Цена капитуляции

Стоит Сталину приехать в Липки, как тут же появляется Ворошилов. Власик даже не успевает предупредить о его появлении. Клим, по обыкновению по-свойски, с извечной своей заискивающей улыбкой, семенит к нему через сад. Иосиф машет рукой Власику: все нормально. Ты же знаешь его. Клима проще один раз выслушать — тогда он еще полгода может не появляться. — Ну, Климушка. Что там у тебя срочного? Ворошилов млеет от дружеского обращения вождя и тем же тоном начинает: — Ах, дела все, Коба. Работаю, не покладая рук. — Знаю я твою работу, — фыркает Сталин. Ворошилов был настолько давним его приятелем и соратником, что иногда казалось — он его естественное бесплатное дополнение, сформировавшееся в отдельном человеческом теле. Климент всегда был на его стороне, всегда со всем соглашался и безупречно слушался любого приказа. Им было удивительно легко управлять. Причина послушания крылась в его феноменальной глупости: он был наивен, как ребенок, полностью лишен способности плести интриги и жил единственным стремлением угодить вождю. Это была даже не собачья верность, а что-то, чему слова еще не придумали. Ворошилов уверенными, хотя и совершенно слепыми шагами, как дитя, ведомое взрослым за руку, шел по карьерной лестнице и одним из первых стал маршалом Советского Союза. Но Сталин знал — отпусти он руку, этот балбес тут же свалится и разобьет себе нос. Надо сказать, что собственная глупость его ничуть не смущала. Более того, он, как и все дураки, к дуракам себя не причислял, а потому вид обычно имел лихой и самоуверенный. К сожалению, после провала Клима как полководца под Ленинградом, пришлось искать ему новое применение. Сейчас Ворошилов был неофициально занят в основном тем, что успешно собирал для него слухи, сплетни, копил их в себе до поры до времени, а потом, вот как сейчас, прибегал довольный и выплескивал все разом. Рассказывал он взахлеб, смакуя подробности нарытых сплетен, с трепетом перебирая чужое грязное белье. Пожалуй, он был так хорош в этом, что переплюнул даже действующего наркома НКВД… Плохо было, что заменить Берию на Ворошилова нельзя, иначе управлять этим Петрушкой пришлось бы лично, денно и нощно, не смыкая глаз — а то такого натворит… Пока Иосиф изучал и подписывал в кабинете принесенные ему документы, Клим заливался соловьем, сидя напротив в кресле. Периодически они обменивались короткими вопросами и ответами, но в основном болтал именно Ворошилов. Наконец, рассказав подробно про всех знакомых, малознакомых и совсем незнакомых Сталину лиц, Ворошилов вспомнил про себя самого и добросовестно отчитался, как он топил баньку, да девок к себе звал. — Младые прелестницы, — Клим сладко улыбнулся. — Коба, ты бы оценил. Горячи и покорны одновременно. — Ты бы аккуратнее с младыми-то, — Иосиф перестал писать и поднял на него взгляд. Не хватало еще потом заметать за ним следы. — Что ты, им всем как минимум двадцать! — вспыхнул праведным румянцем Клим. — А как максимум — двадцать пять, — припомнил Иосиф. — Старше у тебя не котируются. — Коба, ну что ты из меня старого извращенца делаешь, — с раздражением отмахнулся Клим. — Ты лучше представь… И он пустился в весьма подробные и красочные описания. Надо было отдать ему должное, рассказывать он умел со смаком. Свет от его рассказов вроде как сам собой поутих. Запахло березовым веником, потянуло горячим паром и среди его клубов замелькали круглые голые бедра и груди, подпрыгивая в такт ритмичным шлепкам. Иосиф не хочет этого видеть — это все равно, что смотреть на самого Ворошилова, дерущего кого-то то сзади, то спереди, а он предпочел бы смотреть на него исключительно одетого, — но Клима уже несет, он не может остановиться, и в какой-то момент мелькание обнаженных тел в воображении сменяется другой картиной. Из иллюзорных клубов пара к нему шагает Костя Рокоссовский, нагой и прекрасный, как древнегреческий герой мифов. Видение настолько пугающе реально, что Иосиф зажмуривается и закрывает лицо рукой. Он и одетого его хочет до умопомрачения, даже представлять ничего не надо. А это… Это уже слишком. Возбуждение накатывает девятым валом, грозя затопить с головой. Чтобы прийти в чувства он заставляет себя во все глаза уставиться на Ворошилова. Помогает, но не сразу. — Коба, ты что?.. — Клим наконец замечает, что с его слушателем что-то неладное. — Тебе нехорошо? «Мне так хорошо, что ты себе даже не представляешь». — Все в порядке… — Тебе нужно меньше работать, — тут же со знанием дела сообщает Ворошилов. — Ты себя не бережешь. Лучше сходи в баньку, это так расслабляет. — Все, Клим, тебе пора. Иосиф набирает телефон охраны и ничего им не говорит: одного факта его звонка достаточно, чтобы те поняли намек. Через минуту к ним заходит сам Власик. — Уже уходите? — с усмешкой спрашивает он Ворошилова, но тот с достоинством поднимается и делает вид, что сам собрался домой. — Да, дела, дела. Не провожайте, я сам дойду до машины. Пока, Коба. Мужчины молча наблюдают его уход. После Сталин вздыхает с облегчением и протягивает Власику списки уволенных и одобренных служащих этой дачи. — Я здесь закончил. Можем теперь выезжать в Семеновское. Власик несколько секунд размышляет, прежде чем сказать: — Могу я узнать истинную причину этих… чисток? — Я ведь уже сказал, — с раздражением говорит Сталин. — До меня дошли слухи о заговоре против меня. И что его истоки — в нанятых вами людях. Власик оскорбленно поджимает губы: — Я готов поспорить, что это неправда. Вы знаете, насколько я вам предан. И все равно не доверяете. — Они сталкиваются упрямыми взглядами. — Что бы это ни было, подумайте о том, что в какой-то момент вам может понадобиться сообщник. Власик молча разворачивается к двери, всем своим видом выражая обиду и ревность. Сталин тяжелым взглядом буравит его лопатки. Мысль, что рано или поздно придется вовлечь в происходящее между ним и Рокоссовским кого-то третьего, уже посещала его. И не просто посещала, а она буквально не давала спать с того самого дня, когда Костя сказал, что «в принципе да, только не в Кремле и не на Ближней». И жалкие попытки выбраться из заточения, в которое сам себя определил, быстро привели к пониманию, что один он эту кампанию не провернет. Сначала он присматривался к Поскребышеву. Детали тому было знать не обязательно. Александр Николаевич привык выполнять поручения без лишних вопросов и всегда делал это великолепно точно, без единой помарки. Негласный отбор на «соучастника» он уже прошел во время праздничного ужина после парада Победы. И хоть в своем секретаре после этого Сталин уверился еще крепче, использовать его в организации личной встречи с Костей на даче было не слишком рационально. И вот теперь появился доброволец. Пожалуй, стоит рассмотреть столь щедрое предложение. Ибо нет ничего хуже оскорбленного в лучших чувствах преданного слуги. — Стой. Иосиф с усилием трет лицо ладонями. Слышно, что Николай возвращается к столу и замирает в ожидании. Сталин поднимает на него взгляд и начинает издалека: — Скажи… Документы, изъятые у Ягóды и Ежова все еще у тебя? Николай, не меняясь в лице, не уточняя, коротко кивает. Они оба знают, что под «документами» подразумеваются изображения и фотографии совершенно непотребного содержания. И если Власик тогда не спросил, зачем они вождю, то и сейчас не собирается. Правда, ни разу с тех пор они не возвращались к этой скользкой теме. И Николай невольно подходит ближе, хотя подслушивать их решительно некому. — И среди них все еще лежат те, с моими комментариями? — уточняет Иосиф, склоняя голову набок и приглаживая кончиком трубки усы. — Да. — Если я… — он аккуратно подбирает слова, — допустим, неожиданно заинтересуюсь этой темой… Насколько большой проблемой это станет для тебя? — Для меня больших проблем не существует, — не задумываясь отвечает Власик, — и вы это знаете. — Наверное, ты меня не понял. Я имею в виду твое личное отношение к этому вопросу. Николай с тенью догадки смотрит на него. — Этот вопрос… Он касается только «документов»? — Нет. Власик кивает и на некоторое время замолкает, обдумывая услышанное. — Я полагаю, это человек? — вкрадчиво уточняет он. — Как догадался? — интересуется вождь, не планируя больше юлить. — Вы убираете «лишних» людей с дач. Если бы речь шла только о безопасности, вы бы приказали нанять новых. Но вы просто убрали всех, кто был нанят менее пяти лет назад и еще не успел достаточно зарекомендовать себя. Значит, нужна определенная интимность обстановки, чтобы остались лишь самые доверенные лица. Потом, я предложил свою помощь — а вы сразу спросили про «документы». Получается, что в рамках означенной темы ожидается визит некоего человека. — Товарищ Власик, вы удивительно дипломатично изъясняетесь. Это комплимент. Николай склоняет голову в знак благодарности, довольный тем, что угадал, и что он снова самое доверенное лицо вождя. Сталин внимательно рассматривает его, ожидая увидеть неприятие, брезгливость — какую-нибудь негативную эмоцию, которая, по идее, естественным образом должна появиться у любого человека, узнавшего настолько грязную тайну. Но Власик остается безмятежно спокойным. Даже, пожалуй, более преисполненным гордости за свою роль в его жизни, чем обычно. — Что ж… — Сталин встает, проходится по кабинету, останавливается у окна. — Если твой ответ все еще «для меня это не проблема», то я позже попрошу об организации… встречи. — Разумеется. Могу я примерно узнать, будет это до конференции или после? — После. — Понимаю. Сначала дела. Сталину в его голосе слышится усмешка, но он готов прикинуться глухим. Все-таки, не каждый день приходится сознаваться своему подчиненному в чем-то подобном — и далеко не каждый подчиненный будет так охотно лоялен в сокрытии улик. — Еще вопросы? — Кто он? — предсказуемо раздается позади. — Примени дедукцию, ты же умный. — Что ж… — следует после паузы слегка удивленным тоном. — Пожалуй, я уже понял. — Тогда спасибо, товарищ Власик. Вы свободны. *** Германия, страна мечтателей и поэтов… Когда-то жемчужина интеллектуального, творческого и культурного мира. Страна, которая в тридцатые сошла с ума и стала чистить свои ряды от «неправильных» людей; сжигать книги, несоответствующие «германскому духу»: в костры по всей стране легли Эрих Мария Ремарк, Карл Маркс, Зигмунд Фрейд, Карл Каутский, Эрнест Хемингуэй, Джек Лондон и другие. И как пророчески сказал тогда один поэт, «Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают также и людей». В эпицентре этого сумасшествия стоял Берлин, жестоко растерзанный сначала своими: втоптанный в идиотию политической пропаганды, изгвазданный нацизмом. А после добитый советским солдатом, который пришел сюда из далекого СССР и отомстил за все и за всех сразу. И куском мела, битого кирпича и углем размашистым почерком оставил на стенах вражеских зданий свои автографы: «Русские немцев били и в Рейхстаге были» «Слава тебе, Советская Отчизна. Твои сыны до Берлина дошли» «Кремля вам, гадам, не видать, а Рейхстагу капут» «За налеты на Москву, за обстрел Ленинграда, за Тихвин и Сталинград. Помните и не забывайте. А то можем и подовторить» «Гансы и Фрицы, вы это никогда не забудите. А если нужно, мы придем еще» Это место нового паломничества, веры нового мира: последний прóклятый обелиск нацизма, и каждый обязан оставить на нем свою метку, чтобы зло не воскресло из руин и никогда не повторилось. Союзники тоже с большим удовольствием пишут тут свои имена, хотя для них это скорее форма ратифицированного вандализма, чем глубокий смысл и душевная боль. Рокоссовский хорошо помнит о своем «задании». Он несколько дней присматривается к обстановке, ждет удобный момент. Не к лицу маршалу Советского Союза портить стены, пусть даже все так делают. Решение приходит само собой. Фельдмаршал Монтгомери в свой очередной визит с британской половины Берлина задерживается в советском штабе на рюмку чая, и без обиняков заявляет, что тоже оставил бы пару ласковых на стенах Рейхстага. — Держите себя в руках, — говорит маршал, уже прикидывая, что и где напишет сам. — Впрочем, будет невежливо с моей стороны отправить вас туда одного. Составлю вам компанию. Они подъезжают к месту на служебном автомобиле, в компании переводчика и адъютанта Рокоссовского. Еще издали завидев их, конвойные вытягиваются по струнке. — Вольно, — кивает ближайшему маршал. — Фельдмаршал Монтгомери желает ознакомиться с протоколом победы. Мы зайдем вдвоем, не стóит, — бросает он собравшимся следом за ними подчиненным. Бернард что-то оживленно рассказывает ему по пути, но Константин плохо понимает по-английски, от силы каждое третье слово, поэтому невпопад кивает и улыбается. Он в сотый раз перебирает в уме варианты надписей, и каждую вновь отвергает. Все не то. «Ура, мы победили, да здравствует товарищ Сталин!» — этого и так было полно. Как и более едких комментариев. Очень много было имен. Можно было легко вписать среди них еще два — и они бы с успехом затерялись в общей массе. Но в том и было дело, что теряться не хотелось. Хотелось написать что-то особенное… Фельдмаршал, похоже, такими мыслями не терзается. Он уверенно берет кусок битого кирпича под ногами, подходит к стене и выводит на ней загадочное «BeBe». Оборачивается на Рокоссовского, видит его непонимание, и поясняет: — Oh, those are my wife's and my names. Look, — он показывает пальцем на две пары букв, — «Be & Be» for Bernard and Betty, do you understand? Для большей ясности он заключает буквы в сердце. — А, Бернард и Бетти, — кивает Константин, — ваша супруга, я понял. Идея, что можно сократить их с вождем имена до понятной только им аббревиатуры тут же захватывает его с головой. А спустя секунду приходит и решение. Он с едва сдерживаемым триумфом берет кусочек кирпича и пишет рядом с фельдмаршальским любовным посланием свое: «От искры возгорится пламя» Смотрит, что получилось, и обводит четыре буквы «искр» еще раз, выделяя их на фоне других. Никто не догадается, что они несут в себе имена двух известных людей — а сама фраза имеет совсем иной смысл. Для всех это будет связано с войной и победой, и только для него — с тайной связью, столь неожиданно и сокрушительно воспламенившей их сердца. Он запечатлевает надпись на подкорке мозга, будто делает фотоснимок, чтобы сохранить ее в памяти на всю жизнь. — What did you write? — интересуется Монтгомери. — Эм… Это… военный лозунг. Лучше, если ваш переводчик… interpreter, — Рокоссовский показывает за спину. — Пойдемте, он объяснит. Они подвозят фельдмаршала до условной границы между советской и британской сторонами Берлина, отмеченной с их стороны устным предупреждением на английском, а с нашей — огромным портретом Вождя народов. Рокоссовский смотрит на него и думает, что нужно передать весточку. Пусть знает, что он свое обещание сдержал. Ну, а подробности он ему лично расскажет, при встрече… Монтгомери ужасно долго прощается, дважды приглашает заглянуть к ним в штаб и продолжить возлияния, но Рокоссовский упорно отказывается. Идея написать вождю своего рода тайное послание так сильно зудит, что он не может ни о чем больше думать. Наконец, они возврашаются к себе и Константин тут же принимается за дело. Не отпуская адъютанта, пишет прямо при нем, внутренне трепеща от гениальности формулировки: «Товарищ Сталин, ваше задание в Берлине выполнил. Рокоссовский» Он отдает это адъютанту и велит живо передать в Москву телеграфом. Адъютант подозрительно долго стоит, глядя на написанное, и почему-то смущенно говорит: — А ведь его в Москве нет, товарищ маршал. — Как это нет? А где же он? — Вообще, мне запретили разглашать информацию… — мнется он, — но вам, наверное, можно сказать. В Потсдаме скоро должна состояться встреча глав трех государств. Сюда уже прибыл начальник службы безопасности товарища Сталина и весь аппарат на уши поставил. — Его голос понизился до шепота. — Запретил без шифрования самые простые сообщения передавать. А сегодня всех ввели в состояние повышенной готовности. Значит, вот-вот наш приедет. Рокоссовский побарабанил пальцами по столу. Ну, ладно. То, что Сталин ехал сюда в обстановке строжайшей тайны, это понятно. И, разумеется, он не стал бы никаким образом пытаться предупредить его о своем приезде, так как это подрывало секретность и безопасность. Но раз уж действительно скоро будет здесь — то, значит, записку он сможет передать еще проще, без всяких средств связи. — Найди Власика, — велит Рокоссовский, — и передай ему это лично в руки. — Слушаюсь… — адъютант снова медлит, явно собираясь спросить еще что-то. — Ну? Чего еще? — Вы извините, товарищ маршал. Я по содержанию… — краснеет помощник. — Вас товарищ Сталин просил что-то от него на Рейхстаге написать? Рокоссовский с усмешкой кивает. Сложил, значит, два и два. — Просил. — И что вы написали? — «За победу!», — врет Рокоссовский. — А, — адъютант разочарованно уходит. — Я думал, что-то особенное… *** На следующий день, 17-го июля, в самом деле начинается конференция глав трех государств в Потсдаме. Уже 18-го о ней открыто пишут в газетах, она на всех первых полосах. Рокоссовский разглядывает фотографии: вождь в белом кителе выглядит великолепно, как и пристало лидеру державы-победительницы. Хоть адъютант отчитался еще вчера, что записка доставлена по адресу, ответной реакции нет ни в этот день, ни на следующий… Константин терпеливо ждет. Некогда вождю отвлекаться на глупости. Улучит минуту — пришлет ответ. Ну, а нет — значит, нет. В Москве встретятся. Из британского штаба приходит официальное приглашение на предстоящий парад британских войск в Берлине, планируемый на 21-е июля. К торжественному событию британцы планируют также приурочить вручение почетных орденов. В наградном листе помимо своей фамилии Рокоссовский видит также Жукова, и невольно цыкает: как тесен мир. Куда ни поедешь, везде Жуков. К назначенному времени они собираются на трибуне для гостей. Жуков так и лоснится от важности и, едва завидев Рокоссовского, направляется прямиком к нему. «Сейчас начнет хвастаться», понимает Константин. Ничтоже сумняшеся Георгий Константинович выкладывает, что он — один из участников конференции в Потсдаме, где сейчас решается судьба не только Европы, но и всего мира. И что, разумеется, товарищ Сталин лично пригласил его принять участие. Рокоссовский сдержанно улыбается, глядя в основном на марширующие британские «коробки», а про себя думает, что «приглашение» вождя было скорее приказом, от которого Жуков просто не смог отказаться. И что заниматься судьбами Европы и всего мира дело настолько же ответственное, насколько и неблагодарное: все три державы в выигрыше не останутся никак. И если перевес окажется не на нашей стороне, то полетят головы. Даже таких людей, как Жуков. — Не сомневаюсь, вы со своими новыми обязанностями политика справляетесь отлично, — заметил Рокоссовский, в душе подозревая совсем иное. — Что Верховный? В хорошем настроении? — Пока да, — не заметив подколки, ответил Жуков. — Радует. На этом разговор потух, и они молча стояли почти до самого окончания парада, пока их не вызвали для вручения британского ордена Бани. Вручал лично Черчиль. Сказали несколько дипломатичных слов о значимости поддержки британских войск, но не слишком распаляясь на благодарности, — а то еще зазнаются. На последующем фуршете в британском штабе язык у Жукова ожидаемо развязался. После нескольких порций виски он рассказал Рокоссовскому, что первые «приобретения» у СССР после старта конференции уже имеются — им целиком отдали Польшу. — Вы это мне, конечно, сказали потому, что я поляк? — поинтересовался Рокоссовский, втайне надеясь, что Жуков не болтает о таком каждый раз, как выпьет, и что их без переводчика никто рядом не понимает. — Конечно, — нарочито уверенно ответил он и, якобы увидав кого-то знакомого, ретировался. — Извините. Рокоссовский подозвал адъютанта. — А передай-ка Власику еще одну записку, — деловым тоном попросил он, втайне сгорая от нетерпения. — Слушаю, — тот с готовностью раскрыл планшет. — Что написать? — «Польша». — И все? — И все. «На этот раз точно ответит», в предвкушении подумал Рокоссовский. *** Чувствуя себя бессовестным наглецом, таки нарвавшемся на приглашение, Рокоссовский через несколько дней приезжает в Нойбабельсберг ближе к вечеру, с сугубо деловым видом: в повседневном кителе, с орденскими планками вместо многочисленных наград. Оставляет только две звезды героя Советского Союза, которые на планки не меняются. Чтобы визит выглядел естественно, прихватывает из штаба некоторые документы, но больше для вида, чем для реальной надобности. Впрочем, никогда нельзя быть уверенным до конца, что Сталин не решит всерьез поговорить с ним о политике. Даже если для них этот разговор лишь повод, они действительно могли бы развить тему Польши, а тут Рокоссовскому по некоторым вопросам неожиданно есть, что сказать. Его встречают, провожают в гостиную, и через приоткрытую дверь кабинета он видит вождя за столом, подписывающего какие-то документы. Над душой у него стоят сразу Поскребышев и Власик, и Рокоссовский почти теряет надежду на мало-мальски приватный разговор. Сталин бросает на него короткий взгляд и говорит своим «надзирателям»: — К приему посла США все готово? — ему дружно подтверждают. — Сколько времени осталось? — Примерно полчаса, — говорит секретарь. — А если точно? Он смотрит на часы. — Тридцать пять минут. — Тогда мы с Рокоссовским выйдем на полчаса. Константин Константинович, — зовет он. — Вы не против вечернего променада? — Я всецело «за», товарищ Сталин, — подтверждает Константин, но его радость быстро сдувается: следом за вождем по пятам идет Власик. Они выходят такой странной компанией в сад, окружающий виллу, который кажется ему смутно похожим на кунцевский, вокруг Ближней дачи, и начинают движение вокруг дома. Рокоссовский слушает шаги за спиной — равномерное «шур-шур-шур» по мелкому гравию, шагах в тридцати от них, — и очень тихо спрашивает: — Он так и будет ходить за нами? — Да, — спокойно отвечает Иосиф. — Это его работа. Пока он здесь, никто другой не помешает нам. — Детский сад… — Константин давит в себе раздражение, медленно выдыхает. Невозможность дотронуться до него хоть мизинцем, хоть краем одежды бесконечно выводит из себя. Но ничего не попишешь, приходится мириться с тем, что есть. И он продолжает также, еле слышно: — Я написал на Рейхстаге послание от нас. — М? — «От искры возгорится пламя», — говорит Костя и выделяет отдельно четыре заветные буквы: — «И.С.К Р.» Лицо теплеет от прилившего румянца, и он рад, что сейчас уже достаточно сумрачно, чтобы этого не было видно со стороны. Иосиф долго молчит, глядя себе под ноги, а потом, видимо, расшифровывает истинный смысл и порывисто вздыхает. Не смотрит на него, делая вид, что увидел нечто очень интересное впереди, но это молчание пробирает сильнее тысячи слов и сворачивается глубоко в груди обещанием, что как только представится возможность, он ему и скажет, и сделает… Уловив шестым чувством этот эмоциональный фон, Константин прочищает горло и почти деловым тоном возвращает их в безопасную обстановку: — Как дела на конференции? Иосиф вздыхает почти с благодарностью. — Черчилля на посту премьера фактически сменил Эттли. Думал, будет проще, а этот… бухгалтер. Считает каждую копейку. — Я на днях видел Черчилля. Вручал нам с Жуковым ордена. Выходит, они оба здесь? Зачем? — Затянувшаяся смена власти. Эттли еще не победил официально на выборах, голоса пока считают, но тенденция такая, что вероятнее всего победит. А Черчилль пока не передает ему секретную информацию по предыдущим конференциям — вот и получается «Мы с Тамарой ходим парой». — Что Трумэн? Лучше Рузвельта? — Нет. Хуже. Рузвельт нас тоже не жаловал, но с ним можно было поддерживать дипломатический мир. А этот сразу стал пугать каким-то неведомым оружием чудовищной силы. Мы с Молотовым, конечно, посмеялись над ним на камеру, но настроение теперь ни к черту. Разведка мне подтвердила, что США не врут. — Польша? — А, Польша… Жуков растрепал? Вот же… Да, Польшу нам под крыло отдали. Почти без торгов. Слишком нелакомый кусок после шести лет войны. — Тут Иосиф останавливается и буквально второй раз за вечер смотрит ему прямо в глаза. — Ты что думаешь на этот счет? — Много работы предстоит. — Не то слово. Ты ведь общался с их лидерами коммунистов? Кто тебе показался наиболее лояльным Союзу? Константин не сразу находится, что сказать. Он был условно готов говорить о реформе армии или о развитии тяжелой промышленности на худой конец, ведь эти вопросы были ему в общем и целом понятны и близки. Он даже принес с собой пару настоящих отчетов на этот счет. Но играть именами польских коммунистов по принципу «нравится — не нравится» казалось… Неправильным? — Я не настолько хорошо разбираюсь в людях, — осторожно отвечает он. — Тем более, в людях-политиках. — Да? — переспрашивает Сталин с особой усмешкой, и Рокоссовский понимает, что попался. Вождь указывает на себя большим пальцем, мол, ты же вот это зачем-то выбрал. Константин фыркает и идет дальше по дорожке. Иногда с ним невозможно разговаривать. — Я считаю, что Болеслав Берут достаточно надежен, и не вижу смысла делать перестановки сейчас, — озвучивает он свою точку зрения. — Спасибо. Учту, — просто соглашается Сталин. Рокоссовский отмечает себе мысленной галочкой, что, оказывается, его мнение может влиять даже на такие материи и это… Неожиданно льстит. Они идут недолго в молчании, пока Константин раздумывает над очередным вопросом. — Что будет с Германией после капитуляции? Ее тоже кому-то «отдадут»? Или поделят как пирог на части? Иосиф хмыкает, оценивая масштаб вопроса. — Если вкратце, то скорее второе. Поровну. Половина британцам, половина нам. Это звучит достаточно плохо, чтобы у Рокоссовского зародились подозрения. — А люди?.. — Останутся там же, где есть сейчас. Но без возможности пересекать границу между Западом и Востоком. — Это жестоко. — Это цена капитуляции, — говорит вождь, не повышая голоса, но так, что спорить с ним дальше становится опасно. — Разделяй и властвуй. Мы не можем допустить, чтобы Германия окрепла, восстановила промышленность и попыталась когда-нибудь повторить содеянное. Цель текущих переговоров определить порядок демилитаризации и денацификации бывшего противника. А также подготовка к трибуналу, аналогов которому еще не было в истории. — Если цена капитуляции — полное моральное уничтожение и превращение в придаток другого государства, — медленно говорит Рокоссовский, — то я, пожалуй, понимаю покончивших с собой Гитлера и Геббельса. — Предпочел бы, что бы мы оказались на их месте? — жестко спрашивает Сталин. — Нет. Я предпочел бы сохранить идентичность германского народа, восстановить эту некогда прекрасную культурную столицу мира… А не рвать ее как Тузик грелку. — Иногда, чтобы построить новый прекрасный дворец, нужно сперва снести старую покосившуюся халупу, — замечает вождь, сменяя гнев на милость. — Да, иногда нужно, — с тяжелым вздохом соглашается Константин. От ворот виллы вдруг слышится какой-то шум. Перед кованой оградой останавливается презентабельный автомобиль. Власик одним кивком головы отправляет к нему навстречу своих людей: от парадного входа отделяются два ранее незаметных силуэта и идут к гостям. Потом начальник охраны оборачивается к вождю и коротко подтверждает их догадки: — Время. В этот момент рука Иосифа живо переплетается пальцами с рукой Константина и сильно стискивает. Рокоссовский вздрагивает, быстро смотрит на Власика, который совершенно точно видел это, но дипломатично отводит взгляд. Пока паника мешается с непониманием, Иосиф тянет его ближе и четко говорит: — Мы встретимся в августе. Я напишу, где. Костя сглатывает, догадываясь, о чем он. Его пальцы машинально отвечают на торопливую ласку. — А они?.. — он смотрит на Власика, обводит взглядом дом с бесчисленными прислужниками, охранниками и прочими приближенными. — Не помешают. Будем одни. Воздух привычно наэлектризовывается, но все разряды как по громоотводу уходят в землю. Поцеловаться сейчас немыслимо. Они пристально смотрят друг на друга и нехотя размыкают руки. — Тебе пора. Посол США, я полагаю, прибыл. — Да. Спасибо, что зашел. Если будут спрашивать, говори всем, что ты мой советник по вопросам Польши. Комар носа не подточит. — В августе тоже будем… Польшу обсуждать? — Костя не сдерживается, порывисто улыбается. Ему и страшно и азартно одновременно, как перед новой опасной кампанией. — Вопросы капитуляции, — подмигивает Иосиф, и на этом они расходятся. *** В условленный день дача в Семеновском вымирает. Часть прислуги распускают, часть переводят на другие объекты. Власик лично проверяет автоматические ворота и весь охранный периметр: сюрпризов не будет, все работает как часы. Также он проверяет дом, чтобы все коммуникации были исправны, а на кухне нашлось все необходимое на ближайшие пару дней. Все это он делает по привычке быстро, без посторонних мыслей. За четырнадцать лет на службе у вождя он усвоил главный принцип выживания: не задавать лишних вопросов. Любопытство, как известно, кошку сгубило, — и не только ее. Он был свидетелем всех романов вождя, знал всю подноготную каждого его приятеля, советника, родственника или просто гостя; лично воспитал двух его детей после самоубийства их матери, и, признаться, разве что не был нянькой самому Сталину… Впрочем, иногда его все же можно было назвать его камердинером. Особенно явно это выражалось в периодические моменты паранойи пополам с депрессией, когда вождь не желал видеть вообще никого и грозил расстрелом всем подряд. Тогда генерал Власик покорно превращался и в подавальщика, и в цирюльника, а, бывало, что и в повара. Хотя готовил он посредственно. В минуты же эмоционального подъема, когда хозяин был в прекрасном расположении духа, на дачах устраивались вечеринки, после которых «компромат на партийный аппарат», как выражался сам Сталин, пополнялся свежими фотографиями. Вождь ласково журил начальника охраны за неуемную тягу к фотографии, но никогда не говорил ему прекратить снимать. Просто понимал, что в случае чего — доказательства найдутся на всех. Поэтому, насмотревшись за эти годы всякого и узнав, что вождь положил глаз на мужчину (да не на какого-нибудь, а на рыцаря без страха и упрека Константина Рокоссовского), он, пожалуй, лишь довольно запоздало удивился тому, что этот самый мужчина согласился. Привыкший к поздним подъемам патрона, Власик, закончив осмотр помещений, с удивлением обнаруживает Сталина в кресле в гостиной в девять часов утра. Он сидит с нераскуренной трубкой и пустым взглядом смотрит перед собой. Власик неуверенно замирает рядом и, не дождавшись реакции на свое появление, осторожно спрашивает: — Волнуетесь? Сталин переводит на него взгляд и сварливо говорит: — Я с утра не обнаружил в доме никого, кроме себя самого. Брей меня теперь сам. Николай молча уходит и возвращается с небольшим зеркальцем и бритвенными принадлежностями. Также без единого слова приступает к косметическим процедурам. Поскольку настроение вождя уже выяснено, он не пытается больше заговорить первым. Ждет, поскольку точно знает, что рано или поздно Сталин не выдержит. Когда бритье окончено, Власик подает зеркало, чтобы хозяин оценил результат. — Усы подравняй, — комментирует Сталин. — Слева длиннее, чем справа. Власик отходит чуть в сторону и прищуривается одним глазом. Нет, все там ровно. Но если он имеет в виду сделать их немного короче… То в этом есть смысл. — Сейчас сделаю. Поскольку разбираться с усами, нависая над ним сверху и сбоку совершенно не удобно, Власик не долго думая садится перед ним на журнальный столик и с максимально сосредоточенным лицом принимается за дело. Даже губу закусывает от напряжения: не дай бог отстрижешь слишком много. Пожалуй, психанет и к стенке поставит… — Готово, — говорит он через несколько минут и снова дает зеркало. — Нормально, — кивает вождь и тут же закуривает трубку. Власик деловито убирает со стола, когда его наконец настигает первая ласточка вопросов: — Тебе это все нравится, да? — Что именно? — уточняет Власик, перехватывает взглядом кивок вождя на кресло напротив — и садится в него. — Няньчиться со мной, — поясняет Сталин. — Быть мне одновременно наперсником, приятелем, мамочкой и черт знает кем еще. — Начальником охраны, — подсказывает Власик. — Это моя работа. — Нет, твоя работа — официальная, я имею в виду, — это обеспечивать мою безопасность. Ни больше, ни меньше. — Согласен. Но еще я умею решать сложные вопросы, в которых нет доверия другим, — скромно улыбаясь говорит он. — О, да. В этом ты удивительно похож на Поскребышева. Знаю, так-то между вами ничего общего и вы даже не особо ладите. Однако, у вас одно увлечение или, как говорят американцы, хобби: я. Власик ерзает в кресле. В свете события, которое они тут спланировали, это звучит немного двусмысленно. Но он напоминает себе, что у вождя грубоватое чувство юмора и пошлые шутки на подобные темы он отпускал и раньше… — Только Поскребышев это как бы мой дополнительный мозг. Архив. Энциклопедия знаний на все случаи жизни. У него потрясающая память. А ты — ведаешь всем остальным. Имеешь, уж извини за формулировку, полный доступ к телу. — Мне просто нравится быть полезным, — чуть розовеет Власик. — Правда. — Полезный — это не то слово. Иногда я не знаю, что бы я без тебя делал. Начальник охраны утыкается взглядом в ковер и с усердием рассматривает узор на нем. — Спасибо. — Пожалуйста. А теперь, полезный мой, исчезни, пожалуйста, с лица Земли на двое суток. — И угрожающим тоном прибавляет: — И не смей даже думать о том, чтобы сделать пару снимков. Забудь о существовании такой вещи, как фотоаппарат, пока я не разрешу вспомнить. Ты хорошо меня понял? — Да, — покорно соглашается Власик. — Разумеется. *** Очередной молчаливый водитель привозит Рокоссовского на дачу к трем часам — и тут же уезжает с территории, явно проинструктированный заранее. Осмотревшись, Константин понимает, что вокруг вообще никого нет. Буквально ни души. Вероятно, есть кто-то на воротах, ведь их открыли… Но они в километре от дома, так что об этом можно даже не думать. Это немного сбавляет градус нервозности, хотя и далеко не до конца. Можно сколь угодно долго обманывать себя о цели своего визита и брать с собой документы для политических бесед… Но если беседы и будут, то вряд ли долго продержатся на деловой ноте. Но он ведь приехал сюда осознанно, так? Он понимает, зачем именно его позвали… Да и со своей реакцией на поцелуи с ним определенно пора что-то делать, глупо будет оставлять их взаимное притяжение без логического завершения. Он старается не думать о деталях этого плана, как и о том, что собственно плана-то у него и нет. Он просто хотел приехать. У него была и есть определенная потребность в установлении более близких отношений с этим человеком, и хотя он понятия не имеет, как их установить представителям одного пола, в глубине души надеется, что у его… партнера знаний на этот счет больше. Немного погодя в дверях появляется Иосиф, и Константин сразу понимает: не он один тут нервничает. Их взгляды сталкиваются и сразу разбегаются в стороны, пытаясь найти безопасную тему или предмет, с которого можно было бы начать общение. — Я всех прогнал, — вроде как хвастается вождь, обводя широким жестом окружающее их пространство. — Как это тебе удалось? — машинально спрашивает Костя, подходя к нему и останавливаясь на одну ступеньку ниже, и тут же спохватывается: — О, нет, не говори. Я, кажется, понял… Он еще не до конца свыкся с мыслью, что Власик знает про них все.И в последнюю встречу с начальником сталинской охраны, когда Власик собственноручно принес ему записку с адресом и датой, Константин готов был провалиться сквозь землю от неловкости. — Он нем как могила, — понимает его сметяние Иосиф. — Ты можешь верить ему как мне. — Это определенно не то же самое, как если бы вообще никто не знал… — он запинается, разглядывая их ботинки. — Я понимаю. Но в любви, как и в политике всегда приходится искать компромиссы. Костя вскидывает взгляд, ищет хоть долю иронии в его глазах — и к своему облегчению не находит. Да, он действительно это сказал. И он до нелепого серьезен. Они неловко целуются, не привыкшие делать это на улице, посреди белого дня, и синхронно вздрагивают, когда зажатая у Константина под мышкой папка с документами шлепается на ступени. — Что там? — с улыбкой спрашивает Иосиф, глядя на торчащие во все стороны листы бумаги. — Да… ничего. Не знаю, зачем взял, — смущенно бормочет Костя. — Можем мы… Зайти в дом или уйти в какой-нибудь уголок сада? Я не могу стоять с тобой тут, на ступенях и… Он замолкает, не решаясь продолжать. Думает, что звучит жалко, как трус, но ничего не может с собой поделать. Но Иосиф коротко кивает, понимая. — Думаю, нам надо выпить. Идем. Обстановка внутри практически такая же, как на Ближней даче, за исключением того, что это здание одноэтажное. Константин выслушивает короткий инструктаж по планировке, стараясь не меняться в лице при упоминании спален, и с большим энтузиазмом отправляется с хозяином в гостиную, где можно отведать различные вина и коньяки. — Дома и сады специально одинаковые? — спрашивает он из любопытства. — Да. Не люблю незнакомую обстановку. — Нервничаешь в новых местах? — М… Испытываю патологический дискомфорт, близкий к панике. Поэтому прежде, чем я куда-то еду, туда отправляется Власик и приводит все в должный вид. — О. Так вот почему сад вокруг особняка в Потсдаме показался мне смутно знакомым. И именно поэтому мы не остались внутри? Власику не удалось найти похожую мебель? Они располагаются в креслах и первые несколько глотков крепкого алкоголя делают свое дело: оба расслабляются и начинают понемногу приходить в себя. — Да, все так. Внутри все было слишком… чужое. Не хотелось совмещать приятную встречу с абсолютно некомфортным душевным состоянием, — признается Иосиф. Константин просто кивает, не рискуя озвучивать мысль, что такие странности ненормальны и их нужно решать с помощью психиатра. Психиатр им, тогда уж, обоим нужен, раз они оба здесь и собираются… Он делает большой глоток и бегло обводит комнату взглядом, ища, за что бы зацепиться и продолжить ничего не значащий разговор. Не обнаружив ничего примечательного, он говорит невпопад: — Я на прошлых выходных ездил на охоту. Впервые с начала войны куда-то выбрался. — Охота? — усмехается Иосиф. — То есть, людей тебе жалко, а зверушек — нет? Мне вот скорее наоборот. — Ну, я считаю, что охота генетически заложена в мужчине. Этим мы занимались на заре веков. Нет ничего удивительного, что нас туда подсознательно тянет. Тебя нет? — Нет, — фыркает Иосиф. — Охота, рыбалка — это к Власику и Поскребышеву. Их хлебом не корми, дай поудить да пострелять. А я вообще оружие не люблю, несмотря на то, что вы все обо мне думаете. — А что любишь? — Костя с неподдельным любопытством подается вперед. — Готовить, — неожиданно говорит он, и Косте кажется это таким милым, что он невольно закусывает губу, чтобы не начать улыбаться от уха до уха. — Шашлыки, конечно. Из баранины. — Баранов тебе не жалко? — А чего их жалеть? Они слишком тупые… прямо как некоторые люди. — Так, ладно, — скрывая смех, говорит Костя. — Что еще любишь? — Читать, — взгляд Иосифа устремляется в потолок. — Читать могу стоя, сидя, лежа. Может, и вверх ногами смог бы. В общем, если я не работаю, то почти все остальное время читаю. Константин кивает. В это он охотно верит. — Еще… — Иосиф задумывается, смотрит в свой бокал. — Вот, Власик, наверное, сказал бы, что я люблю выпить. Но тут надо понимать, что я никогда не напиваюсь, даже если выпью много. Свойство организма такое. — Эх, черт, — с притворной досадой комментирует Костя. — Мне бы такое. — Да, так что не налегай. На равных мы не будем. — Правда, что ты любишь кино? — Да. Обожаю, — с готовностью подтверждает он. — А кто не любит? Это же буквально фантастика. Разве могли люди сто лет назад вообразить себе такое? — Твоя правда. — Что еще хочешь знать? — лукаво спрашивает Иосиф поверх своего бокала. — Еще не придумал. Твоя очередь. — Учитывая, что я всегда знал о тебе практически все, это довольно сложная задача… Он делает паузу, позволяя этим словам осесть в голове у Кости. Пусть это не тянет на чистосердечное раскаяние о фактической слежке, но и не оставляет сомнений в том, что она была. — Хорошо. Ты как и все мужчины любишь охоту, рыбалку… женщин. Впрочем, насчет последнего уже имеются сомнения. — Он роняет это и продолжает быстро, пока Константин не вставил в ответ что-то гневное. — Не знаю, можно ли женщин считать за хобби, но у тебя было много романов. — В твоих глазах я просто Казанова, — все-таки успевает влезть Константин. — Нет, у меня недостаточно опытных исследований для анализа, — в тон ему отвечает Иосиф, и они к обоюдному удовольствию ловят игривые взгляды друг друга. — Ну, что там еще любят настоящие мужчины? — с притворной рассеянностью припоминает вождь, подливая им еще коньяку. Константин прикусывает себе язык, чтобы не ляпнуть «секс». В СССР и слово-то такое было под запретом. Но, спасибо словоохотливому «Монти» — фельдмаршалу Монтгомери, — который после нескольких стаканов начинал без стеснения рассказывать о своих юношеских похождениях и победах (не только на боевых фронтах), слово это он теперь хорошо знал. И звучало оно в его голове уже не вульгарно и резко, а вполне себе приемлемо. Ну, да, секс. Коротко и ясно. Намного лучше, чем советское номенклатурное «половое сношение» или его нецензурные варианты. Чтобы не сидеть со странным выражением лица, Константин находит, как ему кажется, самый безопасный вариант ответа и говорит: — Баня. Реакция Иосифа на это безобидное, в общем-то, увлечение следует неоднозначная: он прикрывает глаза рукой и сидит так какое-то время, будто у него резко заболела голова. — Что ты? Тебе плохо? — Мне… Да что вы все заладили «плохо, плохо»?! — с неожиданным раздражением говорит вождь. — Я лучше всех вас, вместе взятых, себя чувствую. — Эй, я что-то не то сказал? — Константин оказывается у его кресла, преклоняет колено. Он берет его за руку и чувствует, что она дрожит. — Иосиф?.. — Нет, ты все хорошо сказал, — медленно выдыхает вождь. — Даже слишком. Они встречаются взглядами и Константин понимает, что разговоры опостылили им обоим. Что вокруг в кои-то веки — ни единой живой души, и если они не собираются воспользоваться этой уникальной ситуацией прямо сейчас, то они редкостные идиоты. В подтверждение его мыслей Иосиф крепко сжимает его руку. — Ты не против, если мы… — хрипло говорит он, с трудом подбирая слова, — переместимся… в другую комнату? Константин глубоко вздыхает, как перед броском в воду, и тянет его на себя. *** Константин не рассматривает обстановку спальни, не смотрит на постель, а первым делом задергивает шторы на окнах. Привычка. От голых окон всегда некомфортно. В погруженной в сумрак комнате слышен щелчок замка — как точка невозврата. Сердце бьется в груди как припадочное. Константин оборачивается, ловит его взгляд — черный, страстный, — и непроизвольно прерывает зрительный контакт. Боится, что Иосиф увидит его страх перед неизвестностью. — Ты можешь сказать «нет», — проявляя чудеса терпения, говорит вождь. — Я не люблю, когда не взаимно. А силой я тебя, конечно, не возьму. — Я… — Константин запинается, пытаясь подобрать верные слова. — Это взаимно. Но… «Но я боюсь, ведь у меня это впервые», — так и остается на языке невысказанной горькой оскоминой. — Сейчас мы на равных. Просто… доверься мне. Темнота выхватывает смутные очертания лиц, блеск глаз. Позволяет опустить барьер дозволенного, придает смелости. Одновременно, будто по чьей-то молчаливой команде, они начинают освобождаться от одежды. Но это не раздевание, а разоружение. Они избавляются от брони социальных статусов и условностей. Торопливо, путаясь в пуговицах, рукавах и штанинах. Китель Иосифа смутной тенью слетает на пол. Константин складывает мундир по-военному аккуратно, но пальцы его дрожат. Они остаются в белье, по пояс голые, окидывают друг друга взглядами. Пусть вопросы давно заданы, а ответы получены, в воздухе висит сомнение — не о желании, а о самом акте, и легкое смущение от этой нагой уязвимости. Молча они шагают навстречу. Когда в темноте пальцы Константина находят его плечо, а к нему на талию ложатся руки Иосифа, он уже привычно продлевает этот порыв и сокращает расстояние до полного исчезновения. Склоняется, находит его губы, целует сразу крепко, глубоко, привлекая к себе за шею, приводя волосы в беспорядок. Чужие торопливые пальцы вжимаются в его бока и спину, мнут, вынуждая прильнуть еще плотнее. Сейчас это больше борьба, где главное — утвердиться на знакомой территории поцелуев и прикосновений, но едкая конкуренция двух сильных личностей смешивается с всепоглощающим нетерпением, срывающим любое подобие тактики. Они оказываются на кровати, и тут спешка сменяется медлительным, почти научным любопытством. Это их первая битва на неизвестной местности. Руки скользят по непривычной топографии мужского тела — не по мягким изгибам, а по твердым мышцам, жестким волосам, плоскому животу. Каждое прикосновение — открытие. Тело Константина будто карта боевых действий, прорезанная линиями шрамов-фронтов. Один, самый большой, рассекает ребра и бок. Россыпь мелких, от осколочных ранений, белыми вкраплениями огневых точек горит на покрасневшей коже. Один находится высоко, над ключицей, и Иосиф нежно запечатывает его поцелуем. Они узнают друг друга заново. Вкус соли на коже, запах простого мыла, смешанный с собственным животным ароматом возбуждения. Внимают непривычным звукам: более низким, хриплым стонам, сдавленному рычанию, отрывистым командам, которые тут же тонут в поцелуе. Константин не привык лежать перед кем-то на спине, в положении принимающего ласки, а не дарящего их, но сейчас все кажется правильным. Особенно когда губы Иосифа смещаются ниже, сначала к шее, вызывая толпы мурашек, а потом и к груди… и вбирают в рот маленький твердый сосок. Эту неведомую ранее ласку на другом соске повторяет его рука. Пальцы щиплют маленькую горошину, перекатывают, трут — так остро, жестко, в то время как горячий влажный рот ласкает с другой стороны, и разряд наслаждения прошивает как молния через все тело, концентрируясь в паху. Костя хрипло, отрывисто выдыхает. Это пугает, отрезвляет. На краткий миг он чувствует себя попавшим в засаду без возможности маневра, беспомощным пред своим противником. Он не понимает, что должно произойти дальше, и, хотя хочется этого безмерно, он пытается вернуть все в привычное русло, взять управление на себя, пусть даже план ему неизвестен. Он силой меняет их местами, пробует повторить некоторые приемы. Целует шею в том месте, где она переходит в челюсть, потом за ухом. Гладит бока согнутыми пальцами, сильно вдавливая их в кожу. И слышит тихий, низкий стон, больше похожий на рык. Ему этого мало, понимает Костя. Он слишком долго ждал, слишком сильно сдерживался, считаясь с его неопытностью и целомудрием. Но он понятия не имеет, что еще можно сделать. Видя его промедление, Иосиф опускает руку на его бедра и заставляет податься вперед, притираясь к нему вплотную, позволяя чувствовать его нетерпение и это… О, теперь Константин начал кое-что понимать. Он делает так еще раз, и еще, стараясь усилить контакт. И чувствует: между ними слишком много одежды. Хочется ближе, кожей к коже. Но, чтобы освободиться, нужно прекратить это восхитительное трение и разорвать поцелуй, а они никак не могут оторваться друг от друга. Наконец рука Иосифа протискивается между ними, сжимает через ткань и настойчиво гладит. Костя бессвязно мычит ему куда-то в шею, толкается в грубую ладонь, желая усилить трение ткани о нежную кожу. Его снова подминают под себя, весом тела придавливая к постели, жестко дергают белье вниз. Ткань трещит, пуговицы не сдаются без боя, и он дрожащей свободной рукой лезет помогать, не в состоянии думать ни о чем, кроме как о последнем слое белья, разделяющем плоть от этой требовательной руки. Когда она достигает цели и по-хозяйски сгребает его в кулак, Костя кусает его за плечо, чтобы не стонать в голос. Это слишком хорошо… Его охватывает яростное возбуждение, сбивающее все мысли в бессвязный вихрь ощущений, и он невольно, судорожно подается навстречу руке, теряя остатки контроля. Он упускает момент, когда они полностью нагие оказываются притиснуты друг к другу, лицом к лицу. Рука Иосифа направляет их. Между ног проскальзывает твердое, горячее, и сам он оказывается в тесноте их тел. Оценив свое положение, он подается навстречу раз, другой… Срывает с их губ обоюдный стон, впивается рукой в его бедро, вжимаясь плотнее, стискивает ноги. Попытка поцелуя мешает, срывается. Они отклоняются, держатся за талии — крепко, до боли. Двигаются короткими, размеренными толчками. Сильнее. Еще. Хорошо. Комната наполняется их частым, сбивчивым дыханием, переходящим в хриплые, сдавленные стоны. Влажные звуки смешиваются с шорохом простыни, мнущейся под их телами. Кажется, весь мир сузился до этого темного пространства, наполненного их борьбой и единением. Пружина закручивается туже, сладко дрожит внутри, готовая вот-вот лопнуть… и… Их накрывает волна. Не взрыв, а тишина после долгой канонады. Абсолютная, оглушительная. Липкий пот, горячее дыхание, смешанное между ними. Синхронное биение сердец. Первый посторгазменный поцелуй — одними губами, хватающими воздух. Они долго лежат в объятиях друг друга, не в силах пошевелиться. Дыхание постепенно выравнивается. Вернувшийся слух ловит звуки за окном — щебет птиц, шум ветра в кронах деревьев, — мир, который продолжает жить, не зная, что только что рухнула вселенная двух людей и родилась новая. У нее горькое послевкусие. Это как… — Капитуляция. Так ты это, кажется, назвал, — вспоминает Костя их давешний разговор, и, не открывая глаз, утыкается лбом в его лоб. — Интересно, я выиграл или проиграл? — Я думаю, мы оба обрели что-то новое, — резонно замечает Иосиф и целует его руку. — Куда более ценное, нежели половина Германии или Польша. *** Рокоссовский просыпается ночью по нужде и не сразу вспоминает, где он. А обнаружив рядом с включенной настольной лампой с другой половины постели удобно расположившегося вождя с книгой в руках, улыбается. Оказывается удивительно естественным перекатиться к нему под бок, заглянуть в книгу, бросить лукавый взгляд снизу вверх — и получить в ответ такой же. И почувствовать его руку, обнимающую его за плечи. — Ты еще не ложился или уже встал? — Не ложился. Константин приближает к глазам левую руку с часами, которые забыл снять. — Три часа уже. Ложись. — Не хочется. У меня такой режим, я «сова». — Черт. Константин выбирается из постели, идет совершенно нагой под пристально следящим за ним взглядом в расположенный в смежном помещении туалет и говорит оттуда: — А я «жаворонок». Армейские привычки… — Не волнуйся, встречаться будем и днем и ночью, — доносится до него с хрипотцой в голосе. Константин возвращается и снова утыкается ему под бок, обвивая рукой за талию. Лежит с закрытыми глазами, слушая стук чужого сердца и думает, что за жизнь у них будет дальше. Редкие встречи в режиме сверхсекретности или свой, скрытый ото всех, медвежий угол? Да и что это будут за встречи? Чисто ради секса — что в их возрасте представляется довольно самонадеянным, — или, быть может, для разговоров по душам, как у друзей с привилегиями? Но самый главный вопрос среди всех это — как долго они смогут скрываться? Что им делать, если Власик однажды решит их сдать, например, Берии, или шантажировать как-то иначе? — Я слышу, как у тебя в голове шуршат мысли, — неожиданно говорит Иосиф, и Константин вздрагивает. — Выкладывай. — Ты меня напугал, — он поднимает голову с его груди, смотрит в глаза. — Проявляешь чудеса телепатии. — Вольф Мессинг научил. Когда в самом начале войны предсказал СССР победу в мае сорок пятого. — Вольф Мессинг… предсказал… Ты это серьезно? — Константин смотрит на него неверяще. — Абсолютно. Так что там у тебя? — О… Ну. Думаю, сколько у нас времени. — Весь следующий день. — Я не об этом. — А. Иосиф откладывает книгу и смотрит на него. Проводит костяшками пальцев по щеке, как когда-то давно, сравнивая цвет его глаз с ирисом. — Сколько осталось — все наше, — пожимает он плечами. — Дело ведь не только в продолжительности, но и в наполнении, — развивает мысль Костя. — За последние четыре или пять лет мы виделись… Сколько? Мне кажется, от силы раз десять. Это так мало. Он качает головой и ложится рядом на спину. — Вряд ли Власик будет рад организовывать наши свидания чаще, — горько подытоживает он. — И мне все еще не по себе, что он знает. — Власик будет с радостью делать все, что я скажу. И он абсолютно верен мне. Но в остальном ты прав, конечно… Иосиф ложится рядом, сгребает его в объятия спиной к себе. — Я что-нибудь придумаю, — бубнит его голос ему в шею. Костя вжимает голову в плечи и приглушенно смеется в подушку: щекотно. Смеется не долго, потому что руки Иосифа уже отправляются исследовать его тело. От этого по нему сразу расплываются волны вожделения. Он коротко вздыхает, малодушно радуясь, что неприятный разговор придется отложить на потом. — Будем думать вместе, — он выкручивается и лезет через него к настольной лампе, чтобы выключить ее. И заговорщицким тоном прибавляет: — Ну, а пока… — Спать ты мне не дашь, — догадывается Иосиф. — Вот еще. У нас всего день. Потом поспишь.