Дальше Бога нет

Подразумеваемое "привет" вошло в тишину дома в виде уродливо сросшихся, как сиамские близнецы, невнятных звуков — губы Репортёра, казалось, промёрзли насквозь и напрочь отказывались хоть мало-мальски шевелиться. Огромные — на три размера больше нужного — пыльные валенки, плотно сидевшие исключительно за счёт надетых друг на друга нескольких пар вязаных носков, он стряхнул неуклюже, заваливаясь — задубевшие ноги не слушались. Бесшумно подошедший Бледный подстраховал Репортёра, когда тот в очередной раз был опасно близок к падению. Он кивнул в знак приветствия и, точно зная, что нужно делать, методично и быстро помог Репортёру раздеться догола. —С...спасибо.— Слова всё ещё давались Репортёру с трудом. Обняв себя за плечи, бережно подталкиваемый Бледным, чьи прикосновения, обычно холодные, сейчас ощущались на его продрогшем теле тёплыми, быстро засеменил в ванную. —Вот так, аккуратно.— Сказал Бледный, придерживая Репортёра за руку, когда тот несмело вступил в жестяной тазик с тёплой водой — обязательная процедура, прежде чем погрузиться в воду целиком. Не отпуская Репортёрской руки, Бледный помог тому забраться в ванну. Вода была горячей — от неё к потолку поднимался пар, а зеркало плотно запотело. Репортёр втянул воздух сквозь сжатые зубы — ощущение было не из приятных, но он собрал волю в кулак и терпел. Он знал, что это — первичный дискомфорт, что скоро он пройдёт и станет легче, нужно только чуть-чуть подождать. Бледный, опустившись перед ванной на колени, начал потихоньку помогать Репортёру привыкнуть к смене температуры: Он зачерпывал — понемногу, чтобы не переборщить — воду в ладони и выливал её Репортёру на спину. Этот интимный ритуал согревающего омовения уже давно стал частью их повседневности.

***

Пылающий ад миновавшего лета оказался лишь началом чего-то большого, страшного и неотвратимого. Безмятежная благодать длилась недолго. Осень принесла с собой ураганы и проливные дожди. Не проходило и дня без известий о том, что где-то ушёл под воду посёлок или деревня, или о том, что невиданной мощности смерч стёр с лица земли целый город. Людьми снова овладел страх, но на этот раз он был иным — диким, отчаянным, почти звериным. Потому что теперь стало точно ясно, что "Это" не закончилось. Оно будет продолжаться. И кто знает, какое бедствие обрушится на землю завтра? Не станет ли наступающий, или уже уходящий день — последним? А что, если прямо сейчас, а не сейчас — так через секунду, минуту, или через две, или через полтора часа, взорвётся или расколется планетарное ядро? Кто даст гарантию, что этого не случится? Никто. В этом мире больше никаких гарантий не могло существовать в принципе. За осенью пришла зима, а вместе с ней — аномальное количество осадков и "Генерал Мороз" — небывалый, смертельный холод. Вскоре прибыл и его несменный, самый преданный спутник — голод. То немногое, что удалось спасти от осенних катаклизмов, никак не могло прокормить даже значительно сократившееся население. —С целью обеспечения граждан продовольствием с сегодняшнего дня вводится талонный режим.— Говорил Репортёр в камеру и натянуто улыбаясь, чувствуя, как внутри него что-то обрушается с каждым новым словом. —Получить талоны можно будет в районной администрации, к которой вы прикреплены по адресу прописки. Там же вы сможете осведомиться о том, где находится ближайший к вам пункт выдачи провизии. Для всех пунктов выдачи установлен единый рабочий график — с семи часов утра и до одиннадцати часов вечера. Обращаем ваше внимание на то, что продовольственные талоны являются именными, и другой человек не может забрать порцию вместо вас. Невостребованные порции не компенсируются, они будут направлены в больницы, детские дома, дома престарелых...— Дома после этого эфира Репортёр крепко напился. Бледный наблюдал за ним из дверного проёма, не приближаясь и ничего не говоря. Он тогда впервые увидел Репортёра таким. Объятого бессильным гневом, ужасом и отчаянной яростью на всех и вся. —Талоны на еду, блять!— ударил Репортёр по столу, опрокинув очередную стопку беленькой. —Вот оно, сука, приплыли!— он вскочил и заметался туда-сюда по крохотной кухне не зная, куда себя деть. —Неделю назад я с такой же ублюдской рожей — тут Репортёр остановился и изобразил гротескную гримасу фальшивой телевизионной улыбки. —Говорил, что мол ситуация под контролем, дорогие граждане! Запасы у нас хорошие! Не будет никакого талонного режима, а распространение таких слухов — не более, чем провокация экстремистов, желающих добиться социальных беспорядков с целью насильственного захвата власти! Ахуеть!— Он схватил бутылку и выпил всё оставшееся залпом, после чего, совершенно не думая о последствиях, с силой бросил её в стену. Раздался звон бьющегося стекла, заискрили разлетающиеся осколки, один из них по касательной задел Репортёра, оставив на его левой щеке длинный порез. Он не схватился за рану, не вскрикнул, даже не вздрогнул. Он лишь тяжело вздохнул и, повернувшись, медленно подошёл к Бледному, цедя сквозь сжатые зубы: —И знаешь, что в этой истории самое главное?— Бледный чуть склонил голову и поднял брови, как бы говоря: "Ну?". —А то, что наш начальник, Самойлов, этот жирный боров, эта плешивая корпоративная проблядь...— Из каждого слова Репортёра сочился яд. —Он на обед сегодня колбасу жрал. Понимаешь?— Бледный кивнул. —Простые люди скоро от голода умирать начнут, а в некоторых регионах уже начали. А эта мразь... целую палку... в одно рыло.— По удивительному стечению обстоятельств "жирный боров" на следующий день в студии не появился. А вечером Репортёр обнаружил в холодильнике несколько свежих вязанок и целый брикет настоящего, пахучего сливочного масла. Репортёр сразу всё понял и собирался было дать Бледному по шее за Робингудство, сказать, что так нельзя, но вдруг осознал... что не хочет. И что он, в принципе, согласен с тем, что произошло. Он сходил до сидевшего в гостиной Бледного, который был занят чтением очередной обнаруженной где-то в недрах огромного пыльного шкафа книги, подошёл к нему, одобрительно потрепал по волосам, коротко поцеловал в губы и позвал на кухню. Вместе они разделили добытое Бледным "добро" на несколько порций, Одну оставили себе, а остальные Репортёр разнёс по соседям, в первую очередь постучавшись к многодетной семье из дома напротив. Инга Осиповна, мать семейства, оставить такую щедрость без ответа не могла, а потому, не беря во внимание активные протесты Репортёра (Да вы что... Да не надо, вам самим же нужнее, у вас маленькие...) натянула на него хоть и старенький, но отлично сохраняющий тепло свитер из овечьей шерсти, который она когда-то связала для старшего сына. (—Не припирайся! Найдём, чем отогреться, ты о нас позаботился, теперь мы о тебе. Мы люди честные — добра не забываем. Иди домой скорее, иди. Храни тебя Бог...) —Но ты так лучше больше не делай.— Сказал Репортёр Бледному, когда вернулся. —Не потому что мне всю эту партийную шваль жалко, нет...Внимание, боюсь, ненароком привлечёшь, последствия будут... за тебя переживаю. —Я не ослышался? Тебе не жалко? Плохих, но всё-таки людей, тебе не жалко? — Спросил Бледный, пристально рассматривая Репортёра, словно пытаясь уловить внешние проявления произошедшей в нём радикальной перемены. —Нет. Не жалко.— Коротко ответил Репортёр и тут же разрыдался. Вот тогда он и понял, что под давлением мирского безумия он сделал то, чего всю жизнь клялся никогда не делать не смотря ни на что — ожесточился и учинил самосуд (плевать, что голову Самойлову оторвал не он, а Бледный, ведь причина была в той самой Репортёрской истерике, а значит это он — настоящий убийца). Бледный, чего-то такого и ожидавший, подошёл к Репортёру и раздел его, как и сейчас, догола, и провёл в ванную на понадобившуюся второй раз за день согревающую процедуру.

***

Лишь когда пальцы ног снова стали осязаемы, а шум собственной крови в ушах затих, Репортёр понял, что забыл снять очки. Поспешно исправив эту оплошность он передал свои "вторые глаза" Бледному, который тут же отложил их на раковину. Сам он очки с Репортёра не снимал потому, что не хотел прерывать ясно читаемый на его лице процесс какого-то глубинного размышления над чем-то, видимо, очень важным, раз оно не вышло у Репортёра из головы даже в момент, когда, казалось бы, единственной мыслью могло быть только одно — скорее согреться. —Катьку нашу помнишь? Гримёрша которая, беременная. —Та-ак...— Протянул Бледный с интонацией, говорившей о том, что Он уже понял, что с ней случилось что-то плохое. А могло ли быть иначе в сложившейся обстановке? —У неё сегодня преждевременные роды случились. На шестом месяце. Одним моментом. Прямо во время эфира. В скорую звонить — бесполезно, они бы пока доехали по этим сугробам... А больница у чёрта на куличиках.— Репортёр говорил отрывисто, словно рапортуя, но от сотрудника правоохранительных органов, которого он ненамеренно пародировал таким выражением, его неумолимо отличало самое главное — дрожь в голосе. —Из эфира вышли, все забегали туда-сюда, пытались что-то сообразить, Валерка, ну этот, который прогноз погоды ведёт, ведро воды набрал и приволок. Мы Катьку в гримёрке кое-как уложили, девчонки из техобслуживания вокруг неё засуетились, Лена, ну эта, я тебе про неё тоже рассказывал, рыжая такая — за Глафирой Михайловной сбегала, уборщицей. Она женщина пожилая, сама рожавшая. Но лучше не становилось, беспорядок сплошной, одна толкучка да суета всех вокруг — никто нихрена не понимает, а помогать рвутся один поперёк другого. Я тоже там что-то сообразить пытался, к Катьке подбегал, нёс какую-то околесицу, пытаясь успокоить. Вспомнил даже, что где-то слышал, что роды лучше идут в положении сидя, акушерам так не очень удобно, зато роженицам — да. Я к Валерке, мы её давай усаживать, да только без толку это всё было... —Пудрить перед эфиром тебя завтра будет Лена, да?— Выстрелил прямолинейностью Бледный, видя, что Репортёр никак не может собраться и сказать, чем вся эта история закончилась. —Да.— Репортёр дёргано кивнул, словно это было не выражением согласия, а проявлением нервного тика. В прочем, учитывая происходящее в мире, второе было бы неудивительным. —В этом хаосе мы не заметили, когда это произошло. Просто в какой-то момент Ленка закричала: "Так она же холодная вся уже!". Мы всё поняли и, как по команде, почти синхронно расступились. Стояли, стадо баранов, смотрели на неё. Кто-то всхлипывать начал, Валерка прямо там и закурил, Глафирмихайлна какой-то платок нашла, лицо Катькино накрыла. У меня рвотные позывы начались, голова закружилась — там крови столько было, что всё вокруг провоняло, отвратительно. До туалета не добежал — проблевался в двух шагах от двери. Кое-как в себя пришёл, нашёл что-то, протёр... Когда вернулся в гримёрку. Там все тоже "переключились" уже. Пол оттирали — вот и пригодилось Валеркино ведро. А потом... —Потом?— Бледный наклонился поближе, заглядывая Репортёру в глаза. —Потом мы с Валеркой Катьку отнесли в подсобку. Вернулись в студию, привели себя в порядок, вернулись в эфир. Я, перед камерой, как еблан: "Технические неполадки..." и тараторю дальше по суфлёру какую-то херабору и пустые обещания властей о том, что талонный режим нас всех спасёт от голода и всё у всех заебись будет. И в конце ещё, самое главное: "Новый Год уже совсем скоро, о погоде в праздничные дни расскажет мой коллега..." Здесь Бледный не сдержался и мрачно усмехнулся. Репортёр сделал то же самое. —Ага, Новый Год. Праздничные, блять, дни. Можешь себе представить? Настроение то у всех, пади, самое сказочное! Особенно у нас с трупом в подсобке. Мы в конце смены её мужу позвонили, он забрал... Господи, я никогда его взгляд не забуду. Бледный издал какой-то странный звук наподобие собачьего. Что-то вроде сдавленного поскуливания, удивительным образом хорошо отражающего эмоцию понимающего сочувствия и придвинулся поближе, положил голову Репортёру на плечо, уткнулся носом в его шею. Их совместное проживание многому Его научило, и в первую очередь тому, что иногда такое вот тактильное проявление присутствия и поддержки гораздо лучше, чем слова. Тем более, что у Бледного они часто были неуместно полны ироничной весёлости. Он воспринимал происходящее в мире как один большой спектакль, в котором Его роль уже была сыграна, и теперь он может наслаждаться остатком представления в комфортабельной ложе в первом ряду. Но Репортёра, невольного участника развернувшегося спектакля, маленького человека среди большой трагедии, всё это касалось и волновало, имело для него значение. Поэтому Бледный внёс некоторые коррективы в своё поведение. Его мнение и отношение к ситуации не изменилось, Репортёр это понимал. Но он ценил этот чувственный порыв Бледного, говоривший о любви громче всяких признаний — Он делал над собой усилие, держал себя в узде, чтобы Репортёру было с Ним комфортнее. —Знаешь, что самое поганое в произошедшем? —Что же?— Заинтересовался Бледный. —То, что я вот это всё рассказываю, вспоминаю, и осознаю что... В моменте это было страшно, стрессово, но... Я не испытал какого-то особенного потрясения. Я, как и ты, когда подсобку закрывал, подумал: "Получается, завтра меня красить будет Лена...". Понимаешь? Раньше я бы разревелся, заистерил, никак не смог бы взять себя в руки и продолжить эфир с натянутой улыбкой после такого. А я... я начинаю воспринимать подобное как обычную часть повседневности. Как рутину. —Как раньше уже не будет. Мир изменился, ты подстроился под его новый ритм и новые правила. Это естественно. Почему ты так переживаешь? —Потому что мне кажется, что я перестаю быть человеком. Это тебе, без пяти минут Ангелу Смерти, можно так рассуждать, а мне — нет... Это неправильно. —А а что вообще есть "быть человеком" кроме голой биологии? Так ли важно оставаться ранимым, чтобы сохранять право на эту принадлежность? И что есть правильно и неправильно? —Пожалуйста, давай без этого сейчас.— Репортёр несильно толкнул Бледного в плечо. —И так голова гудит, я не в настроении философствовать. —Как скажешь.— Не стал противиться Бледный. Они так и сидели в полной тишине до тех пор, пока вода в ванне не остыла. К этому времени Репортёр уже отогрелся, но выходить пока не спешил. Ванная комната сейчас была для него чем-то вроде исповедальни, в которой стоило высказать всё, что наболело, что так его тяготило, чтобы не тащить это в дом, где каким-то чудом сохранялся какой-никакой, но уют и покой. —Мама всё хуже.— Многозначительно произнёс он, буравя взглядом ржавое пятно на кране. Мать Репортёра — Галина Евгеньевна, слегла после инсульта ещё в октябре. Маячившая тогда лишь на горизонте деменция после этого усугубилась с невообразимой стремительностью. Одним днём старенькая, с некоторыми странностями, но всё-таки вполне дееспособная женщина превратилась в лежачего инвалида, требующего постоянной опеки. Репортёр ходил к ней каждый день после смены. Кое-как мыл, переодевал, кормил. Прибирался в квартире. Разговаривать с ней перестал с ноября — она забыла, что у неё есть сын. Репортёра теперь она считала соцработником от государства. За внешнее сходство называла его Шуриком. А "Шурик" и не перечил — не было уже никаких сил. —Я иногда хочу, чтобы она поскорее умерла. Это плохо?— Спросил Репортёр тихо, по-детски несмело, боясь того, что произносит. —Это закономерно.— Пожал плечами Бледный. —Как бы то ни было, сейчас — она лишняя обуза, дополнительная изнуряющая обязанность. Я не удивлён, что ты... —Она — моя мать.— Рассержено перебил Репортёр. —Я бы поспорил.— Сказал Бледный. —Биологически — да. Это всё та же женщина, что тебя родила. Но ты же вкладываешь в слово "мать" не только это, верно? Когда ты его произносишь, ты говоришь о заботе, которую она тебе дала, о том, как она старалась сделать всё, что могла, чтобы твоё детство было счастливым. В одиночку, потому что твой отец вас бросил. Чувства благодарности, долга, привязанности, любви... они же происходят из этого, а не из факта биологического родства. —К чему ты клонишь?— Поёживаясь спросил Репортёр, нехотя успокаиваясь под давлением непреклонной аргументации Бледного. —К тому, что твоя мать уже мертва. Та женщина, к которой ты ходишь, о которой заботишься — не более, чем призрак, отражение в кривом зеркале. Гость, если угодно. Она не имеет с твоей матерью ничего общего кроме имени и внешности. В конце-концов, ты для неё — не сын, ты "Шурик". Хотя ты Витя.— Последняя фраза из уст Бледного прозвучала почти комично, она была слишком человечной для Него. —Мне сложно принять такую риторику, но... думаю, в ней есть смысл. Просто мне нужно время... Это всё не так просто. —Понимаю.— Кивнул Бледный и поднялся. —Ты не устал со мной тут сидеть?— Спросил Репортёр, услышав хруст Его коленей. —Ни в коем случае. Только немного заскучал. Пойдём ужинать? —Пойдём.