Проливной дождь и лунный свет.

Воздух на крыше был прохладным и влажным, пахнущим далеким дождем и пылью мегаполиса. Город раскинулся внизу сверкающим лабиринтом, но здесь, под низким нависшим небом, царила своя вселенная. Вселенная, состоящая из двух девушек. Киррр прижалась спиной к грубой поверхности парапета, её светло-серая кожа с фиолетовыми пятнами казалась светящейся в тусклом свете луны. Пятна переливались, как живой акварельный рисунок—трепетное сияние выдавало её волнение. Её крылья, сложенные за спиной, издавали едва слышное стрекотание—не речь, а просто нервная вибрация. Отсутствующая правая рука была спрятана в складках свободной куртки. Киссоф шагнула к ней. Её движение было плавным, как течение глубокой реки. Она заполнила собой пространство, и от этого Киррр стало не тесно, как обычно происходило при её контакте с людьми, а… безопасно. —Не бойся,—голос Киссоф был мягким, почти нежным. Серебристые глаза, в которых, казалось, и правда отражались звёзды, скользнули по сияющим пятнам на коже Киррр.—Твоя душа рассказывает мне всю правду. И эта правда—прекрасна. Она медленно, давая девушке возможность отстраниться, поднесла левую ладонь к щеке Киррр. Прикосновение было тёплым, живым, контрастируя с прохладной кожей инопланетянки. У Киррр не было рта, чтобы улыбнуться, но её крылья запели тихую, вибрирующую ноту блаженства. Она прижалась щекой к её ладони, закрыв малиновые глаза. —Теплые губы чувствую кожей,—прозвучал беззвучный, телепатический шёпот Киррр, обращённый прямо в разум Киссоф. Та усмехнулась, её губы дрогнули в той самой загадочной, лёгкой улыбке. —Мы так похожи, и не похожи. Две одинокие звезды на чужом небе. Её пальцы мягко скользнули вниз, по шее, к ключице, будто очерчивая невидимые узоры. —Родинки-мышки спрятались ниже,—прошептала Киссоф, и в её голосе зазвучала поэзия.—И здесь разговоры будут излишни. Она не стала продолжать философию. Этого прикосновения, этого молчаливого диалога было достаточно. Вместо слов Киссоф мягко потянула Киррр за собой, на середину крыши, где бетонный пол был их танцполом, а затянутое облаками небо—потолком. А мы танцуем на крыше, руками соединившись. Киссоф обвила пальцы вокруг культи Киррр, не как вокруг увечья, а как вокруг части её самой. Без отвращения. Её хватка была твёрдой и надёжной. Левая рука инопланетянки легла на плечо Киссоф, и они начали медленное, бессловесное вращение. Не надо было музыки, не надо было слов, нужен был только ритм их сердец и далёкий гул города. И тут с неба упали первые тяжёлые капли. Дождь. Холодный, осенний. Но Киссоф только рассмеялась, запрокинув голову к небу, ловя капли лицом, и её серебристые глаза вспыхнули. —И не беспокоит нас дождь. Она притянула Киррр ближе, превратив их танец в ещё более близкое, интимное действие. Крылья Киррр раскрылись инстинктивно, пытаясь укрыть их обеих, создав над их головами живой, вибрирующий зонт. Капли стекали по перьям, по их волосам, но они не прекращали движения. —Я читала тебе земных философов,—сказала Киссоф, прижимая лоб ко лбу Киррр, прямо в танце, при этом не стукаясь ими, а аккуратно соприкасаясь. Вода струилась по её лицу, несмотря на попытки Киррр защитить их от влаги,—Ницше с его хаосом, Буковски с его грязной романтикой… А мы танцуем на крыше, читая Буковски и Ницше. —Но их слова—лишь эхо того, что ты чувствуешь,—тихо пропела крыльями Киррр.—Твой хаос—мой дом. Твоя романтика—моё дыхание. Киссоф посмотрела на неё, и в её взгляде не осталось ни насмешки, ни хищности. Только чистая, незащищённая нежность. —С тобою влюбившись в ночь. Они замерли, просто держась за руки, пока дождь омывал их и город вокруг. —В городе-будке выключим время,—процитировала Киссоф, это было... заклинание. И оно действовало. Мир сузился до размеров крыши, до пространства между их телами,—И обниматься буду теперь я. И она обняла её. По-настоящему. Крепко, как будто пытаясь защитить от всех вселенных, от всех предательств и потерь. Киррр уткнулась лицом в её шею, её крылья мягко обволокли Киссоф с обеих сторон, согревая их. Вибрация стала мелодией утешения и принятия. Где-то там, внизу, осталась жизнь с её обязанностями и суетой. —Утром работа, не сваренный кофе…—вздохнула Киссоф, но в её голосе не было сожаления. —Пусть подождут,—пропела Киррр, и это была просьба, почти мольба.—Мы еще не готовы. Они не были готовы отпустить этот миг, эту ночь, это новое, хрупкое и такое сильное чувство, что разрывало их изнутри. Они были двумя половинками одной загадки, двумя чужаками, нашедшими друг в друге дом. И под проливным дождём, на крыше, среди облаков, они снова начали танцевать. Две непохожие души, две вселенные, соединившиеся в одном бесконечном «сейчас». И в этом танце не было ни прошлого, ни будущего. Только танец. Только ночь. Только они.