Князь Юрий

― А не испытывать ли меня вздумал государь? Велит почивать, а сам хочет, чтобы я его дождалась? ― сощурилась Марфа, с подозрением глядя в зеркало, словно собственное отражение лукавило с ней и тоже могло обернуться чудищем, как те потешники на пиру. ― Государь теперь изменников ищет, а не бессонницей тебя испытывает, ― отозвалась Софья и прибавила вполголоса: ― Ты теперь уж не девица при няньках, потому скажу. Мужчины, когда себя посрамлёнными мнят, что скопцы, потому ты его не жди. Марфа чувствовала, что краснеет и краснеет от настоящего смущения ― того, что заставляет отвернуться, спрятать лицо, а не медленно опустить глаза долу, чтобы дать полюбоваться своими длинными ресницами. Для невесты, которая сегодня должна была похоронить в этой постели свою невинность, стыд был даже естественен, однако кровь ей волновало отнюдь не то, что именно сказала Софья, а то, что она наконец-то говорила с ней как с равной, как со взрослой. Ах, как утомительно и скучно было все эти годы принимать её покровительство, будто Марфа не проживала одного дня и за седмицу, а в свои неполные девятнадцать была совсем дитя. ― Ну а ежели он придёт, а я уже простоволосая, в одной рубахе сплю? ― спросила она, хотя её мысль, как бы сбившись с верного пути, льнула не к пока что не мужу и брачной ночи, а к мнимой многоопытности Софьи. Сколько у неё было любовников? Кем они были, известно ли им, что судьба их слишком балует? Сумел ли хоть один позабыть её или все они проклинали тот день, когда узнали её, как бедняк проклинает яства с царского стола, после которых всё остальное кажется хуже корма для скота? Сама она оставляла их, любила ли хоть одного? ― За кротость не осерчает, а на наряд твой он уже за день нагляделся. Софья двинулась к ней, и Марфе почудилось, будто её сердце вторило каждому неторопливому шагу, так медленно и глухо оно забилось. Есть ли такие чары, чтобы между своим сапогом и чужим сердцем нить натянуть, чтобы оно вместе с тобой замирало? Хорошее заклятие ― жаль, Софью не упросишь то же самое наоборот сделать, да мало ли колдунов, и кто из них осмелится царице отказать? ― Я на пиру хороша была, мне каменья и жемчуга к лицу, как никому боле. Меня Господь для роскоши сотворил, для богатства. Мне княжной родиться было надобно, ― чванливо вздёрнула подбородок Марфа, на деле хваля себя лишь в ожидании похвалы Софьи. ― Ты теперь царица, что тебе княжны? Позволишь подсобить? ― ухмыльнулась Софья, потянувшись к её венцу. Шутка ли, упрёк, а отомстить за то, как мало или много она понимала, хотелось. Только Софья за оплеуху хохотом, что в сотни раз любой пощёчины звонче и больнее, отплатит. ― Хороша я на свадьбе была? Отвечай, что юлишь? ― прошипела Марфа, но сил сбросить с себя ладони Софьи у неё не отыскалось. ― Хороша, ― согласилась Софья, принявшись за повязанный невесте утром убрус. ― Только косу твою жаль. Я завсегда твоими волосами любовалась, а теперь ты их ото всех, кроме мужа, прятать будешь. Её пальцы скользнули под ворот летника, хотя платок не заправляли так глубоко, или по крайней мере от прикосновений тётки Марьи жар по коже не рассыпался. Шёлк белой птицей упорхнул к будто увеличившемуся на столе венцу ― неужели он и на Марфе был таким огромным? ― Какого они у тебя цвета? Не разберу. Не медь, не злато. Кабы был такой метал, его бы превыше всех драгоценностей ставили, ― две убранные уже по-женски, а не по-девичьи косы плавились, растекались в руках Софьи, точно приценивающейся к её волосам, как к заморской ткани на торге. ― Досада берёт, что тебе их как колдунье нельзя носить. Послушность, к которой принудила Марфа свою знахарку, перекинулась на неё саму, и хотя теперь можно было посвоевольничать всласть, она стояла перед Софьей кроткая и беспомощная, словно голубка с подрезанными крыльями. Молчание трещало пламенем свечи, звенело яхонтовыми пуговицами. Когда Софья стянула через её голову платье, и мир на мгновение потемнел, сузившись до ширины юбки, Марфе подумалось, что следом она должна была бы увидеть своего мужа. Венчанный муж должен был раздевать её, нахваливать её волосы, а не его племянница знахарка, дочь предателя. Свадьба пошла вкривь и вкось, царь неведомо где ночует, а на ключице новой царицы саднит шрам от прикосновения ведьмы, однако Марфа, всегда верившая в своё везение, не таила на судьбу обиды, будто всё вышло правильно. ― А теперь тебе почивать пора, ― украла и наказ у её мужа Софья. Кровать была мягкой, почти топкой, как из тумана смастерённой, но Марфа не заметила того. Не заметила она и невиданного ею прежде узора на стенах, словно она вновь была в своей комнате в Коломне и ничто не могло её удивить. Впрочем, Коломна, Москва, дом дяди, царские хоромы ― всё было едино, если батюшкина знахарка по старой привычке сядет у неё в ногах и расскажет какую-то небылицу о колдунах. Только она к дверям уж шла. ― Ты куда? Разве я тебе дозволяла уйти? ― окликнула Марфа вместе с ней и свой удаляющийся покой. ― К Григорию Лукьяновичу, он наверняка меня видеть опосля всего захочет. ― Не пущу! ― нет, не оставит её Софья в этих за миг остывающих палатах одну, не заиндевеют ужасом эти стены, не вымерзнет страхом кровать. ― Ты ведь знаешь, Григорий Лукьянович ждать не любит, его сердить себе дороже. Снисходительность пролегла в улыбке Софьи, вмиг позабывшей, что она сама же со своей боярышни путы младшей сняла, когда мужнею женой и царицей назвала. Ярость вытолкала Марфу из постели, потянула вверх, будто нянька, требующая выпрямить спину. Хоть в огне гнева отогреться можно, от страха могильно-холодного спастись. ― Коле так, пускай за тобой холопа пошлёт, а ты лучше думай, как бы меня не рассердить. Я нынче царица, супротив меня любой опричник что мотылёк против человека! Хоть десяток ещё таких Малют государь к себе приблизит, а другой царицы не будет. Я его последняя жена, так что крепко поразмысли, кого слушаться: меня или дядю, ― сесть нужно, зачем на ноги вскочила? Это слуги завсегда перед хозяевами стоят, а исполнения приказов сидя ждут. Софья медлила, словно отвлечённая чем-то другим, хотя и не сводила безразлично-пристального взгляда с царицы. Если бы она попыталась прочесть, что у Марфы на черепе под кожей выцарапано, она бы так же глядела. ― Третья жена хрустальная, знамо дело, ― подплыв к ней, точно видение, тихо молвила Софья. Её слова никогда не съёживались до шёпота, даже когда её было едва слышно, казалось, будто она ради забавы насылала на всех вокруг глухоту, говоря в полный голос. ― Позволь мне, матушка-государыня, Григория Лукьяновича не гневить. Или дай мне приказ, я его исполню и к дядьке твоему пойду, чтобы тебе служить сподручнее было. Что повелишь, Марфа Васильевна? Перину тебе взбить? Сон дивный наслать? Спеть? Сплясать? Потешалась, мерзавка, снова над ней потешалась! Прежде Марфе даже льстило, что Софья заискивала пред ней лениво, играючи, что нет-нет, да и не удержит она своего нрава и острого языка. Ведь Софью не могла не унижать надобность служить захудалому роду из Коломны с её-то знатностью, искусностью в колдовстве, в конце концов, с её красотой, и ежели она выпускала когти, то в такие мгновения она хотя бы не лгала, а значит, честнее всех она была с Марфой. Но пренебречь волей царицы из боязни прогневить холопа её мужа ― это уж было вероломством, тем паче когда царица ещё до смотра невест ревнивой мечтой захворала, как родительская знахарка станет ей одной служить. Ни почитания, ни богатства, ни власти над влюблённым в неё государем не жаждала Марфа так сильно, как её преданности. ― Ты по игре басурманской истосковалась, что к Григорию Лукьяновичу торопишься? На цепи серебряной, как собака, в погребе у него сидеть будешь, или ты запамятовала, что сегодня было? Твой брат ветер в поле, где его искать, никто не знает. А ты тут, ты княжна Старицкая, ты и отвечать будешь! ― угроза, призванная покалечить оскорбительное спокойствие Софьи, поранила саму Марфу, словно клинок в руках неумелого мальчишки. ― Григорий Лукьянович тобой царский гнев потушит, ты даже не ему служишь, так что носа от меня не вороти. Тебе теперь только на меня уповать, только меня держаться, и ежели я говорю, что не пущу тебя, то ты никуда не пойдёшь. Пальцы впились в плечи Софьи, под ногтями гадко скрёбся бархат её платья. Марфе казалось, что хват у неё крепче, чем у умирающей с голоду хищной птицы, вцепившейся в добычу, но хоть укутай знахарку своими не золотыми и не медными волосами, хоть обмотай ей шею косой, как верёвкой, её это не удержит. ― Уйдёшь, царю скажу, будто ты меня нарочно извести хотела, оставила после пира одну со страха умирать. Не пущу тебя, жизнью клянусь, что не пущу тебя, ― в отчаянии своего бессилия твердила Марфа, понимая, что от смерти спасти куда труднее, чем под казнь подвести… Бесстрастное лицо Софьи, менявшееся не больше иконы, пусть и внемлющей самой неистовой молитве, вдруг смягчилось, и она почти нежно сжала рвавшую её рукав ладонь. ― Ты испугалась на пиру? ― Испугалась, чай не ведьма окаянная, чтобы не бояться! ― воскликнула Марфа, не умевшая мгновенно остывать, словно ей ещё нужно было перевести дух после гнева. ― Как про Старицких заговорили, сердце в пятки ушло. Я сразу тебя выглядывать стала. ― Кто бы мою Марфеньку защитил, когда бы я испугалась? ― засмеялась Софья, но её нынешняя насмешка была добрее и искреннее прежнего великодушия. Марфа, не нашедшая ответа, который бы не заставил её робеть перед отцовской ведьмой до конца своих дней, придвинулась к ней близко-близко и положила голову ей на плечо, чая угадать по биению её сердце, сжимали ли его тисками страх или печаль? Потому что от того, как ласково прозвучало её имя, ей самой становилось ещё тоскливее, а роскошные палаты темнели и жухли, как опавшая листва, пока не превратилась в сырой погреб, куда уволокут Софью. Но разве государыню оставили бы одну с изменницей? Разве могла даже Софья так невозмутимо, умиротворённо ждать, когда её уведут на пытку? А ради Марфеньки уняла б она дрожь в руках, нацепила бы, как скоморох личину, безмятежность, чтобы баюкать её своим хладнокровием? ― Что мы с тобой как сиротинки на самом краю сидим? Ты поди умаялась за день? ― спросила Софья так, словно они всего лишь устали с дороги, когда возвращались из Москвы домой в Коломну, и ничего необычного не приключилось. Марфе охота было снова рассердиться за непочтительность к её испорченной свадьбе, однако не получилось ― её точно околдовали, испортили кротостью. Наступившая по щелчку пальцев Софьи темнота и чрезмерное, расточительное для конца лета тепло одеяла были уж слишком хороши, слишком искусно сделаны, будто лучшие мастера в царстве над ними корпели, чтобы криком их портить. Только смешок Марфин ночь проглотила вместо брани ― задремавшему страху привиделось во сне веселье. Это ведь смешно, что сестра государева врага осталась на воле, смешно, что заговорщица улеглась заместо государя рядом с его женой. Ещё утром Марфа бы оттаскала Софью за эти самые кудри, что теперь щекотали её правую щёку, напророчь она ей такую-то брачную ночь, но когда пир миновал, и новая государыня допьяна напилась чужой зависти и раболепия, видеть подле себя мужа она нисколечко не желала. Хуже того, в её обыкновенно пышных, честолюбивых мечтах, он лишь любовался ею при всех и посылал богатые подарки, но никогда не навещал ночью. ― А пир бы удался, когда б не эти чудища, ― повернувшись к невидимой во мраке Софье, гордо заявила Марфа, будто всякому известна мудрость, что свадьба тем веселее, чем прекраснее невеста. ― Правда ведь? ― Всякий пир попойкой оборачивается, без пьяных рож оно даже лучше. Восхищение, почти благоговение перед наглостью Софьи охватило Марфу: ей было так весело, словно после долгой болезни её впервые выпустили из дома погулять в саду. Лиса! Змея! Хитрее сатаны! Есть ли во всём царстве кто-нибудь ещё, кроме лежавшей рядом с ней знахарки, кто сумел бы на царский пир нечисть провести, а потом ещё шутить, что устроенная бойня едва ли не спасла свадьбу от хмельной грубости? ― Ах, благодетельница! Братца уговорила вперёд бесов настоящих скоморохов пропустить! ― ехидно пропела Марфа, когда восторг угодил в сети зависти, ведь Софья теперь праздновала победу и над ней. А они могли бы обхитрить всех вдвоём. ― Я мёртвых не тревожу зазря, а самозванца этого я никогда не видела и видеть не хочу. Впрочем, и самозванца может не быть. Так, одно имя, чтобы всех морочить, ― небрежно рассудила Софья, словно толкуя о героях сказки, а о не о своей родне. ― Будет, я правды не допытываюсь, но и ложь мне не по вкусу. Расскажи-ка лучше, каков твой брат? Каким он был? ― исправилась Марфа, решив, что царице пристало щедрой быть, потому не грех упрямице и подыграть. ― Нам пятый год шёл, когда он умер. И рассказывать нечего, кроме наших забав. Вокруг него всегда дети дворни вились и не потому, что княжич, а потому, что нрав у него весёлый и добрый был. Матушка с батюшкой его солнышком называли, у него и кудри как лучики были, а очи ясные, лучистые. Добрая, а всё-таки сказка вышла, которой либо детей малых потчевать, либо врагов лютых. Только её-то почему Софья обманывала? Потому что девица, которая всю жизнь в светлице за пяльцами просидела, и женой ребёнком болтливым останется? Потому что Собакиным и Скуратовым веры нет? Или потому что она Марфеньку всегда защитить хотела, берегла? ― Лгунья ты, Софья. Князь Юрий наверняка на тебя точь-в-точь похож. Будто я не знаю, что вы в один день родились. Небось он тоже черноволосый и людей сторонится, как ты, ― недовольно хмыкнула Марфа. Но незаметно, словно темнота скрыла её и от самой себя, улыбка расцвела на её губах, отогретая мечтой об этом неизвестном и в то же время таком знакомом юноше. Он представился ей поразительно красивым своей отрешённой, надменной красотой. По-кошачьи зелёные очи обыкновенно смотрели из-под прикрытых век равнодушно, но Марфа явственно чувствовала на себе его внимательный взгляд: он пылал прямо на её правой щеке, как след от пощёчины. Каждое его движение было неторопливо, князь был степенен, и в его степенности чувствовалось столько гордости, словно он никогда не забывал, что спешит только челядь. Невероятно стройный и статный в синем с красным кафтане, он притом не отличался ни ростом, ни шириной плеч, будто его создали для того, чтобы другие умирали за него, а он лишь отдавал приказы. И, конечно, же ему тоже достался колдовской Дар, потому руки его были холёными, без единой мозоли от меча. Вот кому царевичем впору быть, какой бы царь из него вышел ― каким царём он станет! Марфа, ускользая не то в грёзы, не то в дрёму, не сомневалась, что трон рано или поздно достанется князю Старицкому. С его изворотливостью, смелостью, а главное, молодостью не могло быть иначе. А когда он расправится со своими врагами, то обвенчается с овдовевшей его стараниями царицей Марфой. Ничего, что она проклятью народа православного женой была, а дядьку её над опричниками главой поставили, всё равно ни одна девица не в силах с ней в прелести соперничать. Уж князь Юрий не станет на бессловесную дуру Колтовскую заглядываться, он будет только свою Марфеньку любить и однажды признается ей, что за одну только её красу с царём-кровопийцей сразился бы. Богатыри в сказках ведь завсегда от Кощея девицу спасают, а потом они свадьбу играют ― славную свадьбу. Без бесов под скоморошьими личинами и пьяных рож. Тишина таяла и липла к слуху, как воск оплавившейся свечи к пальцам. Голова Марфы потяжелела, она почти спала, но в полусне видела образ князя Юрия яснее, чем прежде, будто до того ему мешали её мысли. Ей чудилось, что он склонился над ней, словно он мог разглядеть её лицо и теперь или заранее слишком хорошо знал каждую её черту, чтобы темнота была ему помехой. Его губы коснулись её лба, хотя Марфа могла побожиться, что такие странно полные для мужчины, мягкие губы иначе целовать должны, однако пусть уж лучше целует как младшую сестру или покойницу, чем не целует вовсе.