громко выдохнуть. — Почему люди жертвуют собой ради других людей? — Для нее это действительно был легкий вопрос, ответ на который нашелся быстро, даже интуитивно. Энид ждет ответа, но видит в темном омуте глаз лишь слабую нерешительность. Словно Аддамс знает, что ответить, но не уверенна в своем предположении. — Потому что эти люди им дороги. — Я дорогая тебе… — Произносит брюнетка, опуская глаза вниз, на черное одеяло. Это не было ни вопросом, ни утверждением, словно лишь мысли вслух. — А я тебе нет?       Уэнсдей поднимает взгляд обратно на девушку. Аддамс видит в чужих глазах себя, и это отчего-то заставляет ее ощутить нечто приятное. — Я бы убила за тебя. — Твердо и четко произносит брюнетка, кладя свои ладони на светлые горячие щеки. Они слишком близко друг к другу, это сводит с ума и переворачивает все вверх дном, окончательно меняя внутри брюнетки все то, что она строила все эти годы. — Я бы умерла за тебя. — И я бы поступила точно так же. — Да. — Аддамс кивает, проводя большим пальцем по скуле. — Я это уже поняла. — Она вдруг едва слышно выдыхает, опуская руки с щек на плечи девушки, не сжимая, лишь практически невесомо их касаясь. — Так значит… Тогда, в клетках, то, что ты сказала, это было…       Энид улыбается, опускает ладони на плечи и тянет девушку к себе, чтобы та перестала сидеть на самом краю и наконец устроилась на кровати удобнее. Брюнетка поддается, забирается на постель с ногами и садится в более удобную позу, внимательно следя за каждым движением девушки напротив. Синклер возвращает руки на хрупкую шею, вновь ощущая под кожей пульс, быстрый-быстрый. — Завуалированным признанием в любви и верности? Пожалуй, так. — Блондинка жмется к ней ближе, так сильно, что Аддамс ощущает чужое дыхание на собственной коже. — На свете нет для меня человека ближе, чем ты. Моя стая — это ты, Уэнсдей.       Ты, ты, ты. Как же этого много! Как непривычно ощущать столько всего и сразу: чужой голос, который не насмехается, не дразнит, а любит. Чужое прикосновение пальцев, от которых остаются не ссадины, а лишь призрачные ожоги любви. Ее бьет по щекам очередной прохладный поток воздуха, и она вдруг моргает, приходя в себя хотя бы на миг, смотрит мимо девушки, в сторону окна, и видит розовое морозное небо. Зима в дом Аддамсов пришла слегка запоздало. Лишь сейчас мелкие снежинки посыпались с неба и стали укрывать траву. И на фоне этого снегопада Энид стала выглядеть иначе в темных глазах. — Я не люблю подчиняться. — Вдруг говорит она слегка надломленным голосом. — Мне с детства никто не указ. Ни родители, ни учителя, ни кто-либо еще. — Теперь ее пальцы сжимаются на чужих плечах. — Но ты… Я не знаю, почему. Но… ты всю мою гордость рядом с собой похоронила. — Синклер вдруг удивленно распахивает глаза, выпрямляется, лишь бы дать понять, что она слушает, что слышит каждое ее слово, каждый неровный выдох и быстрое взволнованное сердцебиение. — И, возможно, ты не особо понимаешь, что это значит, но… Ты усмирила во мне всю ту мою силу идти наперекор всем правилам. — Она говорит и говорит, быстро-прибыстро, несвойственно самой себе, будто боясь где-то ошибиться и не успеть сказать самого важного. Сейчас у нее было время говорить много, а не кратко. И все равно брюнетка куда-то торопилась. — И я понятия не имею почему, ясно? — Энид кивает. Энид слушает. — Но… Я просто хочу, чтобы ты знала, что… я пойду на что угодно, если это будет касаться тебя. Даже если прямо сейчас ты попросишь меня взять и убить саму себя, я без раздумий сделаю это. Я всю жизнь шла против подчинения и злилась, когда кто-то хотя бы думал о том, чтобы взять надо мной контроль. Но ты… — Аддамс делает глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание, но у нее не получается, даже под гнетом чужих касаний на своей шее. — Энид, ты все мне разрушила, и, что самое страшное, я совершенно не против этого.       Как странно. Уэнсдей сидела перед ней полностью в одежде, а Синклер казалось, что она видела ее наготу. Вся грудь блондинки была переполнена искренностью. Она тонула в ней, захлебываясь и не пытаясь спастись. Она позволяла словам Аддамс бить ее током, тянуть на дно и наносить ножевые ранения. Еще никто и никогда не был с ней столь честен, как самая холодная и лишенная эмоций девушка в мире. Синклер позволяет словам брюнетки бить ее с такой силой, что она не выдерживает, расслабляет свои пальцы и падает спиной на кровать, прикрывая глаза и улыбаясь, ощущая, как хозяйка комнаты ложится рядом с ней. — Это… — Энид шепчет. — Это… можно считать признанием в любви?       Она открывает глаза и поворачивается на бок, чтобы встретиться взглядом с темными омутами. Аддамс тоже лежит на боку, смотрит на нее зачарованно. — Пожалуй. — Девушка едва заметно кивает. — Если судить по моим родителям и тому, на что я готова пойти ради тебя, то я, видимо, по уши утонула в любви к тебе. И день ото дня буду влюбляться по новой и лишь сильнее. — Уэнсдей. — Блондинка смеется, и Аддамс понимает, что она совершенно не против слышать этот звук. — Я только очнулась, а ты мне всю голову вскружила, я сейчас с ума сойду от такого количества слов.       Брюнетка слегка щурится, а затем вдруг перескакивает на другую тему так быстро, как только может. — Тебе нужно поесть.       Синклер улыбается, но даже не пытается подняться. — Я обязательно поем, только… Уэнсдей? — Да? — Можно я… — Тебе все можно.       Энид улыбается, она льнет ближе, кладя руку на прохладную от морозного ветра щеку. Пальцы скользят вниз-вверх по коже, останавливаются, а затем возобновляют движение и вновь замирают, когда брюнетка шумно выдыхает. Синклер подтягивается совсем близко, от этого внутри Аддамс все пузырится и лопается. Она ощущает мокрые губы на своих собственных. И ей вновь не хочется бежать. Уэнсдей чувствует, как пьянеет, хотя в ее организме не было и капли спиртного. От ощущения горячего дыхания на собственных губах и крепких пальцев на коже ее тело дрожит. Аддамс чувствует, как ее тело покрывается яркими пятнами, в носу забился фруктовый аромат, а губы так горят, что хочется приложить к ним кусок льда. Но Энид не позволяет, прижимается еще ближе, кусает, ведет ладонью вниз, по скуле, шее и плечу, обхватывает девушку за талию, обнимая.       И Уэнсдей вдруг мычит от переизбытка эмоций. Синклер ловит ее звуки губами, спускаясь поцелуями чуть ниже, к подбородку, нежно прикусывая мягкую кожу, и чувствует, как небольшая ладонь ложится ей на шею. Это заставляет ее улыбнуться, и брюнетка ловит эту улыбку губами. А затем вдруг Энид отстраняется от ее уст, прикрывает глаза и перехватывает прохладную ладонь, сжимая ее и поднося к своим губам, оставляя на костяшках поцелуй. Один, второй, третий. Аддамс в изумлении смотрит на это, не понимая, что ей делать. Но Синклер вдруг еле слышно шепчет между поцелуями: — Не уходи от меня.       Брюнетка едва заметно улыбается, позволяет девушке прижаться к себе сильнее и заключить в объятьях. — Я же сказала, что не позволю тебе остаться одной.       И Энид устало улыбается куда-то в изгиб между шеей и плечом. Аддамс чувствует, как она целует ее в точку пульса, а затем расслабляется. Уэнсдей обнимает девушку в ответ и прикрывает глаза, вслушиваясь в тихое сопение. Еще тогда, в прошлый раз, брюнетка поняла, что объятья Энид были самым безопасным местом на земле. Еще нигде она не ощущала себя столь защищенной. Ей спокойно, ей тепло, и она совершенно не против этого тепла.       За окном совсем стемнело, а мелкие снежинки продолжали сыпаться вниз, устилая землю белым холодным ковром. На первом этаже стихли звуки, лишь сквозь сон брюнетка слышала, как кто-то поднимался по скрипучим ступеням наверх, как приближался к ее комнате и едва слышно, с осторожностью, приоткрыл дверь. Не прошло и минуты, как дверь беззвучно закрылась, а дом полностью погрузился в спокойную, безопасную тишину.