Когда остаётся только любовь

      — Я устала, — выдыхает Зоя, закрыв лицо руками. Она лежит на кровати на спине — почти рухнула рядом с Ксюшей после очередного выматывающего дня. С каждым годом они не становились проще.       Ксюша склоняется, целует её лоб, мягко убирает руки, чтобы провести кончиками пальцев по щеке.       — Сделать чай? Мороженое? — Зоя на всё мычит отрицательно; Ксюша коротко целует в губы. — Джакузи? — снова отрицательный ответ. Ксюша ложится рядом, обнимая, тычется носом в плечо и поглаживает Зою по руке. — Послезавтра суббота, а отпуск…       — Нет, — обрывает её Зоя, открывая глаза. — Я совсем устала. Я хочу уйти.       Она тяжело вздыхает и смотрит на Ксюшу просяще — словно не может принять это решение без неё.       Ксюша округляет глаза и её привычное «О-па» остаётся выдохом на приоткрытых губах.       Она не думала, что однажды это случится. Старость, пенсия — это всё было так далеко для неё; тем более представление о том, как она должна будет провести последние годы… Будут ли они вообще, или она, как Гаврютин, схватит инфаркт прямо на рабочем месте? Этого, на самом деле, не хотелось бы, но… чем заниматься, кроме работы?       — Я больше не могу… вот это вот всё… Я думала, что справлюсь, но… Я правда сделала всё, что смогла, Ксюш! Я больше не могу…       — Ты молодец, — кивает ей, притягивает к себе ближе, обнимая. — Всё хорошо. Если ты так хочешь… — Зоя кивает, переворачивается на бок и утыкается Ксюше в грудь. — И… что ты будешь делать дальше?       — Не знаю… — она снова вздыхает. — Просто… ничего. Какое-то время.       Они больше не говорят об этом, ужинают легко и ложатся спать, обсуждая мелочи, и утром Ксюше кажется, что ей всё приснилось. Но Зоя встаёт раньше, варит им обеим кофе и задумчиво мешает сахар, иногда звеня ложкой о чашку. Ксюша зевает, садясь напротив.       — Я сегодня напишу заявление, — говорит Зоя. — И гори оно всё синем пламенем.       Она почти залпом выпивает кофе, опускает чашку на стол с гулким стуком. Ксюша дёргает уголками губ в попытке улыбнуться.       — Не, погоди, я ещё не наигралась.       Зоя усмехается. Пять лет Ксюша просидела в министерском кресле, а потом Зоя забрала её к себе. Они пережили Беларусь, новый виток космической гонки — теперь уже до Марса, переход на солнечную энергию, отмену порно и проституции, массонские заговоры, запрет пропаганды традиционных ценностей, восстановление численности китов, тридцать три миллиона пересмотров старых законопроектов, отмена и принятие новых, а теперь закончились очередные выборы и… Зоя больше не может. Восемь лет она гоняла всяких идиотов от Премьера, а потом не уследила — надо было тогда уже поле боя менять, но и за Тихомировым следить, с Ксюшей столько проектов реализовать… А теперь у них наконец-то адекватный человек на должности, и Зоя думает, что Ксюше тоже сейчас пора, пока каким-нибудь дерьмом не накрыло, пока не выгорела окончательно, но уговаривать не может. Да и пятьдесят два — разве возраст?..       — Я думала об этом со дня рождения, — признаётся. — Сомневалась.       — Почему не рассказывала?       Зоя поводит плечом.       — Не могла разобраться в себе. Да и некогда тогда было задумываться, работать надо было… В голове одна работа-работа-работа… –она морщится, потирая лоб, чашку отодвигает почти со злостью.       Ксюша кивает со вздохом, отпивая кофе. Это мало что объясняет, и она старается просто принять тот факт, что Зоя устала. Окончательно. С апреля месяца устала. За всю жизнь устала.       — Сходим сегодня в кафе? Мы так давно не были на свидании.

***

      Ксюша зацеловывает Зою с ног до головы, но на большее у той сил нет, и Ксюша проходится руками по бокам осторожно, мажет губами по спине, расслабляя. День был — исключительное дерьмо, кроме последних двух часов.       — Люблю тебя, Зой, — шепчет на ухо; Зоя переворачивается на спину и берёт Ксюшино лицо в ладони, вовлекая в поцелуй.       — И я тебя. Моя дорогая… — она обнимает Ксюшу, заставляя лечь, тычется носом в волосы, прикрывая глаза. — Спасибо.       Зоя чувствует Ксюшину улыбку, ощущает на коже её тёплое дыхание, и слёзы сами собой собираются в уголках глаз. Двенадцать лет — они вместе двенадцать лет, а в груди всё так же живы трепет, желание близости и осторожный восторг их счастью. Ксюша давно не курит, но всё так же пахнет ягодами и немного мускусом и шоколадом, хотя последнего в её духах никогда не было; у Ксюши всё такие же мягкие, тёплые руки и крепкие объятия, она всё так же смешно хихикает и не может потом отдышаться; она всё так же таскает по вечерам булочки и забывает следить за наличием пельменей в морозилке; она всё так же по воскресеньям будит время от времени букетами и тычется носом в изгиб шеи, потому что соскучилась; она всё так же любит растягивать Зоино имя в стон и становится абсолютно безвольной, когда та начинает ласку с живота. Они всё так же спят в обнимку, работают из кабинетов друг друга и тратят несколько часов на джакузи.       Иногда они отдалялись: за тем количеством работы, что сваливалось на них с завидной периодичность, легко потерять друг друга из виду, легко задвинуть чувства на второй план, когда зыбкий период ухаживаний давно позади… И тогда они как будто снова в него возвращались, неистово скучая, сбегая с работы и скидывая документы со стола, желая только одного — подтверждения, что они вместе, что всё в порядке. Тогда они становились друг к другу максимально близко, повисая в видео-звонках, пусть могли и не разговаривать, таская вкусняшки, принимая вместе душ и долго-долго смотря друг другу в глаза перед сном.       — Я люблю тебя, Ксюш, — шепчет Зоя, не зная, спит та уже или ещё нет. — Я так безмерно тебя люблю…       Не верится, что они прожили уже столько, не верится, что и впереди ещё много лет… И вместе с тем Зоя задыхается от счастья: да, да, да, это всё правда, это всё по-настоящему.       — И я тебя, Зой, — вздыхает Ксюша с зевком и окончательно проваливается в сон.

***

      Зоя забирает свои немногочисленные вещи из кабинета и не может поверить, что больше сюда не вернётся. Она здесь последние двадцать лет провела и… что дальше? Она не чувствует ни энтузиазма, ни облегчения, ни настоящей тоски — только усталость и растерянность, с которой не знает, что делать.       И первые пару недель Зоя действительно не делает ничего. Большую часть времени она спит, словно пытается наверстать все упущенные за жизнь часы. Потом шуршит по дому, вытирая пыль, моя полы, окна, раковины, готовя еду, освободив Ксюшу от бытовых дел полностью. Ксюша то шутит о том, что Зоя дорвалась до своего любимого занятия, то попеременно волнуется: нет, ей совсем не сложно помочь, нет, Зоя не должна превращаться в домохозяйку, раз больше не работает; но Зоя просит просто дать ей немного времени и ни о чём не беспокоиться.       Ей действительно в новинку такая история, Зоя не привыкла жить за чужой счёт; это, наверное, один из самых её больших страхов — оказаться финансово зависимой. У них с Ксюшей есть и общий счёт, и отдельные, и средств там предостаточно, чтобы не думать о деньгах до конца жизни; да и история про упрёки и чувство вины — не их с Ксюшей, однако Зоя никак не может понять, что чувствует на самом деле. В голове одна сплошная каша, и первый месяц ей кажется, что она просто в отпуске.       Она пытается быть в курсе дел — больше по привычке, чем из реального желания, но Ксюша мягко отстраняет её от всего, когда замечает, что Зоя начинает закипать из-за невозможности найти решение очередной проблемы. Ксюша продолжает делиться, но следит за тем, чтобы обсуждение не зашло слишком далеко, чтобы Зоя снова не взяла всё в свои руки.       Зоя пробует замедлиться. В её понимании пенсия — это тишина, покой и некоторая отсталость от мира. Теперь ей не нужно следить за каждой новостью по долгу службы, и она изо всех сил старается пропускать большую их часть мимо ушей: кроме тех, что приносит Ксюша. Зоя пытается читать классику: пару веков назад жизнь была куда неторопливее и это чувствуется даже через текст. Зоя пытается медитировать и заниматься йогой. У неё никогда не было времени на физические упражнения, вся её нагрузка — это беготня по Площади на каблуках, да расправа с придурками-подчинёнными и их придурошными инициативами. С непривычки тяжело и неловко, особенно, когда её в первый раз застаёт Ксюша. Зоя не скрывается намеренно, но всё равно — уязвимо.       Ей и перед самой собой стыдно: господи, очнулась, ненормальная, в пятьдесят искать себе новое занятие? Тем более перед кем-то другим. Перед Ксюшей уже сто лет как не должно было быть — и за эту реакцию стыдно вдвойне, но…       Зоя докапывается до сути проблемы. Она не знает, что ей делать: в глобальном плане. Всю свою жизнь она посвятила работе, все её хобби — попытка сбежать от самой себя — просто мозг разгрузить. У Зои есть только Ксюша, но этого совершенно недостаточно, им не пятнадцать, чтобы полностью растворяться в друг друге, они давно переросли эмоциональную зависимость. Зое приходиться признать, что свою жизнь она проебала — она пыталась выжить и существовала, она начала жить в перерывах между работой только двенадцать лет назад, когда появился смысл и… этого совсем не достаточно, чтобы со спокойной душой оставаться в свободном плавании.       Ксюша поддерживает её, как может, но понимает, что её саму ждёт ровно то же — и боится. Она уже давно не чувствует искреннего желания работать — а было ли оно хоть когда-нибудь, хоть раз она смотрела на работу, как на что-то, что можно любить, но не единственное в целой жизни? Ксюша могла бы уйти тоже, но у неё тоже ничего нет, кроме работы, и плевать на деньги, на долг — она без этого — никто. Они с Зоей — никто. Вся их личность построена вокруг проектов, амбиций и документов, вокруг постоянной службы и отсутствия мысли, что может быть иначе. Если бы не их любовь друг другу, они бы растворились в бумагах, окончательно стали бы частью системы — и ничего по-настоящему значимого в этом мире не значили бы, ничего бы не оставили.       Раньше Ксюша думала, что это нормально. Бывают люди творческие, городские сумасшедшие, бывают деятельные идиоты, бывают наивные зайчата, бывают те, кто живёт на адреналине, кого постоянно зовёт дорога, а бывают такие, как она — функции, которым нечего больше делать, как работать, да больше ничего и не нужно. Но оказывается, так быть не должно — только слишком тяжело искать сейчас что-то ещё в себе.       Ксюша заваривает им зелёный чай с мелиссой — в последнее время, как-то, вкусным кажется… Зоя спускается на кухню, уже переодетая в домашние фланелевые штаны и домашнюю футболку, которой уже, господи, точно больше пятнадцати лет; она была застиранной ещё тогда, когда Ксюша впервые у Зои на ночь осталась, но ткань в качестве почти не потеряла. Только принт с мультяшной мухой стёрся совсем.       В этом Зоя чувствует себя не так глупо, как в лосинах и топе. Она уже слишком хорошо знает, что это ложное представление, знает, что Ксюша не скажет ничего неуместного, но всё равно: не-лов-ко. Как будто теперь у её старого диагноза есть повод разгуляться на полную катушку.       — Чай? — Ксюша с улыбкой ставит две кружки на стол и лезет в холодильник за пончиками. — Будешь?       Зоя кивает и садится, разглядывает листья мелиссы, пока Ксюша греет пончики.       Она целует Зою в макушку прежде, чем сесть и поставить тарелку.       — Расскажешь?       Зоя вздыхает, цепляя пончик. Кивает, но тянет время, пережёвывая, запивая чаем, размышляя о том, что вишнёвый джем с мелиссой не очень сочетается, а самые вкусные пончики — с малиной… Надо бы малину на следующий год подрезать…       — У меня в жизни есть только ты и всё. Ну и… садоводство. Не хочу становиться той бабкой, которая вспахивает шесть соток картошки. Но я…       Она хочет сказать, что ей неловко, развить как-то эту мысль — может, вслух будет размышляться лучше?.. Но её прерывает телефон. Уведомление от банка.       «…16:53 зачисление пенсии…»       Зоя выключает телефон и жмурится, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Она оказалась совсем, совсем не готова к такому повороту событий.       А дальше что? Очередь в поликлинику, списки таблеток от давления, словно нормотимиков ей не хватает, радикулит и склероз? Дальше старушечьи присказки, две пары очков и необъяснимая потребность смотреть за срачами алкоголиков перед толпой приглашённых зрителей и псевдо-специалистов?       Зоя срывается на скулёж. Зоя вспоминает слова своей бабушки.       «Да кому я уже нужна, милая. Тока вот ты бегаешь, пока маленькая, а потом женихи пойдут, ооо… — она махала рукой, щурилась, то ли представляя счастливую Зойкину жизнь, то ли сдерживая слёзы. — Не до меня, старой развалюхи, тебе будет. Да и ладно, я тут, потихонечку… Да и не долго мне уже осталось… Ты только на могилку приезжай, а то травой зарастёт, неудобно будет…»       Поступив в МГИМО, Зоя ни разу не приехала. Забыла.       Ксюша гладит её по спине, обняв — Зоя не заметила, как та придвинулась, притянула к себе, — прижимается губами ко лбу, утешает.       Ксюша на два года старше. Этими цифрами только в школе можно было мериться, но теперь они Зою душат. Не разница — то, что дальше неизвестность вязкая, патологическая, необратимая и неотвратимая…       Смерти Зоя никогда не боялась и были времена, когда она считала её единственным выходом — а теперь так ужасно не хочется, чтобы она наступала. И ведь это не конец фильма, ни отпуска, ни отношений — это фатально, это всё… А перед ней несколько лет немощности и растерянности, непонимания, куда приткнуться уже, чем занять гаснущее сознание и слабеющие руки и… может уже правда… конец…       Зоя всхлипывает и цепляется за Ксюшу. Рано ещё, рано, но теперь так много времени, чтобы накрутить себя, чтобы подумать над тем, что всегда казалось далёким, ускользало за кипой документов и приказов. Теперь нет никакой цели, никаких временных отрезков. У Зои нет ничего и это — страшно.       Её не пугают морщины, так отчётливо пролегающие вокруг глаз, врезающиеся в лицо носогубные складки, не пугает седина, не пугает, на самом деле, падающее зрение и скачки давления, мигрени на погоду, и климакс три года назад она спокойно пережила. Но душевное, деятельное…       Она снова начинает ходить к психотерапевту каждую неделю.

***

      — Хочешь, позанимаемся вместе? — предлагает Ксюша, заставая Зою за выбором ролика с упражнениями.       Сердце тут же подскакивает в глотку, и вырывается почти колючее:       — Ты — и заниматься?..       — Это же йога… — Ксюша всматривается в экран, попутно вспоминая всё, что знает об этом виде деятельности. — Там есть поза тюленя? Её точно смогу изобразить.       Она улыбается и Зоя прыскает. И соглашается. Комментировать, как нелепо Зоя пытается повторять за тренером, она не будет — она комментирует, какие идиотские указания даёт тренер, жалуется на отсутствие клиентоориентированности: «они вообще знают, что этим не только люди с гипермобильностью суставов занимаются?» и в итоге принимает позу — не тюленя — морской звезды.       — Вот это релакс, — она глубоко вдыхает, тянется руками и ногами в разные стороны, зажмурившись. — И можно пообедать.       Зоя с грехом пополам доделывает заключительный комплекс, стараясь не думать о том, как выглядит, не прислушиваться к неудобному ощущению того, что она зря тратит время на какую-то фигню, а сосредоточиться на дыхании, на том, как тянутся мышцы, а не на колотящемся от волнения под черепом сердце… Ксюша старается не смотреть, но не может. Скашивает взгляд и улыбается, потому что любит. Потому что совершенно не хочет здесь находиться, слушать эту расфуфыренную фифу, как будто та больше всех знает, и лучшая йога — это секс в ванне… Но Зою любит. А вот лосины с топом не сочетаются, ей свитера идут, но в доме тепло, у Зои красные щёки, так что…       — А ты сильно устала? — спрашивает Ксюша, когда та выключает телевизор и выдыхает, сидя в позе лотоса.       — Нет? Но нужно всё равно время покоя какое-то, хотя нигде не сказано, что именно под этим подразумевается, — она пожимает плечами и ложится на коврик, вытягиваясь в струнку. Ксюша садится рядом и смотрит томно в глаза.       — Если ты будешь снизу, как думаешь, зачтётся?       Она не уверена, что это хорошая идея: переводить всё в сексуальность; может, Зое будет проще, если Ксюша оставит её в покое, вообще акцентировать внимание на телесном не будет?.. Но Зоя фокусирует взгляд на Ксюшиных губах, дёргает кончиком носа от близости и сглатывает.       Кивает почти рефлекторно, и Ксюша нависает, перекинув ногу, седлает бёдра. Зоя цепляется за её плечи, притягивая к себе.       — Если нет, то зачтём за дополнительную тренировку, — шепчет в губы и целует.       Ксюша, как всегда, нежна и внимательна; Зоя ждала чего-то быстрого и страстного, но Ксюша с нажимом проходится по мышцам — от сустава до сустава, и целует бегло, невесомо, задерживаясь в любимых местах — и Зоя чувствует её улыбку. Грудь, впадинка между ключиц, рёбра, живот, больше не западающий страшно, всё ещё проступающие тазовые косточки… Она побуждает развести бёдра, Зоя смотрит в потолок и стонет на выдохах, зачем-то представляя их со стороны.       Сдвинутый диван, залитая светом гостиная, время — около трёх часов, приятная усталость, возбуждение, тепло под самой кожей, нетерпение в движениях вздымающейся Зоиной груди, спокойствие в поглаживаниях Ксюши, сама Ксюша, склонившаяся между подрагивающих Зоиных бёдер…       Красиво. Безопасно. И целая вечность впереди, не обременённая никакой суетой…

***

      К концу осени Зоя привыкает к статусу женщины за пятьдесят, хоть на свой возраст она не выглядит. Привыкает, что подъём в семь утра и ненормированный рабочий график — больше не про неё… но свыкнуться с тем, что большую часть времени она проводит без Ксюши — тяжело. Тяжело чувствовать себя полной сил и каких-то желаний, а свою женщину видеть уставшей и раздражённой. Зоя может только по обыкновению накормить её, обнять и дать выговориться — или помолчать вместе, цедя чай, или принять душ, вымыть ей голову, пальцами выгоняя плохие мысли. Сделать так, чтобы никакая скотина её не трогала — уже не может.       Тяжелее всего пробовать новое без Ксюши, осуществлять давно задуманное. Нет никакого удовольствия в том, чтобы в одиночку сходить в театр или парк — это, вообще, Ксюша любит гулять… И на мастер-классы ходить — всё ещё неловко, не интересно. Патологическая привязанность друг к другу, с которой, они думали, справились, которая не мешала — аукается Зое сполна. Подкасты с трукраймом сменяются на лекции по антропологии и социологии, на «десять глупых вопросов археологу» и вот уже интересно сходить в палеонтологический музей и в Эрмитаж и Кунсткамеру, где, кажется, никогда не заканчиваются выставки, посвящённые древним людям и коренным населениям разных материков и стран… Наконец-то находится время, что печь торты и пирожные, экспериментировать с начинками, тестом, специями и маринадом для мяса, которое так любит жарить Ксюша… Зоя ждёт удобного момента, чтобы затащить Ксюшу на ярмарку флористики и в новый контактный зоопарк.       Но у Ксюши то работа, то давление на сменяющие друг друга циклоны, то единственный нормальный выходной и она выспаться хочет… Зоя сторожит её сон, перенимая давнюю шутку.       — Ты… в порядке? — спрашивает Ксюша однажды вечером. Она не появлялась дома двое суток; как Зоя и думала: ситуация снова начала накаляться, как будто это цикличное, как будто без хаоса жить невозможно. А Зоя теперь рядом — только дома, и за спиной на работе ощущается тянущая пустота.       Ксюша жмётся к дверному косяку, Зоя копается в комнате с цветами.       И она, конечно, не в порядке, но сказать об этом Ксюше не может.       — Почему я должна быть не? — улыбается коротко, пытаясь осторожно развеять Ксюшины сомнения. Нет, она не станет скрывать, просто… Снова ругаться из-за работы?       Ксюша тяжело сопит, и Зоя скидывает перчатки, снимает фартук и подходит близко-близко. Не сдерживается: обнимает крепко, отчаянно.       — Я скучаю, да, — она скучает сильнее, чем может описать, и это ощущается почти патологическим. — Но я знаю, что ты со мной.       Ксюша вздрагивает, сдерживая всхлип.       — А мне кажется, что я теряю тебя. Как-то… опасно теряю, так… наверное, люди и превращаются в привычку… Когда у одного работа-работа-работа, нет времени, чтобы дух перевести, а у тебя… — она судорожно вздыхает, обрывая саму себя. Скулит Зое в плечо. — А я… не могу, у них там на носу четвёртая мировая с религиозными фанатиками и братьями верблюдов, блять… Надо было тебя слушать.       Дилемма о том, уйти или не уйти тоже, её трогала только на задворках сознания. С тем, что они с Зоей долбаные попугаи-неразлучники, она смирилась давно, расписалась в слабости со скрипом на зубах и выдохнула, расслабившись в Зоиных руках.       Ну и пусть, пусть — что угодно, зато она наконец-то счастлива, зато тревожка не кусает каждый сезон, зато…       И в тот момент, когда она уже собралась морально подготовить управление к своему уходу — ей в лицо сматерились за секунду до, мол, как хорошо, что она здесь и никуда не собирается, как Костромская, что вот — на Ксюше вся страна и держится. Она банально не успела до того, как всё стало слишком плохо.       Работать без Зои — странно. Сначала Ксюша думала, что это шок, но она всё не привыкала и не привыкала к новому режиму, к пустоте, образовавшейся на Зоином месте.       — И кто бы тогда сейчас нас всех спасал?       Ксюша усмехается нервно — отголоски старого перфекционизма. А ещё за рёбрами колет, потому что «нас» — это Площадь, кабмин, пиджаки пыльные… Зоя уже совсем не в курсе, что там творится, особенно сейчас.       — Пытаешься воззвать к чувству долга? — бурчит в ответ, стараясь не выдать слёз в голосе.       — Немного успокоить. Что ты не зря этим занимаешься, а я… — хочет сказать, что подождёт, что будет прикрывать тыл хотя бы тут, отогревать и нежить дома, но Ксюша её перебивает:       — Отдаляешься.       Зоя рефлекторно сжимает её крепче.       — Нет. И ты нет. Нет-нет-нет-нет. Я…       — Это моя ответственность, я пропадаю, — она несмело обнимает Зою в ответ и переходит на шёпот. — Я же знаю, что у тебя болит.       — Ксень…       Зоя не может ничего противопоставить. Зоя догадывалась, что Ксюша считывает это её состояние — но что так будет переживать?       Она чувствовала тяжесть и тоску в Зоином взгляде и могла только извиняться немо и не срываться из дома в выходные — а работать из её объятий, время от времени отвечая на поцелуи и шепча, что любит. И нет ничего зазорного в том, чтобы нежить в груди эту трогательность, эту хрупкость, словно они не въелись друг другу под кожу, словно они в жизни друг друга уже не стали привычкой.       Какой-то парадокс. Но чем ближе конец года, тем меньше этих возможностей. Ксюша не боится, что Зоя не выдержит, что станет давить, просить, чтобы ушла быстрее, не тянула, не трепала им обеим нервы, но перманентная тревога всё равно зудит на подкорке, нарастает: Ксюша сама на себя давит, сама себя гонит. Теперь же её ничего не держит, даже свободное плавание без работы не пугает — Зоя-то рядом. И хоть у неё правда больше ничего нет… А что ещё нужно?..       Зоя вздыхает, вчувствоваясь в их близость сейчас. Они буквально в руках друг друга, всё ощутимо: прерывистое от волнения дыхание, быстрое сердцебиение, горячая кожа.       Зое пятьдесят — а у неё всё ещё ноет за рёбрами, когда Ксюша далеко. Так наивно, так просто, так остро, словно ей пятнадцать.       — Я люблю тебя, Ксюш, — только и может сказать. — Всё хорошо будет. Самое сложное мы уже пережили, — она позволяет себе усмешку. Ксюша вздыхает. Старается убедить тревогу внутри себя. А потом улыбается.       — Даже не верится.       — Мне тоже, но это ведь правда? — почти утверждает, давая Ксюше возможность возразить, но та согласно молчит. Зоя поглаживает её по голове и саму себя тоже успокаивает. — Мы друг друга знаем. Сейчас, вот, разговариваем, а не психуем, помнишь? Я из дома сбежала, ты посуду перебила…       — Молчи уже…       — А сейчас всё в порядке. Мне тяжело, да, но я знаю, что ты меня не бросаешь и не бросишь, что ты хочешь проводить со мной время. Тебе тяжело, но знай, что я рядом, жду, берегу, помогаю. Всё ещё не хочешь, чтобы я?..       — Нет, — обрывает её Ксюша резко и прикусывает язык. Но Зоя только кивает и не может сдержать усмешки. Целует Ксюшу в лоб.       — Тогда я помогаю дома.       Ксюша очень тяжело вздыхает. Они никогда не распределяли обязанности, не воевали из-за них, но всегда бывали моменты, когда кто-то что-то забыл или не хотел… Они всегда советовались, всегда договаривались, и, конечно, на это уходили силы у каждой — ответственность поделена ровно с учётом состояний и возможностей. Последние полгода быт был полностью на Зое, а последние месяцы Ксюша даже не помнила, что продукты и бытовая химия могут заканчиваться или портиться, а в углах может комьями собираться пыль: она её даже не видела без очков, коих дома не носила.       Зоя снова целует.       Последнее, чего бы она хотела — это быть домохозяйкой, но Ксюша — не муж-мудак, который оставляет за собой след из грязных носков, семечек и пустых стаканов из-под пива. У Ксюши не всегда есть силы быть внимательной, но всегда — дать почувствовать, что Зоя важна и любима и… да, путь к Ксюшиному сердцу пролегает совсем недалеко от желудка.       — Ты знаешь, мне не в тягость. Зато у тебя есть свободное время. У нас. Но если очень хочешь, я дождусь тебя в пятницу и мы вместе будем генералить дом до двенадцати ночи или во сколько ты вернёшься?..       Она уже откровенно смеётся, а Ксюша…       — Договорились, — бурчит самым серьёзным тоном.       В пятницу с утра она об этом напоминает, заставая Зою врасплох. Обещает быть не поздно и возвращается около девяти — действительно не поздно в сравнении с последними неделями. Она вымотанная, но с порога спрашивает, дождалась ли её Зоя, а та, конечно, ждала, но до последнего пытается разубедить Ксюшу и уговорить её просто пойти отдохнуть. Но они генералят дом. Пыль, пылесос: за столько лет Зоя так и не смирилась с технологическим прогрессом; чистка ванных и кухни, смена постельного белья и полотенец, Ксюша настаивает даже на стирке. Не то чтобы Зоя специально копила, чтобы Ксюша устала и больше не лезла, просто придерживалась графика! А убирать частями она не любит, хоть с возрастом на это и уходило всё больше времени.       Но Ксюша улыбается, пытаясь изо всех сил скрыть зевоту, и уже она кидается в Зою тряпкой на любые предложения оставить всё и пойти спать. Зоя хихикает, прячась за дверными косяками, отвлекает её поцелуями, а потом включает музыку. Ксюша смеётся, смеётся, смеётся… а потом всхлипывает у Зои на груди, когда они уже в кровати лежат. И обнимает крепче. Вздрагивает.       — Ты чего, Ксюш?.. — шепчет Зоя, отстраняясь и отводя Ксюшины пряди со лба. Та качает головой, прижимая руки к груди.       — Расчувствовалась просто. Так давно… не делали ничего подобного.       У Зои дёргается уголок губ в улыбке: ну кто бы мог подумать, что обычная уборка для них будет таким событием. Впрочем, у них — каждый день — событие, каждый момент друг с другом, особенно, в самом начале, когда до смерти страшно было потерять друг друга, ошибиться снова.       — Я не знала, что для тебя это так важно.       Ксюша вздыхает. В сумраке спальни тяжело различить её эмоции, лицо расплывается от близости, но Зоя чувствует её задумчивость.       — Я не любила и не понимала твоей привычки убираться, — говорит она, возвращаясь воспоминаниями в прошлое. — Но тогда это была твоя квартира, твои правила, и я не могла просто фыркнуть и сказать, чтобы ты сама занималась всякой фигнёй, раз тебе так хочется. Нам и без этих закидонов было сложно…       — А ты бы могла? — не удерживается Зоя. Всегда было удивительно, как они обходились с минимумом споров и скандалов там, где другие ежедневно выедают друг другу мозг по чайной ложечке и рассираются в пух и прах. — В других обстоятельствах?       — Я бы так и сделала, — Ксюша усмехается, но весёлости её виду это не добавляет. Она рассказывает дальше: — Мы убирались вместе, было так здорово, словно развлечение; или я уходила гулять, а возвращался с угощением. Это стало традицией. И…       Она прерывается, видно, собираясь с мыслями, но молчание затягивается, и Зоя говорит:       — Я тоже это чувствовала, но… Почему ты не сказала раньше?       Не то чтобы на фоне происходящего она не понимала, что им сложно без своих ритуалов, без долгого завтрака по выходным: Ксюша или отсыпалась до обеда или работала, хорошо, если из дома; без прогулок по вечерам, без романтических ужинов, потому что сил на это не было — выдерживать атмосферу, подготовку, пусть и приятную, и желанную от и до; без секса, после которого можно весь день провести в постели и пойти на второй круг…       Но что-то ещё здесь не так.       Ксюша снова всхлипывает и жмурится.       — Прости, — выдыхает, совсем сипя. — Потому что я знала, что всё в порядке? — она сглатывает и начинает частить, прижав подбородок к груди: — Я знала, что всё будет нормально, что это просто период, он закончится и всё будет как раньше. И я так… озаботилась этим, ведь эта самая типична ситуация, чтобы начать переживать, чтобы разразился скандал, чтобы была драма, а я… в большей степени была спокойна. И я не знала, как на это реагировать. И потом просто накрутила себя, и сегодня что-то перемкнуло: ты не стала встречать… — она шумно вздыхает. — Не то чтобы я ждала, что ты будешь это делать всегда или конкретно сегодня, или мне стало обидно, ты ведь оставила мне ужин… — Зоя замечает, как она моргает; уже внутренне порывается возразить, успокоить, заверить, что… Ксюша шепчет спокойнее: — Просто почувствовала что-то не то и поняла, что… Надо всё-таки поговорить. Хотя я уже запуталась.       Она умывает лицо ладонью, словно снимая тяжесть откровения. Зоя берёт её за руку.       — Меня даже немного радует, что ты не стала паниковать. И умиляет, что ты забеспокоилась, что не беспокоишься, — Ксюша поднимает на неё взгляд, Зоя сильнее сжимает руку, прижимая её к груди. — Я знаю, что тебе не всё равно на меня. И мне не всё равно на тебя, Ксюш. Я занималась цветами и я не хотела растаскивать землю по дому…       — Я знаю, просто… это секундное чувство, мысль… Я поняла, что скучаю сильнее, чем замечаю. Это долго длится, — она затихает к концу предложения, снова сжимается и Зоя придвигается к ней.       — А я была так погружена в саму себя… — говорит, извиняется. — Пенсия оказалась более тяжёлой, чем я думала. Мне теперь стыдно.       И Ксюша наконец улыбается.       — Всё хорошо. Мне стыднее за то, что, как я думаю, я мало поддерживаю тебя.       И Зоя повторяет её усмешку.       — Я уже говорила, что мне достаточно твоей поддержки. Я хотела разобраться сама.       Ксюша прижимается совсем близко, возвращаясь в тесные объятия.       — Сейчас, эта хрень закончится и всё. И я буду с тобой. На-ахрен их всех, — она причмокивает губами, собираясь засыпать. Но Зоя чувствует, как внутри что-то напрягается.       — В каком смысле?       — Уволюсь я, Зой, уволюсь, — бормочет с закрытыми глазами. Так просто, словно для неё это уже не огромный по тяжести шаг… Зоя целует Ксюшу в лоб: «Услышала, хорошо». — К осени так точно, и пусть, что хотят, делают. Как хорошо мы поговорили, — она зевает. Притирается — абсолютно довольная и спокойная. Умиротворённая тем, что… — Как хорошо, что ты у меня есть. Люблю тебя.       — И ты. И я тебя.       Зоя обнимает Ксюшу крепче, укладывается удобнее, хоть всё равно проснётся в районе четырёх, переляжет, потому что спина и руки затекут невыносимо… А пока хочется побыть вот настолько рядом, чтобы жарче становилось от Ксюшиной кожи.       Господи, какое счастье, что они друг у друга есть.

***

      К концу первого квартала Ксюша выжатая и продрогшая. Зима уже который год не радует сугробами, что хотя бы в свете фонарей блестят — только гололёдица, иней и мёрзлая земля. Март похож на использованную салфетку, политическая ситуация — на самый центр огромного циклона. У Ксюши сворачивается в животе тугой ком тревоги.       — Заебало, — бурчит, обнимая Зою со спины, пока та готовит какао. Греет нос в изгибе шеи и сжимает в объятиях крепче. Она хнычит, пытаясь выказать эмоции, потому что простого знания, что всё наладится, уже не хватает.       Зоя разворачивается в её руках, гладит по волосам.       — Давай уедем? — предлагает шёпотом, даже не надеясь, что Ксюша согласится. Кто её отпустит сейчас, сама она себя отпустит? Зоя думает, что Ксюша пожалуется ей, выстрадает всё вслух и станет чуть легче… — Возьмёшь отпуск, а там и до увольнения не далеко. Или можно даже сразу…       Ксюша жмётся ближе, жмурится. Да-да-да, она очень хочет, ей уже совсем не страшно.       — Давай. В Коктебель. Там красиво. И тепло сейчас, целых двадцать градусов. Недели на две, минимум, — и шмыгает носом. Зоя кивает.       И Ксюша правда берёт билеты, ни слова не говорит о том, как выбила себе отпуск, и вещи собирает так, словно едут они в один конец. Конечно, дело не в количестве вещей…       Они лежат на одной полке, Ксюша обнимает Зою крепко, дышит в волосы.       «Я тебя не отпущу, — говорит поцелуями и просит: — Я хочу знать, что ты рядом».       Зоя перебирает её пальцы, проваливаясь в сон.

***

      В Коктебеле удивительно красиво. Ксюше нравится название — звучит, как что-то сказочное. Она помнит старую одноимённую песню «Снайперов», но о чём там поётся — нет. От города и пейзажей всё равно веет смутной ностальгией, даже тоской, словно они здесь уже были, только в прошлой жизни, в которой что-то пошло не так.       Наверное, это старость.       Ксюша всё ещё отчаянно хочет, чтобы у неё было больше времени и сил: на чувства, на путешествия, на то, чтобы найти нечто ценное, сокровенное, чтобы узнать что-то важное и интересное, на мечты… Она переплетает их с Зоей пальцы и улыбается ей.       — То, что ты рядом — такой огромный подарок, — говорит, любуясь, как солнце выжигает краску с Зоиных волос, превращая их в выцветший ковыль. После бесснежной зимы апрель на юге — аномально жаркий.       — Люблю тебя, — шепчет, прижимаясь губами к макушке и перебирая сухие пряди. — Так сильно люблю.       Она берёт Зоино лицо в ладони — самое сокровенное.       Тринадцать лет — когда успели? Хочется смотреть воспоминания вместо снов и фильмов, и Ксюша усмехается сама себе: перед ней миллион новых.       Она сцеловывает с Зоиных губ смешинки и соль. Ей нравится, сколько им лет и что они так трогательно и нежно друг в друга влюблены.       Они отключают телефоны и не расстаются друг с другом ни на секунду. Бродят по закоулкам, горным тропам, набережным на закате и проводят, обнявшись, целую вечность на веранде их маленького арендованного домика.       Они не купаются, но ходят босые по берегу, по мокрой гальке, по которой расплываются белые гребешки волн. Ксюша загребает мелкие камушки пальцами, Зоя щурится, пытаясь найти знакомые породы. Кварциты, песчаники, гнейсы, кажется, сердолик и яшма… Зоя подбирает огненно-красный камень; солнце светит сквозь него волшебным заревом, переливается от рыжего до бордового, подсвечивая трещинки. Ксюша подбирает жёлто-рубиновый камушек, смутно похожий на сердце.       Она совершенно не хочет уезжать.       До конца вырванного с мясом отпуска — два дня, а у неё уже скручивает живот от нежелания снова погружаться во всё. Она чувствует, знает — может и дальше, может не сбавлять обороты, как и планировала — до осени, на ней же держится всё, кто кроме? Но не хочет. Осознано и чётко: не хочет. Вот прямо сейчас уже не хочет. Хочет разрешить себе до конца домашней быть, беззаботной и лёгкой на подъём, авантюризма хочет, за который не придётся расплачиваться шкурой и нервами с начальством.       Она даже в Москву не хочет, которая за последнее время ни с чем, кроме серой усталости не ассоциируется.       В последний перед отъездом день пасмурно и дальше — опоздавшие на месяц плюс двенадцать. На море собирается шторм, Зоя дышит озоном и влажной солью, стоя на веранде с кружкой чёрного чая с молоком. В последнее время ей полюбилось это сочетание даже больше, чем когда-то кофе.       — Хорошо мы с тобой даты подобрали, — улыбается она, когда Ксюша становится рядом, всем телом опираясь на перила. — Ухватили самые солнечные.       Она оглядывается, пытается приободрить… но Ксюше отчего-то тяжело невыносимо. Она как никогда готова к новому, она уже всё обдумала и со всем смирилась, а теперь — назад?       — Зой? — шепчет, опуская взгляд. Теребит бахрому пледа. — А давай… останемся?       Зоя удивлённо выгибает брови; различить Ксюшино выражение лица совершенно невозможно.       — В каком смысле?       — Насовсем, — она вздыхает. — Я же увольняюсь, купим здесь домик на берегу подальше ото всех… хотя бы даже этот…       — Ты серьёзно сейчас?       Ксюша кивает:       — Более чем.       Зоя вздыхает. Молчит, обдумывая и не понимая, что ей чувствовать. Переезд…       — Именно сюда? — уточняет, всё ещё неверяще, и теперь вздыхает Ксюша, ощущая в этом отказ. — Почему?       — Не знаю. Не хочу заграницу, а это — одна из самых южных точек в нашей стране. И… тут хорошо, да? — она улыбается робко, надеясь, что хоть с этим Зоя согласится. Зоя кивает. Ксюша разворачивается, приникает к ней, устраивая голову на её плече и обнимая, кутая в плед; Зоя обнимает в ответ, отставив чашку на перила. — Тишины хочется. И чтоб никого… Но… Щас если ещё что-то случится опять… нас чуть н-не разбомбили, а потом что?.. Даже близко не хочу.       Назойливый червяк всё равно грызёт и зудит: и вот кто в следующий раз будет всех вытаскивать из задницы?       Зоя целует в макушку.       В конце концов, спустя ещё десять лет ей подросла достойная смена — не может же она всё время над ними сидеть, как курица-наседка? Теперь ситуация далека от того дурдома, из которого она хотела свалить в далёком двадцатом году, даже с этими вооружёнными верблюдами.       — Тебе тут нравится? — спрашивает Ксюша; Зоино молчание напрягает уже невыносимо, расшатывая тревогу. Зоя вздыхает.       — Нравится.       — Точно?       — Точно, — она усмехается. Ксюша поднимает голову и её губы дёргаются в лёгкой улыбке. А глаза блестят… — Можно только не прямо сейчас? Я хотела кое-что доделать в Москве.       — Что?       — Сходить с тобой в театр, например. Согласна?

***

      Эмоции от нового переезда у Зои смутные. Они сподобились только к концу июля: пока Ксюша отработала две недели, пока отоспалась, отлежалась и отнежилась в Зоиных руках, пока с энтузиазмом они сделали всё, что давно откладывали: и зоопарки, и несколько мастер-классов, и театр, и кино, и музей с выставками, и парки, и ботанический сад, и ВДНХ, и на теплоходике по Москва-реке… Но это уже, скорее, прощальное.       Никто им Москву навещать время от времени не запрещал, только приезжать сюда «в гости» и жить тут, даже не посещая ничего, как у них было долгие годы, совершенно разные вещи. Они в этом городе большую часть жизни прожили, всю сознательную, самостоятельную, и уезжать тоскливо, несмотря на то, что хочется.       Зое тоскливо особенно. В далёкой юности она о Москве грезила, она читала тонны книг, ставя грамотную речь, избавлялась от ошибок: культурных, социальных, грамматических, всё равно — быстрее нормы орфоэпии поменяли, чем она привыкла правильно ударение ставить. А теперь она отправляется в место, где говорят на страшной смеси аутентичного татарского и суржика. И вообще… Это не Севастополь, не Казань, не Сочи — посёлок на пять тысяч человек, где гостиниц больше, чем жилых домов, это совсем, совсем не про амбиции…       Ещё пару лет назад Зоя бы фыркнула на возможность переехать в такую глушь от центра; хорошо, что они не поехали в отпуск на Дальний Восток… Сейчас Зоя смутно ощущает то, чего ей не хватало всю жизнь: уверенности и спокойствия. Она наблюдает, как Ксюша разбирает вещи в их новом доме и знает, что сегодня всё будет хорошо, и завтра всё будет хорошо, и послезавтра и всегда всё будет хорошо, не просто в общем и целом, а на таком глубинном уровне, что даже добраться до него пока не выходит. Но Ксюша поворачивается, сдувает пряди со лба, взглядом спрашивает: «Ну фига ли ты зависла, не помогаешь?», а Зоя целует её жарко, крепко, упоительно. И чувствует это счастье.

***

             Ксюша подходит со спины и садится на катающийся стул, придвигается ближе, наблюдая. Когда всё устаканилось, Зоя нашла интересное применение собранным на пляже камням: она составляет из них композиции, с черепками посуды, сухоцветами, ракушками и сброшенными панцирями полинявших крабов… Ксюша подумывает о том, чтобы завести рыбок, амфибий или рептилий; теперь у них достаточно времени, чтобы позаботиться о ком-то, кроме себя.       За окном накрапывает октябрь.       Ксюша целует Зою в щёку, кладёт голову на плечо. Зоя улыбается, но от своего занятия не отрывается.       — Here's to us one more toast and then we'll pay the bill       Deep inside both of us can feel the autumn chill       Birds of passage, you and me       We fly instinctively       When the summer's over and the dark clouds hide the sun       Neither you nor I'm to blame when all is said and done, — тихо поёт Ксюша, обнимая за талию.       Зоя улыбается шире, вспомнив, откуда песня.       — Ты чего это? — спрашивает шёпотом, но Ксюша качает головой и продолжает:       — In our lives we have walked some strange and lonely tracks       Slightly worn but dignified and not too old for sex       We're still striving for the sky       No taste for humble pie       Thanks for all your generous love and thanks for all the fun       Neither you nor I'm to blame when all is said and done.       — Вот про пирог сейчас вообще не поняла.       Ксюша только усмехается, но поёт дальше, а голос её становится всё теплее и теплее и крепче объятия:       — It's so strange when you're down and lying on the floor       How you rise, shake your head, get up and ask for more       Clear-headed and open-eyed       With nothing left untried       Standing calmly at the crossroads, no desire to run       There's no hurry any more when all is said and done.       Зоя вздыхает глубже, притирается щекой к щеке, едва-едва слышно вторит Ксюше:       — Standing calmly at the crossroads, no desire to run       There's no hurry any more when all is said and done.       Ксюша целует снова, не умея сдержать нежность. Утыкается носом в изгиб шеи и глубоко вдыхает; хоть Зоя и сменила духи всего полгода назад, запах родной — до щекотки под рёбрами. Жасмин, зелёный чай, белый мускус. Сейчас лишь отголосок, оставшийся на шали, которую Ксюша и связала, и его перебивает сдоба и ежевика от того пирога, который Зоя испекла пару часов назад, и тепло её кожи, такое похожее на тепло от нагретого песка.       — There's no hurry any more when all is said and done, — шепчет Ксюша ещё раз, наслаждаясь размеренностью их жизни теперь. Оказывается, она так долго об этом мечтала.       Зоя откладывает тюбик с клеем и накрывает Ксюшины руки своей; второй продолжает пинцетом рассаживать камни.       — Это было очень мило, дорогая, но ты в курсе, что эта песня посвящена разводу?       — Ничего не знаю, — бурчит Ксюша, обнимая крепче. — Сэм пел её Донне после их свадьбы, и она смотрела на него самыми влюблёнными глазами. Как я на тебя сейчас.       Она чуть поворачивает голову, чтобы Зоя могла уловить её взгляд, словно просит.       — Тогда это я должна на тебя так смотреть, — усмехается та, спеша закончить…       — Посмотри.       …и разворачивается к Ксюше целиком и полностью, сняв очки. У Ксюши блестят глаза от чувств; Зоя смотрит в ответ. Она изо всех сил пытается передать через взгляд всю свою огромную любовь — ну вот как это возможно уместить? — и надеется, что Ксюша видит, понимает по бликам, по оттенку радужки, по морщинкам в уголках глаз и изгибу губ. Зоя смаргивает: чувства скапливаются слезинками, и целует Ксюшу в губы, взяв лицо в ладони.       — Что ты там пела про «не так стары для секса»?..

***

      Южная зима похожа на долгую-долгую весну. Снег выпадает редко и коротко, укрывает ледяной коркой песок и тает на следующее утро. Только ветер остервенело бьёт по лицу, колючий, солёный, носится над морским простором, цепляя волны; море кажется усталым и раздражённым даже в редкие дни штиля.       И всё же Ксюшу тянет гулять, накручивать круги по пляжу, кутаясь в два свитера и пуховик, — и Зоя не может отпустить её одну. Они не говорят, щурятся от порывов ветра и колких капель: не то дождь, не то льдинки, не то морской бриз, и вытаптывают бессмысленные фигуры. Иногда, когда потеплее, берут с собой термос и плед и всматриваются в линию горизонта, теряющуюся за бледной хмарью туч и волн. Иногда они остаются дома, сидят на веранде или у камина и по очереди читают вслух. Иногда солнце пробивается сквозь облака, танцует по гальке, карнизам и козырькам крыш, слепит, пригревает обветревшие щёки и тонкие, голые ветки деревьев. Март чередуется с апрелем и погода напоминает одуревший май начала двадцатых, когда морозы, набухшие бутоны сирени и тонкая зелёная трава, дрожащая от шока.       — Я никогда не представляла себе, как проведу старость, — шепчет Зоя однажды, пока Ксюша держит её ледяные руки в своих. Ксюша цокает: ну сколько можно, им слегка за пятьдесят, нормальные люди ещё даже пенсионерами не считаются! — Но я бы не смогла представить так хорошо, как оно есть.       Ксюша улыбается. Зоя целует её в щёку и не спешит отстранятся. Ксюша вся пропахла солью и каменной крошкой и, наверное, они совсем погрязли друг в друге, если думают одинаково. Ксюша иногда признаётся, что Зоя похожа на солнце; она её солнышко; тихо и неуверенно бормочет куда-то в шею, потому что такого Зое никто и никогда не говорил, потому что слишком хрупко, слишком нежно даже для них спустя четырнадцать лет. Ксюша похожа на море: дикое, переменчивое, такое огромное и прекрасное внутри и всегда говорящее: Зоя должна быть рядом.       Море и солнце — такие одинаковые вещи…