Растаял лед

Он приходил лежать на его кровать. Просто лежать. Как пес. Раскинуться, вжавшись спиной в знакомый матрас, уставившись в потолок. Он лежал, дышал опустевшим, ледяным воздухом — воздухом мертвеца, водухом того, кто никогда в эту комнату не вернётся. Антон никогда не чувствовал себя так униженно и ослабевше, так нелепо, смешно и странно, как в эти минуты, когда сворачивался калачиком, прижимал руки к груди и дышал — загнанно. Яростно. Антона топило. Антон чувствовал, как каждую внутренность коченело, заносило снегом и душило, когда он просто делал хриплый вдох ртом, когда опустошающе пялился в никуда, когда хватался за плечи и стонал. Он метался на чужеродной простыне, на незнакомых материях, хранящих тепло, выпавшее из этого самого окна. Иногда Антон вдруг чувствовал — чувствовал, как волосы трепал ветер, или как за него что-то в судороге хваталось, как проходило по каждой клеточке и словно влезало в него, взбиралось неведомым газом, щекотливо проходилось по губам и рукам. Антон взвинчивался, поднимался и оглядывал комнату, судорожно моргая, непонимающе щурясь и пытаясь нашарить заблудшими руками в темноте знакомую клетчатую рубашку или хотя бы что-то осязаемо тёплое, что-то живое. Антон чуть не раздирал себе грудь, когда безумная боль дальтонического калейдоскопа наслаивалась на его ад. В тот вечер Антон снова пришёл лежать. Он пришёл и уставился в потолок, пристроился, вжался в стену и зажмурился, привычно стиснул плечи. С момента появления в комнате Побрацкого стало сложнее сюда пробираться и тут лежать, но изредка выдавались именно такие ночи — когда Димы гарантированно не было в общаге, и Антон снова потаскушка, жалко побирающаяся по пустотам болезненных воспоминаний, которая скулит и воет, лишь бы вспомнить. Лишь бы снова было ощущение некоего полумрака Средиземноморских глазниц, лишь бы, вздрагивая и стискивая сильными пальцами подушку, Антон чувствовал жёсткость чёрных волос, представлял, как пальцами держит бледные запястья-спички — и у него трепетали губы от одного лишь желания ещё на секунду запечатлеть хоть лёгкий поцелуй на невесомой хрупкой оболочке этого удивительно-звонкого, этого нежного, убитого мальчика — его маленького принца, его Кая из сказки. Антон пришёл и лёг на его кровать. Антон сбросил с себя пиджак, остался в красной футболке — треугольный вырез обнажает подрагивающие ключицы, колени подкашиваются — и лёг. Он вдохнул оглушительный воздух, почувствовал, как кожу закололо от холода, как болезненные мурашки забегали по телу, вцепился в волосы. Посмотрел в окно. О чём ты думал, маленький принц? О чём, холодом отзвеневший избранник Снежной Королевы?! Ты так боялся меня, боялся своих чувств, а я так болел тобой, так болел страхом быть ненормальным, я тебя отторгал, я пытался тебя уберечь... Я хотел, чтобы ты был дальше от этой грязи, я не хотел тебя использовать, но... Что это было, в конце концов? И что нас связало? А главное, зачем?... Антон смотрит на окно — а видит спину Олежи. Дрожащие ассимитричные крылья лопаток, выпирающие позвонки, тощая шея. Антон тянется к окну — тянется коснуться Олежи. Он рядом. Близко. Он — здесь. Только руки протяни... Холод магического родства обрывается вместе с темнотой, ведь щёлкает выключатель. — Блять, — ёмко выдаёт Дима, увидев лежащего и тянущегося всем телом к окну Антона — Если захотел сброситься, то можно, пожалуйста, не в моей комнате? Звёздочкин судорожно садиться, подтягивает ноги, глядит на Диму — и в груди зреет огромный прорыв, подводная лодка и торнадо, а Антон пытается придумать хоть слово в своё оправдание, хоть что-то, хоть как-то объясниться... Но Дима смотрит на его сброшенные ботинки и пиджак, на влажные глаза и вяло усмехается: — Ты пьяный, что ли? Браво, Побрацкий, победоносно думает Антон. Ты сам подсказал мне гениальную идею. — Только если... чуть-чуть, — тихо бормочет в ответ Звёздочкин, мгновенно входя в роль. Почему-то чувство, глубинное и огромное, похожее на эхо в глубокой пещере, разливающееся в нём из ужаса, очень убедительно и настойчиво шепчет, что Дима не расскажет. Что будет, конечно, злорадствовать жутко, что посмеётся от души, но не побежит рассказывать всему универу, что безызъянный богоподобный Антон Эдуардович ночью лежал в его комнате, пьяный. Почему-то Антон знает: Дима слишком хороший для такого — А ты... Ты же вроде у Оли должен быть? Дима захлопывает дверь, швыряет ключи и телефон на стол. При помощи костыля дошаркивает до своего спального места, пристроившись напротив Антона, заинтересованно глядит ему прямо в глаза. Бормочет: — Был. — И? — Расстались мы, гандон ты ебучий, хули, блять! Антона не может не восхитить такое филигранное использование русского языка, но смысл доходит до него только спустя пару-тройку минут. Он растерянно наклоняет голову и понимает удивительную вещь — Дима тоже трезв, хотя из кармана куртки торчит бутылка абсента. Он хотел, но пока не стал. Он решил сначала добраться до комнаты. Надо же, какое удачное место для горя. Ведь тут всё такое слегка заиндивевшее. Инеем покрытое. Холодное и скользкое. — Мне жаль, — честно выдаёт Антон. Дима закатывает глаза. Он разваливается на кровати по-королевски, небрежно расставив ноги широко в разные стороны, но уверенная поза не скрывает страха, усталости и тоски. Антон элегантно закидывает ногу на ногу, опирается руками на постель — он прям, честен и пугающе хорош в каждом своём движении. Он видит, что Диме больно и плохо. И видит, что больше такой возможности не представится. — А... из-за чего? — Тебя ёбет? — ожидаемо хамит в ответ Дима. Антон пожимает плечами: — По-моему, тебя — очень ебёт, а я просто вопрос задал. Побрацкий зло выдыхает, выуживает из кармана абсент и ставит на стол, затем стаскивает куртку. Остаётся в свитере. Красном, немного поблекшем. Весь он — вихрь из печали и какого-то механического раздражения. Димина защитная реакция — «бей». Всегда. Очень сильно. Порой даже «кусай». В том числе руку, с которой кормишься. Он глядит на Антона, на отточенные углы челюсти, на сверкающие мрачной красотой в темноте глаза, почему-то думает: с таким девушки не расстаются. Даже если ведёт себя, как гнида. Антон сидит на его кровати, но почему-то видит только Диму. Образ его, с суровыми джунглями тропических лесов в глазах, полями расцветающих цветов и ветра в растрёпанной русой чёлке. Он пытается — и не может представить этой хрупкой сжатой фигуры из кукольно-бледных шарниров и конечностей, этого игрушечного синеглазого мальчика-бога, вечно юного. Он видит — широкие плечи, вскинутый нос, крепкая челюсть. Его образ рассеивается в томном изгибе длинных ног. — Прикинь, неприятно, — огрызается Побрацкий. Антон ведёт ключицей; она выпирает в треугольном вырезе футболке, пугающим откровением дрожит под кожей, мягко катится вниз. Дима понимает, что в этом есть что-то болезненно красивое, спешно хватается за абсент. — А закусить или запить..? — Ты даже пьёшь, как гандон, — Дима морщится от горечи и выдыхает сквозь зубы. Делает новый глоток и каким-то обезумевшим в край, одуревшим, ненормальным взглядом восхищённого человека глядит на Антона — почему-то свет как-то тускнеет, всё окутывается какой-то легчайшей дымкой, и на лицо Звёздочкина падает тень, словно рассекая его лицо на две половины, словно отделяя маской глаза. Побрацкий мотает головой. Он расшнуровывает кроссовки, подтягивает к себе здоровую ногу. Антон кивает на вторую: — Болит? — Душа? Да. Башка? Тоже. На ногу похуй мне. — Пить с больной головой — гениальный вых... — Блять, на, возьми, выпей, на человека станешь похож! — перебивает Дима, несуразно протягивая Звёздочкину бутылку. Он вынужден весь перегнуться через кровать, с трудом удерживая равновесие, но Антон мрачно глядит на него и горько усмехается: — Помнишь, чем закончилась наша прошлая совместная пьянка? Дима закатывает глаза, вместе с тем неловким жестом приподнимает свитер, обнажая поджарый живот — с проступающими мышцами и лёгким жирком, пытаясь наугад найти шрам. Антон смотрит на тонкую полоску волос от пупка до паха и сглатывает. Кажется, что весь мир разрастается до необычайных размеров, затем снова сжимается и вспышкой ложится в ладонь — ложится вместе с бутылкой абсента, соединившей в себя всю вечность и красоту великого бытия, всю честность сурового мира и дыхание бога. — Тут шампуров нет, — насмешливо замечает Побрацкий. Антон склоняет голову к плечу: — Думаешь, в дуэли на костылях я... — Вальни ебало. Звёздочкин бархатно смеётся — укрывает надёжным покрывалом размаха орлиных крыл, слетает дыханием к волосам и уху Димы. Тот сызнова забирается на родную кровать и требовательно тянет руку: — Не хочешь пить — так отдай. Я вот хочу дойти до состояния несостояния. Антон делает глоток. Потому что сидит на его кровати. Смешивать алкоголь и пробуждение из любви навзничь опрокинутых воспоминаний, образов, хрупчайших силуэтов из льдинок, вбрасывать жаркий градус в невыносимую метель заблудшего ада. Антон здесь, и окно ослепительно близко, и снова эта кровать, и тьма, и такие льдистые воды таинственных глаз, и чернеющий шёлк вечернего женского платья на волосах.... И, чёрт возьми, Дима. Здесь. Близкий. Он отбирает бутылку и пьёт — залпом, чистогон, не морщась. Потому что хочется хоть чем-то блеснуть перед ним. Потому что именно сейчас он имеет полное право напиться, быть нелепым и странным, а вдобавок — пить грязно и смешно, как подонок, лишь бы быть настоящим. Настоящим, а не как Антон. Тот щурится: — Мне будто бы стоит уйти. — Мужик, — сурово мурлычет Дима, неожиданно быстро почувствовав весь вкус и яркость невыносимых ощущений в желудке от алкоголя — Если хочешь ливать — ливай. Я и один.... — Разумеется, я оставлю тебя пить одного, чтобы потом откачивать от клинической смерти, Дмитрий, — легко бормочет Антон с таким непринуждённым видом, что то ли лизнуть его хочется, то ли прикурить, чиркнув спичкой о скулу, то ли ударить. Дима выбирает сигарету, но обходится зажигалкой. Маленький огонёк дрожит, танцует в железке, отражается в двух парах глаз. В Звёздочкине — лишь искра, в Диме — уже пламя. — Я тебя, блять, не просил, — шипит Побрацкий. Брюнет резко подаётся вперёд — бросок хищного ягуара, нападение рыси, охота льва. Он улыбается сквозь першащее в горле отчаяние. И молчит. Дима молча протягивает бутылку. Просто. Честно. Антон принимает и тоже отпивает. Он не пьянеет вообще. Он свеж и чист, как мраморная статуя и как трагедия Хиросимы и Нагасаки. Он приходил лежать на его кровать. Вжиматься в матрас. Приходил тыкаться носом в стены, припадать к полу и глотать всхлипы, стоя у окна. Дима этого не знал — он пришёл думать о ней и пить из-за неё. Наверное, проблема была в абсенте. Только в нём одном. Потому что Побрацкий тянулся к нему, подавшись вперёд и оперевшись руками на колени Антона, пьяно свалившись вниз — и оказался прямо между его ног, глядя снизу вверх. Звёздочкин хотел его просто поднять, но из-за бутылки абсента пришлось тянуть его вверх одной рукой, поэтому особенно сильно задрался свитер, и снова, чёрт побери, поджарый живот, полоска волос, лёгкий выступ рёбер — всё это перед его лицом, тут, и животный запах близкого мужского тела, ощущение запрещённого жара, что-то ненормальное... И губы Антона врезаются в кожу Димы. Одна рука — на спине, поглаживает и стискивает, и Звёздочкин упивается, дуреет, он чувствует только жар, он слушает растерянное пьяное мычание, и сейчас вдруг всё это становится дороже прежнего холодка тощей груди, и всё это — центр всей вселенной, всё это Антону хочется съесть, скусать, утопить в себе. Поэтому, когда по щеке прилетает звучная, как шлепок от вдалбливания члена в влагалище оплеуха, он первым делом отставляет абсент. Поднимает глаза. — Ты... ебанулся?... — шепчет в загнанном шоке Дима, отталкивая его плечи. Магниты встречаются одинаковыми полюсами, и страшно больно дышать, и пытаешь сделать север хоть чуть-чуть южнее, но так мало и горько, и близость перьев веера расщепляется на простейшие атомы и ионы — Я...Не из этих... Дима пытается сделать шаг назад, но нога вспышкой боли роняет его на пол, и Антон хватает, тянет на себя. Снова — столкновение, снова — близость, и синхронный выдох на уровне полустона. — А ты? — неожиданно выдавливает Побрацкий, с трудом связывая слова. Антон спешно придерживает его за талию, пытаясь помочь уцепиться, держаться, но бормочет: — Что — я? — Из... этих? Ну... голубых?... Вы с Олежей были, да? Да? Вы ж не дружили просто, да?... Звёздочкин застывает. Он в это время пытается попросту усадить Диму на его собственную кровать, сосредоточенно расставляет его руки и ноги, как у деревянной игрушки, и потому застывает, нависнув над Димой, опустив одну руку ему на ляшку, другой — взявшись за плечо. — С чего ты... — Да понятно, понятно, — зло брызжет ядом Побрацкий. Джунгли в глазах сменяются лесом Сибири — и пустошью нелепых весенних почек. Он — иной. Он загнан. Он всё пьянее с каждой секундой, и потому говорит — Вы два пидора. Окей. Бывает. А я.... я лох, которого бросила девушка. Знаешь, почему? Потому что я чмо. И из-за этого... твоего... блять... Олежи... — Не моего, — едва слышно шепчет Антон, помогая Диме снять свитер. Тот послушно следует за сильными руками, как ребёнок, но тут смотрит ясно, в самую изумрудную суть, переспрашивает: — Не... твоего? — Он умер, Дим. Нет Олежи. Он ничей, — хлещет по всем частям тела языком Антон, расстреливает птиц на проводах и бабочек в животе. Он присаживается на димину кровать, на самый край, но смотрит на его кровать чужим взглядом, сидя напротив, на расстоянии, издалека. И в голосе хрустит сталь. Побрацкий сонно оглядывает комнату, затем вдруг смеётся, смеётся сквозь истерическую панику: — Нет, понимаешь, нет! Я мог ему помочь, я мог бы, но... Конспект... Антон приходит в себя. Он смотрит на его кровать, но рядом — заповедник, ад джунглей, великое «непонятно» с красивым лицом и хаосом волос, одуряюще живой и пахнущий мужчиной. И он пьян. И ему нужна помощь. Звёздочкин притягивает Диму к себе, бормочет в холку: — Успокойся. Всё нормально... — Оля тоже не верит нихуя, — стонет Побрацкий. И вдруг у Антона всё слепнет от подаренной ему власти. Он безумеет, чувствуя себя коронованным и избранным Папой Римским, в ужасе задыхается... и принимает подношение. Негромко поддаётся: — Я тебе верю, Дмитрий. Но ты пьян. Надо успокоиться. Я верю во всё, что ты говоришь. Напротив — безумие джунглей, лиственницы, шелест крыльев жука. И вздёрнутый нос, и узкая полоска губ. От него адски несёт перегаром, но от Антона, скорее всего, тоже. Дима в опасной близости. — Правда... веришь? — Верю. Абсент виноват во всём. И в том, как нелепо Дима подался вперёд, пытаясь обнять, но вдруг нарвался на губы Антона, а дальше — плен языка, и стоны, и натыкается на зубы, и в попытке увернуться вдруг лишает Звёздочкина футболки, и касается кубиков пресса, и снова — случайная встреча, и жар, и жар, и заиндевевшая комната полыхает, и адским котлом впрыгивает в неё восход, и падает мрак, и каток рассечён сотнями коньков, и больше ни вьюги, ни Ледовитого океана — только джунгли, жар, ливень и горькие от абсента языки. Дима сказал себе: сон. Пьяный бред. А потом, вечером, Антон пришёл лежать на его кровать. Побитым псом у ног скитаться и уже не натыкаться на стены, ловушки и сугробы, потому что всё растопило, и всё сожгло — и вот он, Дима. И растаял лед, растекшись абсентом.