Впусти меня

Смрад Азкабана, вязкий и тягучий, отдающий аммиаком, наполняя её лёгкие, ассоциировался с ощущением безысходности и неизбежности. Однако для некоторых, в частности таких, как Гермиона, этот запах имел особый оттенок удовлетворения — справедливости. Здесь это слово звучало как приговор. Каждый заключённый получил наказание, соразмерное его деяниям. Столько, сколько следовало. Гермиона переступила через борт покачивающейся лодки, подошва на миг скользнула по мокрой глыбе, покрытой слизью водорослей, но она удержала равновесие. Волны били о каменистый берег, но морской солёный бриз не мог перебить удушающую волну атмосферы многовековой тюрьмы. Она одёрнула тяжёлую чёрную аврорскую мантию и подтянула ворот к горлу, подняв взгляд к острию сходящихся стен — туда, где тёмная крепость прорезала густые тёмно-серые облака. На мгновение показалось, что в маленьком окне на самом верху мелькнул силуэт, но Гермиона быстро оттолкнула эту мысль, обратив внимание на охранника, который привалился к ограждению поста и делал долгую затяжку. Чуть левее были покосившиеся деревянные двери с большими щелями между досками, висевшие на старых ржавых петлях. Странно было видеть в тюрьме, предназначенной для самых опасных преступников магического мира, такую небрежную, даже ненадёжную конструкцию. Но, разумеется, Азкабан не нуждался в каких-то особых мерах предосторожности, как тюрьмы маглов: не нужны были ни массивные заборы, ни проволока. Дементоры, исполняющие роль стражей, были гарантом — границей тишины, холода и опустошения, достаточной для того, чтобы ни один пленник не покинул это место. Случаи Сириуса Блэка и Барти Крауча-младшего были исключением, которые лишь подтверждали действующие правила. Тёмный и сырой коридор тянулся вперёд, и казалось, что ему нет ни начала ни конца. Сырость словно сочилась между трещинами камня, чистые туфли с влажным шлепком отбивали ритм её походки. Где-то вдали слышались стенания и бряканье цепей — и Гермиона не понимала, где заканчивается жалкий металлический звон и начинается голодный скулёж преступников. Звук то нарастал эхом, то резко обрывался и утопал в тишине. Волнение тугим узлом скрутило желудок, когда кончики её пальцев коснулись холодной решётки, оттолкнув от себя, и она ступила в маленькое душное пространство камеры временного содержания, в которой проводили допросы. Даже дышалось здесь в разы тяжелее: воздух был плотным, слишком влажным. Железо ударилось о стену, петли издали протяжный скрип, и этот звук привлёк внимание мужчины, сидящего в центре помещения. Он слегка запрокинул голову, лениво глядя на неё и покручивая худые запястья, позволяя цепям тихо звякнуть. Рваная тюремная роба висела на нём, обнажая острые плечи: от былого поджарого мужчины не осталось и следа. Тусклый свет покачивающейся лампы даже не бросал рефлексы на его некогда платиновые волосы. Завораживающий блеск исчез — пряди казались потемневшими, спутанными и покрытыми грязью. Он медленно скользнул по ней отсутствующим взглядом, словно не сразу осознал, что она действительно здесь. И лишь когда она опустилась на жёсткий стул напротив, его блёклые серые глаза оживились. Сухие губы мужчины растянулись в кривой ухмылке, но Гермиона не увидела в этой мимике жизни. — Я знал, что рано или поздно ты придёшь, — хрипловато сказал Драко, и от знакомого тембра у Гермионы появилось желание прижаться к каменной стене и раствориться в ней. — Но, честно говоря, я думал, что это случится раньше. Сколько прошло времени? — Пятнадцать лет, — она пыталась говорить сдержанно, раскрывая чёрную папку на коленях. Она провела пальцем по шву обложки, стараясь сосредоточиться. — В Азкабане проблемы с почтовой доставкой? — Мне никто не пишет. — Его короткий хмык резанул по слуху. Малфой чуть подался вперёд, но массивные цепи, обвивающие запястья и талию, позволили ему сдвинуться лишь на дюйм. Его взгляд скользнул к папке, и он слегка вскинул подбородок. — Даже моя дорогая жена не стремится улучшить моё положение. Последние слова были произнесены с такой намеренной, выверенной сладостью, что Гермиона прищурилась, медленно втягивая воздух и мысленно досчитывая до десяти, чтобы не ответить импульсивно, колко. Она не хотела давать ему даже малейшую реакцию. — Мы развелись сразу после окончания войны, — напомнила она. — Или ты забыл? — Конечно, не забыл. — Его голова наклонилась, он смотрел исподлобья этими пустыми, почти бесцветными радужками. Раньше они казались ей глубокими и серыми, но Азкабан, кажется, выел и вытравил из него весь цвет, дерзкий блеск и жизнь. — Только вот клятвы Малфоев, которые ты принесла у алтаря, не отменяются подписью на жалких бракоразводных бумажках. — Ты можешь считать отменённой любую мою клятву после того, что ты сделал, — ответ сорвался с её губ прежде, чем она успела его осознанно сформулировать. — Ничего из нашего брака не было настоящим. Малфой на мгновение отвёл голову в сторону, посмотрев куда-то поверх её плеча, словно проверял, подслушивали ли их. И уголок его губ едва заметно дёрнулся, сдерживая напрашивающуюся ухмылку. Гермиона уже знала, что он мог сказать. Знала, и от этого ей хотелось содрать с себя кожу, выскоблить его присутствие из каждой поры, ведь его взгляд лип к ней, оставляя грязный густой след. Гермиона позволила ему одурачить себя ещё тогда, пятнадцать лет назад. Позволила ему выбить её двери, перевернуть её жизнь и затем смять всё в кулак до одной ошибки. Она действительно поверила ему, даже когда что-то внутри неё беспокойно вертелось и вздымалось. Она поверила ему, когда посреди войны, в самую голодную на ресурсы и сведения ночь, Драко каким-то чудом отыскал штаб Ордена Феникса. Он появился на пороге, промокший до нитки от ливня, с хриплым искренним голосом, полным усталости, и предложил помощь. Единственное, что он требовал… Чего он хотел — её. Даже нет, не требовал. Не в том грубом и прямом смысле. Он просил. Втирался в доверие мягко, подбирая к ней ключи, выкованные из вежливости, поддержки и участия. Он просил и просил. Просил помочь спасти его мать. Шептал так, будто каждое слово резало его горло, и клялся, что взамен приведёт Орден к победе, поспособствует свержению Волдеморта и других Пожирателей Смерти. И как бы Гермиона ни пыталась изначально хоть в чём-то найти изъян — не могла. Сделка была щедрой и чистой. Теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что всё казалось слишком идеальным. Неправдоподобно вылизанным, ровным, без сучка. Драко казался невозможно влюблённым и в неё, и в саму идею о жизни с ней после войны. Он носил маску мужчины, который будто бы раз и навсегда определился с приоритетами, оставив притворство позади. Он умел выглядеть так, словно он обнажённый нерв, искренен на эмоции. Он умело коснулся её так глубоко, как никто другой никогда бы не смог. И всё же она не была безмозглой дурочкой, не слепла от внезапного и всепоглощающего внимания красивого мужчины. Она полагалась на факты… Или же ей хотелось думать или верить, что полагалась. И факты были за него. Орден действительно начал выходить вперёд благодаря его сведениям. Впервые за четыре года изнурительной войны им удалось нанести достойный удар по противнику: они нашли одну из лабораторий Волдеморта. В узких пахнущих гнилью коридорах, среди разбитого стекла и нечистот, они вытащили десятки пленных — бледных, истощённых, на грани потери рассудка, но живых. И после этого одна за другой пошли операции, которые били в цель: склады, запасы, тюрьмы, другие лаборатории. Всё, что держало режим Тома Реддла, трещало, как лёд, под ногами Ордена. И в Ордене не оставалось практически никого, у кого могли бы возникнуть поводы сомневаться в его искренности. Драко со всеми выстраивал взаимоотношения — ради неё, по его словам. Информация Драко подтверждалась раз за разом. Информация и результаты сходились почти до мельчайших деталей, оставляя естественную погрешность. Раненых становилось меньше, а списки спасённых — длиннее. Завоевав доверие тех, кто командовал сопротивлением, он без остатка завладел и ею. Её телом, её разумом, её сердцем и её душой. Плавно, постепенно, без давления. Продавил на каждую её точку, выкрутил каждую её шестерёнку, и она не устояла. До такой степени, что однажды даже поругалась с Гарри, который просто попросил её держать ухо востро. А ведь Гарри даже не сказал ничего ужасного, он просто просил её быть осторожной, начеку. Он не повышал голоса, просто говорил, но, когда он произнёс имя Драко и на его лице отразилось привычное недоверие и подозрительность, Гермиона приняла это как личное оскорбление. И она бросилась к Драко, к его теплу и тихой уверенности, как создание, слишком долго жившее в плену холода и проливных дождей. Почти не думая. Его присутствие заставило её жадно искать его близости, словно иного для неё не было предначертано. Сейчас ей омерзительно тошно вспоминать об этом. О собственной глупости и доверчивости. Так тошно, что она физически могла почувствовать, как где-то под сердцем проворачивалось что-то ржавое, тяжёлое. Как открытая рана, которой никак не дадут возможность зарасти новой кожей, делая очередной надрез. Она не хотела помнить, но помнила. О его руках, мягко перебирающих её локоны; о кончиках пальцев, задерживающихся у её виска, и скулах, когда он трепетно выводил узоры на её коже, уверяя, что она — его великая награда и ценность. О его губах, когда шёпот резал темноту их комнаты в штабе, и он крепко прижимал её к себе, говоря, что хочет, чтобы она жила, чтобы она выжила. О тех самых губах, которые позже скользили вниз по её шее, груди, рёбрам — жадно, с голодом. Как его двухдневная щетина слегка царапала её нежную кожу. О его широкой и уверенной спине, которая последующие месяцы стояла щитом между ней и внешним миром, пока он вёл Орден к победе и, казалось, даже дышал лишь ради её взгляда. О том, что он переплёл её мысли в совершенно иную форму, перевёл все её старые сомнения на свой язык так ловко, что она не успела опомниться, как они поженились в подвале штаба Ордена глубокой ночью. Лампа под потолком жужжала из-за плохой проводки, было холодно, пахло старыми книгами и пылью. Но ничего из этого не имело значения: ни новая операция, ни шёпот голосов сверху. Они обменялись клятвами быть вечно рядом внутри нарисованного мелом круга из рун. Клятвы были произнесены едва слышно, на грани волнения и страха от мысли, что ближайшая операция может стать последней для одного из них. Тогда она ощущала это… Ощущала его как что-то нерушимое, надёжное. Единственное, что вошло в её жизнь посреди хаоса войны, помогло ей подняться с самого дна страхов и тревог и стало для неё крепкой опорой. Её партнёром. Её ближайшим другом. Её мужем. Её сердцем. А затем… В одну из ночей она проснулась. Не от того, что выспалась или захотела пить. А как от рывка за волосы: в стенах штаба что-то взорвалось с такой силой, что стены и пол задрожали, заставив её мгновенно вынырнуть из сна. Лампа раскачалась, и на одеяло посыпалась пыль. Это был не гром, не неисправная проводка — так взрывались защитные чары, когда их ломали. Воздух сразу стал горьким на вдохах, пах чем-то палёным. Где-то далеко завыла сирена, редкая и короткая, но пронзительная. Как сигнал, что их убежище раскрыто. Пожиратели Смерти нашли их тщательно оберегаемый штаб. Она нащупала палочку, босыми ступнями нашла первую попавшуюся обувь и нырнула в коридор, где уже неслись люди. Кто-то с вещами, кто-то с детьми на руках. Предметы валились с полок и тумбочек, двери с грохотом раскрывались и захлопывались. В окне был виден защитный купол, прорезанный глубокой трещиной, и в дом плеснул зелёный свет, в котором мелькали тёмные силуэты. С лестницы донёсся оглушительный крик, и где-то поблизости — короткая безжалостная вспышка, от которой её сердце почти остановилось. Она знала этот цвет. И Гермиона понимала: они уже внутри и они уже убивают. Та ночь стала практически началом конца для Ордена Феникса. Она метнулась по знакомому маршруту — мимо карты с отмеченными точками, мимо общей гостиной, — задыхаясь и в панике ища лишь одно лицо. Драко должен быть где-то в штабе, она не могла допустить, чтобы с ним что-то случилось. Она бы этого просто не пережила. И уже на повороте к арсеналу с их боевыми припасами она услышала его голос — чужой в своей холодности. Короткие приказы, от которых фигуры Пожирателей Смерти рассыпались в стороны послушными тенями. Он вёл их. Он задавал темп. И она искренне поверила, что её сознание, поглощённое паникой и суматохой, просто неверно истолковывало увиденное. Именно в тот момент, когда Гермиона, спотыкаясь, вырвалась вперёд и бросилась к нему сквозь толпу, рвущуюся в обратную сторону… она собственными глазами увидела, как рука Драко быстро дёрнулась вверх. Острый магический клинок пронзил подъязычную кость Рона, проникая сквозь череп, и кончик вышел чуть ниже его затылка. И затем Драко отпихнул его тело ногой, уперев подошву начищенных чёрных туфель в живот. Откинув его в сторону, как кусок несвежего мяса. Как вещь, потерявшую свою пользу. И его взгляд. Она никогда его не забудет. Абсолютно пустой. Он увидел шок на её лице, увидел, как мир рушится и горит в её глазах. И на его губах расцвела торжествующая ухмылка. Победная. Ледяная усмешка актёра, который идеально сыграл свою роль. — Полагаю, раз ты здесь и на твоих коленях чёрная папка, то ты тот аврор, которому поручено оповестить меня об исполнении казни? Контраст между ровной, почти ленивой интонацией и смыслом сказанного вытолкнул Гермиону из круговерти вязких, душащих отголосков прошлого. Свет слегка дрогнул, и она моргнула, чувствуя, как пальцы крепче сжимают кожаную обложку. В её руках — ответ на все её страдания последних пятнадцати лет. Итог её ночей. Она хотела верить, что этот документ способен обрубить тянущий её вниз канат, спасти её от липкой и колючей бессонницы. Гермиона давно не знала, что это такое — спокойный сон. Она машинально кивнула, подтверждая его слова. — И как меня убьют? — Драко снова слегка наклонился, со странным, больным любопытством. Ему не нужен был ответ. Ему нужна была реакция. Она откинулась на спинку стула, слишком остро ощущая, как чёрная мантия скользит под лопатками. Гермиона подняла подбородок, пытаясь отвести от Малфоя и корпус, и дыхание. Хоть они и сидели на расстоянии практически трёх метров, ей всё равно казалось, что он касается её. — Инъекция яда, — сказала она коротко, отмеряя слова. Она избегала прямого взгляда, но эти стеклянные глаза притягивали, молча уговаривая её сорваться с края — в пустоту ледяной радужки. Его, казалось, разочаровал её ответ. Уголок рта дрогнул — не усмешка, не гримаса. Словно мышечный спазм. — Поэтично. — Его веки сжались, и на лице прорезались тонкие морщинки. — Но ты бы хотела иного? Грубо и жёстко — прямо в цель. Она бы хотела иного. Она бы хотела, чтобы он знал, как медленно течёт время, когда душа умирает внутри ещё живого тела. Так, как это чувствовала она годы назад. Чтобы страх не смыла одна простая инъекция. Чтобы он тоже слышал все голоса, которыми кормили её бесконечные ночи, чтобы каждый звук царапал его череп изнутри и этой боли не было выхода. Чтобы он понял цену и вес каждой секунды, ожидая неизвестности, но ясно понимая, что дальше будет хуже. Она не хотела, чтобы его казнь была такой быстрой. Такой милосердной. — Я не знаю, чего бы я хотела. — Даже для неё эти слова показались безвкусными, невыразительно пустыми и откровенно лживыми. Они прозвучали и тут же осели между ними, растворившись в пространстве, ведь каждый из них знал истину. — Хочешь, чтобы я поплатился за то, в чём невиновен. Он даже не спрашивал. Просто проверял на прочность, отслеживая её реакцию вплоть до дыхания. Гермиона быстро переместила взгляд к его лицу, и с её губ слетел беззвучный смешок — сухой и резкий. Неужели он опять начал всё ту же самую песню? Каждый такт уже резал её слух. — Нет ни единого доказательства тому, что ты был под Империусом, Малфой. — Гермиона с силой захлопнула папку. — Ни единого доказательства, кроме твоих слов, которым никто не верит. — Но ты веришь. И снова не вопрос. Словно попытка поймать её на полушаге. Нет, она не верила. Не хотела верить. Потому что, если бы это было правдой… лучше бы не стало. Такая правда бы добавила тяжести, а не сняла её. В любом из двух путей она упиралась в глухую стену. Ведь в первом случае предатель-манипулятор втёрся ей в доверие, растянул каждую нить её души и сердца и затем перерубил всё тупым топором, оказавшись чистокровным фанатиком, почти уничтожившим Орден Феникса. В этом случае он использовал её, её руки, её голос, а она была слишком ослеплена хрупким счастьем, чтобы осознать опасность, которая таилась за тёплыми глазами, нежными словами и силой его притворной защиты. А во втором — перед ней сидел её муж, её любимый мужчина, который подвергся заклятию и сейчас был на пороге казни, не в силах доказать свою невиновность. И тогда она окажется той, кто не протянул руку помощи дорогому человеку, когда он больше всего на свете в ней нуждался. Её молчание и сомнения станут финальной точкой в его приговоре. Тем моментом, который уже никогда нельзя будет изменить. И как потом с этим жить — ответа ни в одной папке, ни в одной книге, нигде. Гермиона тряхнула головой, словно пыталась сбросить тьму, пристающую к вискам. Мысли путались, слипались, цеплялись друг за друга, соскальзывали и пропадали. Превращались в вязкую массу, от которой хотелось сжать череп руками и физически вышвырнуть всё из головы. Поэтому она ни разу не приходила к нему после окончания войны. Потому что где-то глубоко, глубже её самой сокровенной и осторожной мысли, итоговое решение так и не сложилось. Не потому, что она не умела решать, а потому, что любое решение было способно уничтожить её. Она не знала, во что ей верить, какой версии придерживаться: оба пути вели её к пропасти. Просто у одной был виден край, а у другой — нет. — Знаешь, ты всегда была такой, — медленно проговорил он, и цепи звякнули, когда она повернулась к нему, не в силах оторваться от того, как он потирает свои запястья об оковы. — Слишком… чувствительной, я думаю. Даже когда факты смотрят тебе прямо в лицо, ты всё ещё роешь носом землю и фантазируешь. — И о чём же я, по-твоему, фантазирую? — Гермиона тяжело сглотнула, поджимая губы, стараясь держаться уверенно, хотя правая нога против воли подпрыгивала на носке, выдавая её. И он видел это. Он всегда видел такие мелочи и слишком хорошо её знал. Видел и запоминал. — Скажу так: ты не хочешь брать на себя ответственность, — пояснил он, скользя глазами где-то между её подбородком и воротом мантии, словно пытался разглядеть ту точку, где было бы видно, как бешено колотится её сердце. — То, что ты не определилась, верить мне или приговору, даёт тебе иллюзию безопасности. Своеобразная ниша, в которой ты можешь позволить себе всё ещё помнить меня твоим мужем и одновременно ненавидеть меня за то, чем всё закончилось. Её раздражало, с какой лёгкостью его голос менялся. Словно он и сам не определился. То мягкий, почти заботливый, с тем теплом и вниманием, за которое она полюбила его когда-то; то резкий, отточенный и холодный, как тот Драко, который её предал, — просчитывающий и чужой. Это постоянное мерцание между двумя его версиями разбивало её восприятие: одна часть резала её наживую, а вторая — нежно гладила по волосам. И она ненавидела себя за то, что ощущает оба движения сразу. — Вне зависимости от этого, — начала Гермиона, увиливая от прямого ответа, — в конечном счёте именно твоими руками было разрушено слишком много судеб. — И твоя в том числе. И её. Слова повисли тугой петлёй на её шее. Пауза давила на барабанные перепонки. Тишина становилась плотной, в ней было слышно, как её ноготь осторожно скребёт по корешку папки. Как тонко дребезжат цепи при каждом его почти незначительном движении. Гермиона чувствовала, как он прожигал дыру в её лбу, будто методично пробивал путь внутрь, расслаивая её мысли, добираясь до самых мягких мест, где уже нечего будет спрятать и где от неё уже ничего не останется. — Ты так и не ответила. — Я пришла сюда не для ответов на твои вопросы. Она собрала себя в кулак, снова раскрыв папку. Но буквы поплыли и пустились в пляс чёрными нитями. Она могла не смотреть, но было очевидно: он по-прежнему смотрел на неё. Не торопил, не давил. Это странное терпение — будто бы заботливое — действовало на нервы. — Драко Люциус Малфой, заключённый под номером 1236, — произнесла она, не глядя на строки. Короткий текст его приговора и так был выгравирован в её памяти. — Министерство магии настоящим уведомлением оповещает вас, что казнь состоится в 9:45, 19 сентября 2018 года. Его бровь едва заметно изогнулась, а губы дрогнули в ленивой усмешке. — В твой день рождения? — медленно выговорил он, покачнувшись на стуле так, что цепи натянулись сильнее. Как и что-то внутри неё от того, что он вообще помнил о дате. — Это ты себе такой подарок выторговала? Гермиона перевернула лист с уведомлением — обратная сторона была чистой. Она надеялась на какую-то волшебную метафору освобождения, нового начала, ведь она только что буквально перелистнула часть прошлого… Она думала, что ей будет легче. Но ничего не изменилось. Ничего не закончилось. Словно всё, что она сказала, было просто брошено в воздух и не имело никакого смысла. Слова просто распались в воздухе, тяжёлые и болезненные, и осели где-то под их ногами. И всё осталось на своих местах. Те же стены, тот же запах сырого камня и железа. Та же нить, туго перетянутая где-то под грудиной. Драко первым разорвал паузу, почти бережно, как ловят падающую вещицу, но лишь ради того, чтобы с размахом швырнуть её на пол с большей силой. — Ты всё ещё любишь меня. Гермиона почти упёрлась взглядом в его колено: потёртая ткань, тонкая складка, выбившаяся нитка, тень от кольца цепи на коже рядом с ссадиной. Глаза снова затуманило — влага подступала. — Ты любишь меня. Она молчала не потому, что не хотела отвечать. Потому что не могла. Ком упирался в горло, тяжёлый, как камень, и не сдвигался. Внутри медленно крепло простое, обидно понятное знание: скоро его не станет. Мысль расползалась в ней, грузом оседая на подкорке. Был шанс, что, может, его смерть и станет тем ключом к тому, чтобы всё закончилось. И всё правда может закончиться. Его и правда не будет. Совсем. Но она всё равно знала: это чувство никуда не уйдёт, будет он жить или нет. Чувство, которое пятнадцать лет шло за ней голодным зверем, не уставая: либо она полюбила убийцу, либо посадила и повела под казнь невиновного. Любая из этих двух правд одинаково выводила её из тени на свет неудобной правды. И ни в одной из них не было спасения. — Моё признание или отсутствие такового ничего не изменит. — Она и сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос, почти бесцветно. Но сейчас, казалось, ему просто хотелось воспользоваться последним шансом надавить на неё, пусть даже слегка. — Возможно, — Драко медленно кивнул, не сводя с неё глаз. — Но мне одно интересно… Она лишь чуть заметно приподняла бровь, как бы отступив на шаг, дав шанс его словам. И тут же пожалела об этом. — Каково тебе жить с мыслью, что ты так ярко кончала под мужчиной, который искренне желал убить тебя? Спина оставалась прямой, натянутой струной. Но его холодный и слишком интимный вопрос хлестнул её так, что внутри всё сгорбилось и сжалось. Её ладони тряхнуло знакомой дрожью. Гермиона ясно всё помнила, даже спустя столько лет. Тогда, в разгар войны, их ночи были для неё якорем — тихим тёплым грузом, что удерживал в правильной точке. Чем-то, на что она могла опереться всем весом и с чем могла отпустить себя. Знанием, что она могла спокойно откинуться назад и нырнуть в неизвестность, ведь где-то там, внизу, будут его руки, сухие и тёплые ладони, уверенные и властные. И он подхватит без вопросов, без промедлений. В этом было что-то… простое, но такое необходимое ей в ту пору. Человеческое спасение в круговороте ужаса: его дыхание рядом, и тишина, в которой можно не думать хотя бы какое-то время. А потом — та ночь. Пожиратели Смерти сожгли в пепел штаб Ордена. Свет заклинаний ломал тьму резкими всполохами, от стены к стене бегали искры чар, а чёрная копоть ела её горло. Его пустой взгляд, от которого всё стало нечётким, когда он почти брезгливо махнул одному из Пожирателей, чтобы тот «развлёкся с тупой грязнокровкой», пока сам Драко исполнял приказ Лорда. В его глазах не было ни «прости», ни «беги». Ничего. Он стоял по другую сторону — буквально и метафорически. И всё укрытие, вся сила, на которой она держалась, тогда рухнули. Через секунду исчезли двери. Через две — потолок. И больше ей не за что было цепляться. С тех пор, сколько бы она ни пыталась собрать осколки во что-то цельное, выложить из них ясный вывод или хотя бы подобие выбора, они сыпались, стирая ладони в кровь. Всё было тщетно. Он по-прежнему оставался для неё головоломкой с отсутствующим фрагментом. Одна её часть понимала: он разрушил всё, ради чего они жили и умирали. Арифметика фактов была безжалостна. Но сознание всё ещё путалось в пыли воспоминаний и упорно пыталось совместить этот образ с тем, другим Драко, который, как назойливая греющая мысль, до сих пор жил где-то глубоко под черепом, не желая покидать своё место. Тем Драко, что смотрел на неё с чем-то щемящим, с безграничным обожанием, от которого она впервые поверила: может, выйдет. Тем, кто автоматически смещал вес, вставая между ней и любой угрозой. Тем, кто знал, как она дышит, когда мысли окутывает тревога. Она искренне не понимала, как всё это можно было сыграть. Как можно было притворяться настолько безупречно, что даже она — сама рациональность и рассудительность — прошла мимо всех знаков: мимо секундной заминки в ответе, мимо слишком гладких ответов, мимо слишком идеального поведения. Каждый раз, возвращаясь к той ночи, она прокручивала её заново, как пластинку с царапинами, и всё равно не могла понять, когда и что именно она пропустила, где именно повернула не туда. И почему он — если это и правда был он — ни разу не дрогнул. — Поверь в версию с Империо, — он явно насмехался над ней, уловив её меланхоличный взгляд в никуда — туда, где воздух сгущался. Когда она едва вздрогнула от его голоса, он вдохнул так, будто её реакция — его личная и тихая победа. — Так тебе будет легче, не так ли? Тогда отрубленная голова МакГонагалл не будет преследовать тебя в кошмарах, правда? Ведь тогда вина за то, что ты пустила убийцу в Орден и в свою постель, не будет грызть так сильно. У тебя будет очень удобное оправдание, что твой «любимый Драко стал заложником тёмного проклятия». Ей казалось, что она не может дышать. — Или хочешь другую версию — более острую? Ту, где я считаю шаги, изучаю тебя. Трахаю тебя и нагибаю весь Орден. А затем вырезаю их, как свиней, подписывая каждому из них приговор. Выбери любую — обе будут тебя беречь, каждая по-своему. И она впервые посмотрела на него прямо, уже не отводя глаз. В полумраке белки отражали дрожание факела — странно ритмичным движением, повторяющимся. Под его руками цепь отбивала тот же звон, что и мгновение назад, нота в ноту, и ей на миг показалось, что она уже слышала этот звук в точности таким, до отсечки тишины. Драко медленно отстукивал ритм какой-то мелодии по своему колену. — Тебе доставляет это удовольствие, да? — тихим, но достаточно твёрдым голосом, противоречащим её внутреннему беспорядку, спросила она. — Извиваться, не давая мне ясных ответов. Заставлять меня так долго застревать в прошлом. — Парадоксально, не так ли? — вопросом на вопрос ответил Драко, слегка тряхнув запястьями, и звено аккуратно ударилось о звено. — В кандалах я, но скована ты. Завтра я освобожусь от оков и для меня всё закончится, — он усмехнулся. — А ты останешься здесь, без единого ответа. Но давай прямо, хорошо? Ты вроде бы умная была. У тебя есть абсолютно все ответы. Ты и сама знаешь, где правда, а где твоя попытка оправдаться. Ты сама не позволяешь себе открыть глаза. Не из жалости ко мне — к себе. — Мои глаза открыты, Малфой, — процедила Гермиона. — К моему сожалению. — И что ты видишь? — Тебя. — Ты не поняла моего вопроса, — он фыркнул и поёрзал, тень от его головы ответно качнулась на стене. Его торс немного подался вперёд, и сухие губы, чётко очерченные, повторили вопрос, разбивая слова на слоги: — Что именно ты видишь? Гермиона сжала челюсти так, что жевательные мышцы заныли от напряжения. Он просто издевался, продолжая путать её. Не давая ей покоя. Аккуратно и без нажима он подсовывал ей милостивую версию — и тут же отбивал её, оставляя в её руках две взаимоисключающие истины, одинаково правдоподобные, одинаково удобные. И в этом — его ловушка. Или её. Гермиона сосредоточенно нахмурилась, вглядываясь в его истощённые, словно выточенные ножом черты. В его взгляде плясало неустойчивое пламя — налёт безумия, смешанный с любопытством, как будто теперь загадкой в этом тесном диалоге стала она сама. Он умел играть на её нервах, ловко расщепляя смысл на осколки, пока каждый её слог не начинал казаться сомнительным даже ей. Порой даже собственный голос отдавал в горле фальшью. — Давай, Грейнджер, — почти ласково протянул он, вытягивая руку вперёд. — Приглядись. Гермиона уже хотела закатить глаза от того, как он нагнетал, но мысль прорвалась в сознание — короткая и холодная, как укол. Воздух стал внезапно пустым. Ни привычного дребезга, ни едва слышного скрипа металла о металл. Он двигался, но она не слышала цепь. Тишина подвинулась ближе, как если бы стены разом сомкнулись к центру комнаты. Его тень скользнула по полу — тихо, бесшумно, — и расстояние исчезло так быстро, что она не успела заметить или осознать, где именно оно растворилось. Его холодные пальцы сомкнулись на её подбородке с такой силой, что она едва смогла вздохнуть, глядя на него и цепенея. Лицо Драко приблизилось; ледяной свет его радужек прожигал кожу, дыхание скользнуло у губ, и от этого в висках стало одновременно пусто и громко. — Замечталась, пташка? Гермиона почувствовала, как вторая его рука схватила её за запястье. И голова начала медленно запрокидываться от тяжести сопротивления — словно она проваливалась в густое марево, — но он рывком дёрнул подбородок обратно и коротко встряхнул её лицо. Она моргнула. Постепенно разглядев на своём запястье не холод его пальцев. Это был металл. Железная скоба. Ржавое кольцо, врезающееся в её кожу. Он стоял, склонившись над ней, пока она впустую дёргала кандалы. Звон отдавался в костях, её кожа горела, а пальцы уже давно онемели от плохой циркуляции крови к конечностям. Малфой холодно хмыкнул, и от ощущений — как будто кто-то вытащил тонкую иглу из её виска — по телу пробежала дрожь. Он выныривал из её сознания, но всё ещё задерживался там тенью. И, глядя на неё сверху вниз, он грубо отпустил подбородок, заставив её покачнуться и опереться на стену. — Вот о чём ты мечтаешь, Грейнджер? — Драко брезгливо вытирал руку о чёрную мантию, висящую на крючке. Будто одно прикосновение к ней делало его грязным. — Мечтаешь о восстановлении справедливости? Драма. — Постой, — выдохнула она, машинально пытаясь сделать шаг вперёд, но заколдованные цепи дёрнули её обратно, вынудив вжаться голыми лопатками в сырую стену. Камень отдал холодом во внутренности. Оковы впивались так, что любое движение словно побуждало волшебные путы стягиваться ещё сильнее. — Драко, постой… Пожалуйста… Он снова наклонился, и она заметалась по чертам его лица, ища опору. Ответ. Что угодно, что было бы его. Но она всё ещё видела поволоку Империуса в его глазах — тусклую, ровную, как стекло, натянутое поверх радужки. Неестественная фиксация, едва заметная задержка в реакции. И чужой, словно выхолощенный отблеск вместо мысли. Приказ, проступающий и пульсирующий в зрачке. Её губы дрожали. Он водил её по собственным картинам возможного будущего, сшивая и распарывая видения — с хирургической точностью, стежок за стежком. Лезвие чужой воли мягко, почти нежно прорезало её сознание, и она позволяла. Позволяла ещё и потому, что сопротивление отзывалось болезненным треском в затылке. И ещё она хотела попытать удачу, выждать удобный миг и нырнуть в его сознание в ответ, ухватиться за первую щель и, может быть, попытаться снять заклинание с него… Пальцами мысли уже тянулись к задвижке… И она споткнулась, потеряв нить. О чём она только что думала? Холодные пальцы на её подбородке, кажется, слегка поглаживали кожу. Империус… Это было заклинание? И почему этот мужчина с платиновыми волосами смотрел на неё всегда по-разному? Иногда холодно, настороженно, но чаще так, словно ненавидел. И вышибал из неё всё живое очередным сеансом сводящей с ума Легилименции: без крика, без ярости, равнодушно и методично. Странное слово. Ле-ги-ли-мен-ция. Сложное. Кажется, что-то важное, но она не могла припомнить, почему это было так важно. И всё же она была готова поклясться, что несколько раз его маска падала — он в ужасе освобождал её от оков. В памяти были такие картинки. Его пальцы дрожали, пряжки не слушались. Но затем что-то мгновенно менялось: тень проходила по его лицу — он снова заковывал её и начинал говорить слишком чудные слова о каком-то Лорде, как будто зачитывал заранее выученную молитву. В такие мгновения та странная поволока на радужках сияла ярче, стеклянным отсветом, и взгляд становился не его. Он будто сопротивлялся. Но проигрывал всякий раз. Пожалуй, лишь в одном она была права. Ничего не закончилось.