Горячие источники

      Таня заворожённо наблюдала, как Эдвард вышел из большого деревянного домика, спрятанного глубоко в глуши Аляски. Он приехал сюда лишь в качестве третьего гостя на северное путешествие Карлайла и Эсме, хотя она до последнего надеялась, что его визит имел совершенно другую причину.       Ни он, ни она не могли отрицать роковое притяжение, которое Таня испытывала к Эдварду. Сам он тоже признавал, что Таня — удивительно прекрасное создание, способное пробудить любую эмоцию, которую только пожелает… но не в нём. Он, конечно, любил её — как далёкую родственницу своего маленького клана. Их было всего трое: Карлайл, Эсме и Эдвард. И Эдвард изо всех сил старался дать понять Тане, что для него это никогда не изменится. Он никогда не станет её парой, так же как и она — его. Упрекнуть его она в этом не могла, на самом деле. Эдвард всегда был одиночкой по натуре.       Притворяясь, что не слышит её распущенных, отчаянных фантазий о том, как они окажутся вместе в горячих источниках, он мчался сквозь лесную глушь, даже не прихватив полотенце. Таня, в свою очередь, была занята видениями о том, как будет вытирать его сама — сначала руками, затем губами. Но Эдвард искал лишь жар воды, и даже Таня не могла осквернить для него этот момент.       Источники всегда оставались его любимым местом, когда он приезжал на Аляску. Они были смертельно тихи в ночной темноте, а их поверхность отливала жутковатым свечением; единственным источником света было лунное сияние. Эдвард прибавил шаг, удаляясь от своих приёмных родителей и кузин. Он искренне любил их всех, но слишком плотное соседство множества разумов становилось невыносимым. Потому он приветствовал, как лес и земля поглощают его спешные шаги, скрывая их.       Тишина сохранилась, но уединение исчезло, когда он замедлил шаги у ледяных выступов, обрамлявших скалы. Пар поднимался высоко в небо, окутывая одинокую фигуру, плескавшуюся в источнике. Она стояла к нему спиной, тёмно-каштановые волосы стекали по призрачно-белому телу. Повернувшись к незваному гостю, девушка встретила его взгляд выражением настороженности и терпения. Эдвард отметил про себя её ярко-красные глаза.       Белла не знала, как поступить, когда мужчина выскользнул из густой чащи. Она даже не услышала его приближения — должно быть, его шаги были слишком лёгкими и быстрыми. Но теперь она ощущала его запах: мёд и лаванда смешались с её собственным ароматом фрезий. Белла слегка двинулась в воде, стараясь получше его рассмотреть, но при этом оставалась погружённой в горячую жидкость почти до плеч. Он, конечно, видел её, но ей не стоило облегчать незнакомому вампиру задачу.       — Прошу прощения, — произнёс он тихо, его голос звучал словно бархат, губы едва заметно разомкнулись. — Я не знал, что здесь кто-то есть.       Его глаза — неестественно яркие и золотые — скользнули по её силуэту и тут же отвелись в сторону с выражением, удивительно похожим на смущение. Белла улыбнулась — медленно, обольстительно.       — Всё в порядке, — её голос прозвучал почти мурлыканьем, зовом сирены для Эдварда.       Он пытался отвести взгляд от идеальных, округлых изгибов, видневшихся прямо под поверхностью воды. Она и была сиреной, решил он. Вампиршей-сиреной. Вероятно, Таня действовала на своих жертв таким же способом.       — Не смущайся, — продолжила Белла. — Ты можешь остаться, если хочешь.       Она очень надеялась, что он захочет. Очень. Эдвард едва заметно кивнул, и она облизнула губы в ответ на это безмолвное обещание, прежде чем резко повернуться в воде, снова показывая ему спину.        Он не понимал до конца, что делает, когда, почти по инстинкту, начал раздеваться, не отрывая глаз от её гладкой спины и изящной шеи. Ему хотелось коснуться губами и того, и другого — и эта мысль потрясла его.       Он замер, ошеломлённый нахлынувшими чувствами, но, пока она ждала его в глубине источника, его пронзило мучительное предчувствие: если он сейчас упустит этот шанс, то никогда больше не увидит её. А он хотел её видеть. Каждую секунду, каждый день. Её красота не знала границ: фарфоровая кожа мягко ложилась на линии скул и челюсти, рубиновые глаза манили, и их опасный цвет нисколько его не отталкивал.       Она была прекрасна, она была восхитительна. Она была его.       Он двинулся к ней в воде, закрыв глаза, пока жар источника окутывал его, будто плавя мраморную кожу. Тепло проникало внутрь, разливаясь по нему — привычное и в то же время странно новое. Он почти не сомневался: источником этой непривычной теплоты была стоящая перед ним вампирская красота. Когда Эдвард открыл глаза, Белла наблюдала за ним с неподдельным восхищением.       Его волосы были такого оттенка, какого она никогда прежде не видела: одновременно рыжие и каштановые, переливающиеся в лунном свете. Ей нестерпимо хотелось провести ногтями по этим прядям, обвить локоны вокруг своих тонких пальцев. И он позволил бы ей — Белла видела это по его взгляду. Осторожному, но в то же время манящему. Его грудь наполовину возвышалась над водой, мраморная, сильная. Белла придвинулась ближе, и её захлестнуло неземное чувство уверенности: этот вампир никогда не причинит ей вреда, никогда не отвернётся.       Эдвард, заворожённый, смотрел, как её руки и ноги слегка двинулись, подталкивая её ближе к нему. Подбородок скользил по поверхности воды, пока Белла не ушла чуть глубже, скрыв рот и нос, но оставив глаза над водой. Они смотрели прямо на него, такие же заворожённые, как и он сам. Вот она уже была рядом: капли воды стекали по её щекам, под линию челюсти и кристаллизуясь на тёмных ресницах.       Эдвард почувствовал, как в нём поднимается волнение, предвещающее возбуждение, глядя на сирену перед собой. Это ощущение было почти новым для него — и вместе с тем таким естественным. Он протянул руку к ней, желая, чтобы она приблизилась ещё больше. Ему хотелось почувствовать её рядом, прижать к себе.       Белла улыбнулась его протянутой руке и, не раздумывая, вложила свои пальцы в его, позволив ему подтянуть себя ближе к его телу. Их разделяли всего несколько дюймов, и всё же это расстояние казалось милями, пока она, наконец, не достигла его. Их пальцы переплелись, и лёгкий разряд пробежал сквозь ночной воздух, поднимая вокруг и между ними новую волну тепла. Оба понимали: они оказались здесь не случайно. Они были здесь друг для друга.       Белла освободила руку и потянулась, чтобы откинуть влажные от пара пряди с его глаз. Она хотела видеть его — всего, целиком.       — Как тебя зовут? — прошептал Эдвард в тишину ночи, не отводя затуманенного взгляда от вампирши перед собой.       — Белла, — выдохнула она.       Это было самое прекрасное имя, какое он когда-либо слышал, хотя его значение едва ли соответствовало его красоте.       — А тебя?       Он улыбнулся и притянул её ближе.       — Эдвард.       У них обоих на языке вертелись десятки вопросов, но все они застряли в горле, когда их груди впервые соприкоснулись под водой источника. Она была тёплой. Вода едва успела прогреть её кожу куда сильнее, чем его, за то короткое время, что он находился в глубине. Изо рта Беллы вырвался вдох, глаза расширились, а затем опустились вниз, скользнув взглядом по ним обоим. Резким, змееподобным движением она подняла руки и обвила ими шею Эдварда, её пальцы заскользили по слегка вьющимся волосам на затылке.       Белла облизнула губы, поддавшись нарастающему возбуждению, и глаза Эдварда метнулись к этому движению, словно к спасательному кругу. Он хотел её — жадно, отчаянно. И она чувствовала его потребность так же ясно, как и свою.       — Что ж, Эдвард, — она взглянула ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.       Он подчинился жадно, голодно, ненасытно: одной рукой прижал её голову к себе, другой обвил её талию, прижимая к своему телу ещё крепче. Белла задыхалась под его голодным ртом, когда его шелковистый язык скользнул по её губам, пробуя их на вкус. Их рты двигались в идеальном согласии, и уже не имело значения, что прежде они никогда этого не делали. Они были созданы друг для друга; их губы лишь подчинялись внутреннему, безмолвному желанию.       Пальцы Беллы то сжимались, то разжимались в мягких локонах Эдварда, она перебирала их, словно находя покой в этом простом движении. Но для него это было совсем не успокоение: каждый её жест отзывался низким, глухим рыком, вырывающимся из его груди, когда её пальцы скользили по особенно чувствительной коже его головы. Ритм её прикосновений звучал для него как отдельный зов сирены. И когда она потянула его за волосы чуть сильнее, его бёдра дёрнулись непроизвольно, и его возбуждение резко прижалось к её собственному.       Дыхание Беллы казалось единственной ниточкой, связывающей её с человеческой жизнью; прерывистые, хриплые вдохи и выдохи были единственным её подобием. Она прижималась к Эдварду, движения усиливали и одновременно успокаивали пульсирующее напряжение, разгоревшееся глубоко внутри. Возбуждение достигло предела, и пока Эдвард держал её губы в плену, она сама заключила в плен его возбуждение, обвив ногами его талию и крепко прижавшись.       Она вскрикнула, когда его рука скользнула с её талии, двинулась в горячей воде между их телами и коснулась набухшего узелка — источника её томительного жара. Белла резко дёрнулась навстречу, и из её горла вырвался стон, который он тут же проглотил, не размыкая их губ. Его язык проникал в её рот, а палец играл с её влажной, готовой плотью. Она казалась ему божественной — на вкус, на ощупь, во всём. Эдвард не хотел, чтобы этот миг закончился, и всё же его бедра двигались сами по себе, пытаясь поймать ритм его руки, прижимаясь к её бедру.       Она изогнулась, крепче обвив его, и он наконец — к её досаде и к его собственному сожалению — оторвался от её губ, скользнув открытым ртом по линии челюсти и ниже, к её горлу. Белла застонала, когда он ввёл между её складок один, а затем два длинных, ловких пальца, позволяя ей двигаться навстречу и искать собственный ритм. Внезапно Эдвард ощутил благодарность к своей способности читать мысли: к этому нежеланному дару, позволявшему видеть все тонкости такого чувственного танца, который другие пары выполняли механически. Он чувствовал, как её хрупкие, пронзительные звуки дрожат в горле и перетекают в него самого.       Её стенки сжимались и трепетали под его натиском, и Эдвард зарычал, выведя пальцы, чтобы тут же заменить их своим напряжённым возбуждением. Голова Беллы беззвучно откинулась назад, когда он вошёл в неё до упора. Она была девственницей, но вампиром — и потому не знала боли, не нуждалась в медленности, только в удовольствии. В сладком, невыносимом удовольствии.       Эдвард оставался как можно более неподвижным, глядя на прекрасную Беллу перед собой, моргая, прогоняя пар и пряди волос, прилипший к лицу, наблюдая, как она вытягивает свою изящную, молочно-белую шею, а затем опускается обратно. Её руки ослабли, но затем пальца вцепились в его волосы, потянув его голову вверх, словно он мог когда-либо ей отказать. Он ещё не двигался внутри неё, но оба они хотели запомнить это ощущение — полноту, которой они делились.       Вглядываясь в его глубокие золотые глаза, видя ту страсть, что горела в них, Белла двинулась навстречу, желая взять его глубже, сильнее, быстрее. Эдвард подчинился, пока она не сжалась вокруг него, её рот снова не нашёл убежища на его губах, а внутренние стенки не задрожали, выжимая из него всё до последней капли. Он держался до самого последнего подрагивания её нутра, желая сперва увидеть её удовольствие, прежде чем позволить себе собственное. И когда, наконец, он выплеснулся, входя в неё до упора, он почувствовал, как Белла вновь накатывается на него волной, её мышцы дрожат и сжимаются, пока он отдавал ей всего себя.       Звуки их освобождения вскоре снова превратились в стоны желания: он вновь двигался внутри неё — всё ещё твердый, всё ещё жаждущий, как всегда жаждал вампир. Он мог бы брать её снова и снова в раскалённом источнике, но хотел большего. Чего-то иного.       Её руки и ноги обвились вокруг него, словно железные кольца в водовороте, и он оттолкнулся от горячей воды, прижимая её к себе, как самую дорогую любовницу, плывя к краю источника. Он поднял её из воды вместе с собой, их рты оставались соединёнными так же крепко, как и их нижние тела. Его язык поклонялся её языку; не боролся, а умолял о близости. Ноги нашли опору на каменистом дне источника, и он, вбирая её глубже, вынес их из прозрачной, кипящей воды. Держа Беллу на себе, он опустился на землю у самого края, лёг на спину и без сопротивления позволил ей двигаться над ним.       И она двигалась. Её тело стало отдельной сущностью, её удовольствие перестало быть только её — оно принадлежало им обоим, когда она извивалась сверху, принимая его глубже и сильнее, чем прежде. Её ладони упирались в его твёрдую, рельефную грудь, удерживая равновесие, а голову она откинула в чистом экстазе, и тёмные волосы хлынули вниз по её спине водопадом.       Эдвард лежал на земле и смотрел, как она двигается на нём, принимая его невообразимо глубже, её дрожащие стенки втягивали его внутрь. Он не хотел, чтобы это заканчивалось, и всё же ему было недостаточно близости. Вскочив, он прижал ладони к её стройной, гладкой спине и заключил в рот розовые бутоны, венчавшие её прекрасную грудь. Белла вскрикнула, снова заходя в ритм, пока его язык кружил жадно и голодно, а зубы едва касались её чувствительной кожи.       Она едва не сломалась, когда он резко двинул бёдрами в неё, но нет — она ещё не была готова. Не была готова отпустить его. Она двигалась над ним, как волна, наслаждаясь ощущениями, исходящими прямо из глубины её лона, из пульсирующей груди, которую он осыпал вниманием.       Он не мог насытиться её вкусом. Он хотел ласкать каждый дюйм её кожи — подушечками пальцев, кончиком языка. Язык взял верх, и он обвёл её небесные формы ещё раз, прежде чем провести влажную холодную линию между ними: вниз по груди, через ключицу, к впадинке горла, вверх по шее, по линии подбородка и обратно к её восхитительным губам. Звуки её прерывистого дыхания и извивающихся стонов звучали для него музыкой.       Её губы разомкнулись, принимая его, пока язык продолжал чувственное наступление, не оставляя ни одного участка без внимания, превращая каждое ощущение в обжигающее и исцеляющее одновременно. Она закричала ему в рот, когда его левая рука легла на грудь, а правая скользнула вниз между её ног, лаская те места, к которым прикасался только он. Белла кончила великолепно, обильно, её стенки сжались и вцепились в него, словно пытаясь удержать в себе навсегда.       Его руки снова вернулись к её спине, когтями вонзаясь в неё, рот настойчиво целовал, пока он толкался в неё раз, другой, третий — и, наконец, нашёл собственное освобождение, быстро, яростно отдаваясь её телу. Она дрожала над ним, утопая в своём удовольствии, в неугасающем возбуждении. Ей было нужно ещё раз. Всего раз, всего один раз перед тем, как она сможет отпустить его.       Он знал, чего она хочет, словно это было его собственное желание. И это было его собственным желанием. Он работал в ней так, будто пытался слиться с ней, спрятаться внутри её влажного тела, и она знала: если он будет стараться достаточно сильно – она позволит. Она чувствовала его повсюду. В пальцах ног, в пятках, в ногах, в глубине своего жара, в животе, в груди, в горле, в голове…       Она чувствовала его в глазах, в дыхании, в кончиках волос. Он стал её частью, так же как она — его частью. Ему удалось слиться с ней — войти в самую глубину её души.       Отчаянно желая закрепить эту связь, утвердить её навеки, чтобы он никогда не покинул её, а она — его, Эдвард резко перевернул их, грубо прижав Беллу к твёрдой земле под собой. Её мраморное тело оставило в земле вмятину, но им было всё равно. Это стало лишь видимым доказательством их волшебного соединения, пока он вновь нависал над ней и снова входил в неё.       Его движения были слишком быстрыми, слишком резкими, чтобы быть естественными, но он двигался в ней, над ней, вместе с ней. Белла обвила его талию длинными ногами, подталкивая глубже, сильнее. И он подчинялся, не в силах отказать вампирше-сирене.       Его спина выгнулась, когда он вновь опустился к её груди, лаская её искусным ртом. Белла выгнулась навстречу, теснее прижимая к нему. Она стонала, а он рычал — их звуки всегда отзывались друг на друга. Они складывались в прекрасную мелодию, овладевая друг другом, покоряя друг друга, поклоняясь друг другу.       Конец приближался стремительно: Эдвард двигал бёдрами, вырывая из неё новый стон, пока Белла тянулась вверх, обвивая руками его шею и прижимая к себе, как самого дорого любовника. Её пальцы скользили по влажных волосам, а он покусывал её челюсть, шепча слова поддержки, обещания, любви. Отныне они будут нуждаться друг в друге — в этом не было сомнений. Сейчас же всё свелось к одному — к их совместному освобождению. Удовольствие исходило от обоих, от их соединения наружу, пока они не стали измотанными и опустошёнными, лежа неподвижно друг на друге.       Их связь не прервалась, но они были удовлетворены. На данный момент были сыты, насыщенны. Её пальцы вновь начали перебирать его волосы, пока она моргала, прогоняя туман возбуждения, не подозревав раньше, насколько отчаянным и распущенным может быть желание вампира. Его рот снова нашёл её губы, ресницы касались её щёк, когда они двигались в унисон, безмолвно благодарные и молящие друг друга.       Её руки снова обвили его, прижимая к себе, когда он выскользнул из неё, притягивая к себе сильнее. Он не хотел отпускать.       — Ты всегда занимаешься любовью с первым попавшемся вампиром? — мягкий, чуть насмешливый тон Беллы звучал так, как Эдвард любил больше всех звуков на свете.       — А ты? — парировал он.       Она только улыбнулась, понимая: это было нечто, что они разделили только друг с другом.       Теперь она принадлежала ему, так же как он — ей.       — Почему у тебя глаза такого цвета?       Вопрос красивой брюнетки вызвал у Эдварда улыбку и лёгкое пожатие руки, за которую он держался.       — Нам ещё многое предстоит узнать друг о друге, — ответил он, и Таня услышала его голос.       Она наблюдала, как Эдвард и новая вампирша пробираются сквозь медленно светлеющее небо. Эдвард отсутствовал семь часов. Ей хотелось отправиться на поиски, но сёстры велели оставить его в покое. Теперь они стояли рядом, глядя, как Эдвард возвращается, ведя за собой маленькую вампиршу с красными глазами.       Эдвард слышал поток одобрительных мыслей, проносящихся в головах его семьи. Он ощущал в них возбуждение, удивление, радость — и ревность. Последнее исходило от Тани, и он невольно бросил на Беллу обеспокоенный взгляд. Он не хотел ранить Таню и не стремился навязываться своей семье, но теперь его главным волнением была Белла. Он хотел, чтобы её приняли — с красными глазами и со всем, что за ними стояло. Чтобы её приняли как его пару так же естественно, как он сам когда-то принял Эсме для Карлайла, и как принял бы любого спутника для кого-то из Денали.       Но его тревоги оказались напрасными. Эсме сжала руку Карлайла, и по её лицу расплылась счастливая улыбка. Её одинокий, страстный сын, казалось, наконец нашёл ту, кого он мог бы назвать своей. Она улыбнулась Карлайлу, и он ответил тем же, понимая: именно этого они всегда желали для своего Эдварда.       А Эдвард теперь улыбался Белле, услышав в мыслях родителей их одобрение и любовь.       Белла нервничала, когда её представили обществу вампиров, живущих в доме, словно обычные смертные. Как странно, — подумала она сначала, но вскоре поняла: эти вампиры действительно любили, как люди; дружили, как люди — и это поражало её не меньше, чем восхищалось. Они принят её с распростёртыми объятиями и открытым сердцем, обнимали даже тогда, когда она робела и не знала, как себя вести. Им она понравилась — несмотря ни на что. Несмотря на то, что они питались кровью животных, а она — человеческой.       Рука Эдварда не покидала её ладонь, пока он наблюдал, как она постепенно растворяется в доброте и внимании его чрезмерно чувствительной, чрезмерно любящей семьи. Он опасался, что ей будет тяжело выдержать столько внимания — Белла была застенчивой, даже после их встречи у горячих источников, — но она расцвела под лучами этого тепла и принятия, как и он сам.       «Не объяснишь ли, Эдвард, почему в воздухе стоит запах секса?» — мысленно обратилась Ирина к своему дорогому другу.       Эдвард только застенчиво улыбнулся ей, отвёл взгляд, и выражение его лица выдало лёгкое смущение, смешанное с явным восторгом.       Он любил эту маленькую вампиршу, Беллу. Любовь быстрая, бурная — но разве иначе бывает у вампиров? Даже Таня вынуждена была признать: когда Эдвард одарил новенькую одной из своих фирменных, кривых улыбок, а Белла дрогнула, поймав этот взгляд, — да, она достойна его. Она могла быть для него хорошей. Она могла сделать его счастливым. Таня любила Эдварда — но не так, как Белла. Эдвард подарил ей одну из своих улыбок — благодарную, тёплую, искреннюю. Таня не смогла не ответить тихим смешком.       Будучи настоящей сиреной, Таня знала, когда пора сойти с дистанции. Теперь у Эдварда была Белла — и она не стала бы относиться к этому с неуважением, так же как не посмела бы оскорбить связь Карлайла и Эсме.       Эдвард был рад её тёплому, почти ошеломляющему приёму, но внутри его грызло другое желание — остаться наедине со своей маленькой вампиршей. Он хотел лелеять её в одиночестве. Хотел спрятать её, чтобы только он и никто другой не мог с ней общаться. Разумеется, он бы никогда не позволил себе подобного, но, слыша звонкий смех Беллы — реакцию на что-то, что сказала Эсме, — он невольно ощутил лёгкую ревность: ведь именно он хотел рассмешить её первым.       Белла снова взяла его за руку, наслаждаясь лёгкой, доброжелательной атмосферой семьи, но сама тоже мечта поскорее побыть наедине со своим бронзоволосым вампиром. Впереди долгая ночь — разговоров, прикосновений, ласк — и ей не терпелось начать. Она хотела знать о нём всё, до мельчайшей детали, и сама готова была открыться ему полностью.       — Мы уедем из Аляски? — спросила Белла своего Эдварда поздно ночью, лежа на его обнажённой груди.       Его пальцы скользили по её позвоночнику, вызывая дрожь по всему телу. За эту ночь они принадлежали друг другу бесчисленное количество раз — и всё же ей хотелось ещё.       Эдвард улыбнулся, услышав её вопрос. Для него не имело значения, где жить, — важно лишь то, чтобы они были вместе.       — Карлайл и Эсме собираются в Олбани, штат Нью-Йорк, — сказал он. — Но если ты хочешь остаться на Аляске, мы останемся.       — А ты сам хочешь поехать с ними? — спросила Белла, уткнувшись лицом в его грудь.       Казалось, их тела были созданы, чтобы идеально подходить друг другу.       — Я хочу быть там, где ты, — ответил Эдвард, сам не до конца уверенный в своём ответе.       Да, ему хотелось остаться рядом со своим наставником и приёмным отцом, с любящей матерью, но всё это не имело значения. Он хотел быть с ними лишь в том случае, если рядом будет Белла.       Белла прекрасно понимала, почему он ответил именно так. Он хотел поехать с родителями — но только если это совпадёт с её желанием. К счастью для него, она последует за ним куда угодно, куда бы он ни позвал. Она улыбнулась, прижимаясь губами с его мраморной коже, а пальцы скользнули вниз, касаясь напряжённого признака его желания, прижатого к её животу. Она дала ему всё, что он мог пожелать.       — Значит, Олбани, — прошептала она.       С годами любовь Эдварда и Беллы лишь крепла, их преданность становилась незыблемой. Эдвард яростно защищал её, а она была ему непоколебима верна. Вместе с Карлайлом и Эсме они создали небольшой клан, основанный на любви и верности, который вскоре пополнился четырьмя новыми членами семьи. Белла любила каждого из них, как родного, — и в каком-то смысле, так оно и было. Восьмерых их не ограничивало ничто: ни границы, ни страх. Они знали только взаимную любовь и дружбу, шагая сквозь вечность рука об руку.       Белла и Эдвард навещали источники при каждой возможности, признаваясь друг другу в любви бесчисленное количество раз за часы, проведённые там. Теперь, когда золотые глаза смотрели в золотые, Белла не удержалась и плеснула в Эдварда водой, звонко рассмеявшись.       Эдвард хотел ответить тем же, но вместо этого притянул её к себе, улыбаясь своей ослепительной улыбкой. А у Беллы, тем временем, уже созрел план — вернуть их назад во времени, в тот судьбоносный день, полвека назад. Она обвила его шею руками, пряча пальцы в мягких бронзовых прядях.       — Эдвард?       — Да, любовь моя, — ответил он, крепко прижимая Беллу к себе.       Он не позволил бы ей отстраниться ни на дюйм, если бы мог. Белла улыбнулась и наклонилась ближе, так что её губы почти коснулись его уха. Шепот вызвал дрожь, пробежавшую по его спине.       — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.       Он улыбнулся, вспомнив её первую просьбу — ту самую, с которой всё началось, — и поддался ей всем сердцем, вплетая в поцелуй свою любовь и преданность.