Гроза

Да, качество фотографии было в духе девяностых — шакальное. Но ошибки быть не могло. Те же глубокие карие глаза, тонкая линия сжатых губ, гордо вздёрнутый подбородок, под которым виднеется попавший в кадр ворот гимнастёрки. Один из двенадцати таких же, как он, выстроенных штабелем из блёклых картинок. Тёму затрясло. И всякая надежда на то, что это какой-нибудь родственник или, на худой конец, переселившаяся душа (а в реинкарнацию Ткачёв конкретно сейчас готов был уверовать) разбилась о подпись под фотографией. Валентин Юрьевич Лебедев. 1976-1997 Артём заблокировал телефон. Зажмурился. Разблокировал снова, надеясь, что показалось. Не показалось. Горло сжал не дающий ни сглотнуть, ни выдохнуть, спазм. И все звуки вокруг смешались в неразборчивый гул. Кажется, его кто-то звал. Кто-то тряс за плечо. Затем пощёчина. Где-то он это уже видел… — Артём, ты слышишь меня? В себя приди! — шипела ему в лицо Ника. Где-то на заднем плане орал вернувшийся Яковлев. — Сейчас приду. — прохрипел парень, тяжело поднимаясь. — Куда собрался? Я с тобой разговариваю, демон! — надрывался Владимир Сергеевич, и Артём слышал его грузные шаги за спиной. Ему было не до них. На улицу он вышел на негнущийся ногах, шатаясь, прямо в робе. Похуй, что холодно, всяко лучше, чем как попавшийся ему по дороге бомж — в шапке ушанке. Раньше он бы до него непременно докопался. А сейчас бровью бы не повёл, даже если бы на него летающая тарелка упала. Всё это было бы не так странно, не так страшно, как-то, что он сегодня увидел. Он шёл, не разбирая дороги, как запрограммированный, и кажется, даже не моргал. Не помнил, как добрался до академии (а шлёпать до неё от автосервиса было прилично). Но вот она, перед ним, и усталости он не чувствует. Не чувствует вообще ничего, кроме странного жжения в груди. «Потому что дыхалку сбил», — решает парень. Ему нужно было хоть что-то физическое, реальное, за что можно было бы зацепиться, чтоб не свихнуться окончательно. Что-то Артёму подсказывало, что он близок к этому, как никогда. По лестнице он взлетел пулей, царапая ладони об потрескавшуюся штукатурку на стенах, и не обращая на это никакого внимания. Плечом не вписался в проём казармы, но лишь сжал зубы от боли. Всё это было неважно, всё, кроме фигуры, сидящей к нему спиной на ближайшей кровати. Вот он, живой, настоящий, с идеально ровной спиной и зачесаными назад волосами… — Валя! Он оборачивается, и Артём не успевает коснуться его уже протянутой рукой. Словно в замедленной съёмке видит, как тьма, растёкшаяся по лицу, медленно втягивается, пока не достигает размера зрачка, обрамлённого кофейной радужкой. Как меняется с серого на привычный, телесный, оттенок кожи. Как встаёт на место вывыхнутое плечо, а кровь с футболки утекает обратно в затягивающуюся рану. Видит, как кошмар, который преследовал его ночами, но не отпечатывался в памяти, наяву принимает знакомые, приятные черты. — Тебе что здесь, мёдом намазано? Голос напряженный, даже злой, согласные слишком чёткие и отдают металлом. Ничего от прежней насмешливой вальяжности не осталось. Ничего из того, что Артём знал. — Ты… Это ты был… — парень медленно отступает назад, не сводя глаз с курсанта. Тот ведёт себя так, будто ничего только что не произошло, что это в порядке вещей. Артёму же кажется, что он вот-вот в обморок шлёпнется. В который раз. — Ты же… умер… — Заметно, да? — выходя из себя выплюнул курсант, кивая головой после каждого слова. Чёлка растрепалась, упала на глаза, и Валентин отточенным движением отбросил её назад, возвращая внешнему виду прежнюю собранность. Только лихорадочный блеск из глаз никуда не пропал. — Я ж тебе сказал сюда не соваться! Прежде, чем Артём успел среагировать, Лебедев в два широких шага приблизился к нему и схватил за подбородок. Пятки кроссовок оторвались от земли. Хотелось пошутить про потерянный район, но перед смертью, наверное, нужно сказать не это? — Тольк чернть н ндо, пжлст, у мен нфаркт будт… — пролепетал он сжатой челюстью. Как будто инфаркт — худшее, что сейчас с ним могло случиться. Хватка ослабла так же резко, как появилась. Артём бы рухнул курсанту в ноги, но успел вцепиться ему же в плечо и удержаться на месте. В то же плечо он упёрся лбом и попытался отдышаться. И похуй, что он там видел несколько минут назад. Видел ли? В последнее время он убедился, что ни глазам верить нельзя. Валентин стоял, не шевелясь, не привлекал и не отталкивал. В конце концов, Артём почувствовал медленное, умиротворяющее поглаживание по своей спине. От этого жеста сразу стало как-то спокойно и тепло, хотя от Лебедева всегда тянуло холодом. Раньше Артём внимания не обращал, а теперь понял, что неспроста это. Ладонь курсанта незаметно переместилась Ткачёву на плечо, с плеча легла на щёку. Подушечки пальцев прижались к виску, едва ощутимо надавили. Артём прикрыл глаза, почувствовал, как их холод медленно пробирается под кожу, расползается по голове тонкими щупальцами. Странно, но приятно. — Ты что делаешь? — на всякий случай шепотом уточняет парень. — Чш-ш-ш… Холод стал сильнее, волны в голове резче, беспорядочнее. Через силу, превозмогая желание отдать контроль над своим телом окончательно, Артём оттолкнул курсанта, упёршись ладонью в его грудь. Волны исчезли, зато появилась слабость, такая, что ноги подкашивались. — Ты… Ты кто нахер такой? — задыхаясь, спросил Ткачёв. — Что ты со мной делаешь?! — Помочь тебе пытаюсь. — устало проговорил он тоном, каким разговаривают родители с трудным, капризным ребёнком. — Дай только закончить. — Как помочь? На тот свет за собой утащить? Парень закатил глаза, развернулся, принялся мерить шагами небольшое пространство между стеной с дверным проёмом и первым рядом кроватей. Говорить он не спешил — видимо, осознал, насколько Артём тяжёлый случай. Тот и сам понимал, что хуйню сморозил. Наверное. — Я столько раз позволял тебе уйти. Столько раз говорил, что тебе не нужно здесь появляться. Но ты каждый раз возвращался. В любое время, в любую погоду, по любому поводу. Зачем?! — К тебе. — выпалил парень. Прозвучало странно. И признаваться в этом было странно даже себе. Тем не менее, Артём произнёс это чётко и уверенно. Курсант лишь хмыкнул. — Так нравится присутствие смерти рядом? Я же знаю, что ты его чувствуешь. — Я не боюсь. Тонкие губы тронула усмешка. — Ну и дурак. Мягкой кошачьей поступью Валентин подошёл к парню, вновь протянул руку к его голове. Тот отшатнулся, упёрся икрами в край ближайшей кровати. — Чего дёргаешься? Сказал же — не боишься. — Что ты сделать хочешь? Пальцы замерли в нескольких сантиметрах от кожи. Артём медленно моргнул, подавляя желание прижаться к ним самому. Собственное дыхание показалось слишком шумным, а искорки в глазах напротив — слишком яркими. — Больно не буде… — Это не ответ. — перебил Ткачёв. — Хорош-шо. — ладонь курсанта легла Артёму на плечо, радужка опасно потемнела. — Я хочу убрать твои воспоминания о том, как я выгляжу... на самом деле. Я уже пытался это сделать, отодвинул их подальше, чтоб было сложнее вспомнить, но сны выталкивали их наружу. Могу убрать вообще всё о себе. Так будет надёжнее. — Чё, реально? — после недолгого молчания спросил парень. Ответом послужили закатанные глаза — мол, долбаёб ты, Тёмыч, в чужой голове покопаться — говно-вопрос. — Не надо. Не надо ничего трогать. Пусть остаётся, как есть. — Уверен? Спать не сможешь. Кошмары будут сниться. Бредить начнёшь, как твой друг. Рус. Вот ему бы голову подлечить не помешало, даже таким экстравагантным методом. Всяко действенней, чем Иркины компрессы и прочая народная медицина. — Уверен. — для пущей убедительности Артём активно закивал головой. Лебедев недоверчиво сощурился — ответ явно его не устроил — но руку убрал. — Как ты это делаешь? — За двадцать лет и не такому научишься. Правда, все эти сверхспособности проявляются лучше, когда я в том «переходном» состоянии, в котором ты меня застал. Заметив широко раскрытые глаза Ткачёва, Валентин снисходительно дёрнул уголком губ. — Крыша не едет ещё? — Не-а. — соврал Артём. Едет, конечно. Но он готов потерпеть — лишь бы Валя продолжал рассказывать, лишь бы не замкнулся снова. — А что ты ещё можешь? Лебедев устало выдохнул, прикрыл веки. Его ладони аккуратно, почти нежно обхватили лицо Ткачёва. Артём почувствовал, как растворяется в этом прикосновении, как размывается реальность, сначала едва-едва, потом всё сильнее и сильнее, пока черепную коробку не начало сдавливать, как от перегрузки. — Открой глаза. — прошептал курсант, и голос его звучал как будто в голове у парня. По спине пробежали мурашки, внизу живота по капле собиралась приятная тяжесть. Нехотя, Артём выполнил просьбу. Вокруг действительно всё плыло, смешалось в одну цветную полосу. — Тошнит? Сейчас легче станет. У Ткачёва от этого ласкового тона что-то в груди ёкнуло, расползлось жаром по туловищу. Предметы наконец вернулись к своим прежним формам, голова перестала кружиться. Парень огляделся — он стоял в той же комнате, это было точно, но многое в ней изменилось. За окном ночь, казарму освещает слабый жёлтый свет старых советских люстр-колокольчиков. В ней кипит жизнь. На каждой кровати сидят по двое-трое парней, все в белых майках и чёрных шортах, на тумбочках — приготовленная на утро форма. Заняты кто чем — разговаривают, смеются, зубрят, доедают втихаря притащенные в расположение гостинцы, готовятся ко сну. Видит и слышит Артём нечётко — слишком много всего вокруг происходит, да и Валентин обзор перекрывает. Словно прочитав его мысли, Лебедев, не отнимая рук от его головы, отходит за спину, осторожно направляет его вперёд. Ткачёв идёт несмело, на непослушных ногах, шарахается от всего и всех, боясь задеть. — Они тебя не видят. Это всего лишь воспоминание. Чем дальше они продвигались, тем старше и спокойнее становились мужчины вокруг. Артём не думал, что в университетах разница в возрасте так заметна, но отличия имелись — разговоры более тихие, в каждом движении присутствует какая-то ленивая покровительственность, все в основном сгорблены над книгами, некоторые, наплевав на свет и шум, уже зарылись в одеяла и пытались уснуть. Ведомый Лебедевым, Артём тоже присел, а затем залез с ногами на кровать, к которой его подвели. Перед глазами появилась книга с жёлтыми, выцветшими страницами, испещренная схемами и формулами. Звуки вокруг то пропадали совсем, то становились громче обычного, а в голову Ткачёва прокрался шёпот, несомненно принадлежащий курсанту: «В силу функциональной разнотипности основных подсистем баллистических ракет, подверженных влиянию случайных возмущающих факторов, есть основания для рассмотрения составляющих…» Рядом послышался гогот, и на соседние две койки завалились четверо. Ткачёв не смог их толком рассмотреть — Лебедев едва скользнул по ним взглядом, чтобы через мгновение вернуться к книге. «…основания для рассмотрения составляющих рассеивания в виде статистической суммы отдельных физически независимых величин…» Ткачёв уже не различал, где заканчивается его собственное сознание и начинается чужое, и кому в голову вдалбливались непропечатанные толком слова. Глаза слипались, нарочито громкий разговор выбивал из мозга те крупицы смысла, которые до него с боем добирались. — …начинается медленный танец. Я кладу руку ей на спину, а лифа под платьем нащупать не могу! — Как? — Зато пото-ом, под лопаткой, левой, нахожу маленькую-маленькую родинку… Рассказчик выдержал драматическую паузу, и все затаили дыхание. Даже Лебедев перестал натужно вникать в свою «функциональную разнотипность», но головы от книги не поднимал. — А дальше, дальше? — затараторил кто-то из слушателей, принося своей нетерпеливостью удовольствие говорящему. Внутри Валентина же расцветало ядовитое раздражение, и Артём ясно чувствовал его гулкие вибрации. — Так вот, кончиками пальцев я едва касаюсь этой маленькой родинки. И вдруг, я ощущаю, как моя партнёрша начинает изгибаться… Глухой хлопок книги ознаменовал то, что терпение у Лебедева закончилось. — Ты хоть помнишь, как её звали? Лощёный шатен растерянно поднял брови, но поспешно скрыл эмоции за надменной улыбкой. — Разве важно? Группка слушателей перебегала взглядом то на собравшего их оратора, то на Лебедева, у которого желваки заиграли под кожей. — Я не имею вашего звания и опыта, товарищ Полиевский, но говорить в том тоне о женщине, в котором вы только что позволили — недостойно офицера, которым вы, к большому моему сожалению, станете уже через несколько месяцев. — Валь, ты что, серьезно? — со смешком выдохнул парень. — Совершенно. — отчеканил Лебедев. Артём видел, как он свесил ноги с кровати, торопливо обулся и быстрым шагом направился прочь из казармы. Стены и свет вокруг вновь стали сливаться в сплошную полосу, а звук шагов и частого дыхания оглушал Тёму. — Лебедев! Лебедь, твою мать! С «лебедя» Ткачёв бы хохотнул — ноль фантазии у человека! — если бы не рука, развернувшая и впечатавшая его — а точнее, Валентина — в стену. — Забыл, что с заместителем взводного разговариваешь? Унизил меня перед… — Перед кем? Первашами? Заканчивай молодёжь растлевать. — А тебе-то что? — Не хочу, чтобы они выросли такими, как ты. — Ах, ты… Артём подумал, что среагировал бы быстрее — перехватил бы руку, увернулся, сделал бы хоть что-нибудь! — но Лебедев лишь слегка отвернул голову. Кулак пролетел в сантиметрах от виска курсанта, и Ткачёва холодным потом прошибло. Хотелось бы верить, что не только его. Хотелось извернуться, заорать, но он ничего не мог сделать, только смотреть на мир не своими глазами. — Добрый вечер, товарищ полковник! — как-то особенно громко отдал честь дежурный. — А-тас… — одновременно выдохнули парни. В конце коридора паренёк на тумбе отвлекал офицера, как мог. Курсанты переглянулись, и бесшумно прокрались обратно на лестницу. — Кто в наряде сегодня? — прошептал Лебедев. — Кто-то из третьего взвода. Я спрошу. — Давай. Отблагодарить надо парня. — Чем? Яблоками из столовой? — хмыкнул Полиевский. — Достань что-нибудь получше. Чем нынче отец приторговывает? Сникерс, импортная газировка, джинсы? — Не твоё собачье дело. И я с тобой ещё не закончил. — Я к вашим услугам, граф. — шуточно поклонился Валентин, и, не дожидаясь, пока собеседник выскажет своё особо ценное, поднялся в казарму. Не менее сотни пар глаз смотрели на них со всей анфилады. Они шли вдвоём, шаг в шаг, с гордо поднятыми головами. Два вечных соперника, пьющие друг у друга кровь с первого курса, оба упёртые, как бараны. Под теми же взглядами, парни вернулись на свои места: Лебедев прилёг, потянулся за книгой, а Полиевский, недоверчиво косясь на него, расположился на своей кровати. Слушатели тут же снова окружили его, но он отмахивался, натянув вежливую, усталую улыбку. — Господа, господа, продолжение рассказа позже, после того, как уснёт Лебедев. Я не могу рассказывать, видя это лицо. Валентин повернулся спиной к этой компании, напоследок, Артём был уверен, бросив на них испепеляющий взгляд. Закрыл глаза — больше Ткачёв ничего не видел, а вскоре и слышать перестал. В этом затишье парень поймал себя на мысли, что хотел бы сейчас увидеть курсанта со стороны — расслабленным, с растрепавшейся чёлкой, разгладившимися чертами лица. Беззащитным. Принимающим подушку к груди, как ребёнок. Такой, как он, мог отпустить контроль только во сне, и ничего более личного и сокровенного Артём представить себе не мог. От мыслей об этом сердце защемило, налилось теплом, застучало сильнее, надрывнее, воздуха перестало хватать. Он вяз в темноте вокруг, как в топком болоте, захлёбывался ей сильнее с каждой секундой. Когда казалось, что он делает последний вздох, тьма выплюнула его в серую реальность, на бетонный пол, точнее, Лебедеву на руки. Воздух ринулся в лёгкие с такой силой, что парень закашлялся. — Тише… Дыши, дыши… Длинные пальцы зарылись в Тёмины непослушные вихры, прижали к себе. Ледяные. Отрезвляющие. Как напоминание о том, что не осталось здесь ни капли тепла и света. — Тебе нужно поесть. Есть что-нибудь сладкое? — В рюкзаке. — прохрипел сухим горлом Ткачёв. Извернувшись, Валентин дотянулся до сумки, выудил оттуда шоколадный батончик, повертел в руках, прежде чем отдать. Артём отгрыз сразу половину, медленно разжевал, кривясь от липнущей к зубам нуги. Потянулся за бутылкой воды, и Валентин вложил её в слабые пальцы, уже открытую. Парень неаккуратно отхлебнул, несколько капель растеклось по губам. Запоздало облизнулся под внимательным взглядом. — Лучше? — Да. Вложил в ответ всю твёрдость, какую наскрёб, чтобы совсем уж овощем не выглядеть. Сам просил, хуле. Получай дозу острых ощущений. — Тебе надо поспать. И поесть нормально. Домой поедешь или здесь останешься? Голубые глаза блеснули нескрываемой радостью. — А можно? Валентин хмыкнул, отвернулся, ответил куда-то в отдающую эхом пустоту: — Можно. Если сил совсем нет. Сказано нехотя, будто через силу. И всё равно душу согревает. Лебедев помог парню подняться, буквально на себе дотащил до койки, куда Ткачёв упал ничком. Снова невесть откуда взявшееся сырое белье, снова непонятно, сколько снаружи времени. Да и разве важно это всё сейчас, когда ему так хреново?.. — Тебе не холодно? Или не совсем хреново. Тут как посмотреть. — Нормально. От таких простых, но забытых проявлений заботы внутри что-то скручивается, не давая выдохнуть нормально. Ну потому что не должен он, курсант военного… военной академии с ним сюсюкаться, да и не хочет, злится на себя за это, за слабость считает. Сам, наверное, тоже от заботы отвык за годы учёбы в суровом мужском коллективе. А он, вопреки всем Тёминым домыслам, ещё и одеяло откуда-то притаскивает, кроссовки с слабо сопротивляющегося тела снимает. Ну капец. Артём холодные пальцы в полусне перехватывает, сжимает. — Не уходи. Шепчет едва слышно. Но если наглеть, то до конца. Лебедев молчит, а Артём ни на что не надеется. Привык уже очухиваться в этой бетонной коробке в одиночестве. Но Валентин неожиданно тянет за руку на себя, вынуждая приподняться, и садится ближе к изголовью. Подушка перекочевала к нему на колени. Артём смотрит осоловело, а затем молча ложится, куда предложили. Закрывает глаза, чуть смущаясь. Хотел на курсанта спящего посмотреть, а теперь будут смотреть на него. — Это был наш последний вечер в академии. Слишком громко для засыпающего Артёма. Тот было глаза распахивает, но снова расслабляется от того, как Валентин его по взмокшему лбу поглаживает. — Рассказывай, рассказывай… — не разлепляя губ шепчет Артём. Даже не знает, тихо ли он говорит или громко думает. Чувствует, что голова его больше ни бита информации не вместит, а всё равно просит. — Я не сразу понял, что происходит. — после долгого молчания заговорил Лебедев, и его тихий, бархатистый голос показался Ткачёву лучше колыбели. — Когда очнулся, здесь всё было примерно так же, как сейчас. Сориентироваться однокурсники помогли — я ведь не один такой счастливчик оказался… Все выглядели также, как я — не духи, не люди… И всё-таки их можно было узнать. Реакцию мою ты представляешь, наверное. Я ж не знал, что сам такой же. Потом попривыкли, освоились, смогли примерно предположить, что с нами стало. Рассказывали эту версию тем, кто… пришёл позже. Умер уже в больнице. Последние слова опустились гулким камнем. Артём понял, что Лебедеву до сих пор тяжело вспоминать или думать о том дне. «Интересно, он знает, сколько лет уже прошло?» — Примерно. Артём вздрогнул, приподнял голову. Валентин убрал руку с его лба. — Ты можешь ко мне в первом лице обращаться, для разнообразия. — в ответ на красноречивый взгляд Лебедев сжал губы в полоску. — Ты… — Я думал, ты уже понял. Ты в моей голове, я в твоей. Всё честно. Артём понял только то, что он тупой. Конечно, если курсант хотел в его памяти покопаться, то и мысли видел. Все. Первым желанием было вскочить и выбежать вон из казармы. Что он успел за это время подумать? Много чего, с ходу и не вспомнишь. Вроде без криминала. И потом, у него ж что на уме, то и на языке, так что ничего страшного, правда?.. Да и Валентин его своё прошлое посмотреть пустил по первой просьбе. Нехилый такой признак доверия. Но всё равно не по себе. — Ладно, прости. Я должен был предупредить. — выдохнул Лебедев. Пацан смотрел на него, как затравленный лис. И Валентину должно бы было быть всё равно. Но не было. — А я должен был догадаться. — неожиданно отвечает Ткачёв. — Много видел? — Нет. Парень сверлит его недоверчивым взглядом. Врёт или нет? Такие как он, наверное, врать-то не умеют. Не приучены. Хотя хер этих вояк знает… — Я видел только то, что на самой поверхности. О чём ты думаешь в данный момент. Тебе было тяжело говорить, вот я и подумал, что так будет проще. Больше не притронусь. Артём испытал странную смесь облегчения и разочарования. — Притрагиваться можно. В голову лезть не надо. — произнёс парень, надеясь, что прозвучало это в меру хлёстко. — Хорошо. А ведь голос у Ткачёва действительно был хриплым.