Сладкий

— Я нашёл твоего настоящего отца. Слова Сонхуна не прозвучали громко. Он сказал их ровно, почти буднично, будто сообщал о погоде. Но они ударили Сону сильнее любого крика. Мир словно отступил назад. Сону сидел на краю дивана, всё ещё в домашней одежде, с чуть влажными после душа волосами, и несколько секунд просто смотрел в одну точку. Он не моргал. Не дышал глубоко. Будто внутри него кто-то резко выключил звук. — … моего настоящего? — наконец вырвалось из него. Сонхун кивнул. И этого хватило. Сону резко встал. Так резко, что закружилась голова. — Отвези меня к нему. Сейчас же... Это не была просьба. Это был приказ, рождённый не характером, а отчаянием. — Сону, тебе нужно переодеться, — спокойно сказал Сонхун, уже понимая, что его не слышат. Сону стоял посреди гостиной, сжав кулаки, взгляд пустой, направленный куда-то внутрь себя. Он не реагировал. Не двигался. Словно его тело было здесь, а разум — уже в дороге. Сонхун выдохнул. Решение пришло само. — Хорошо, — тихо сказал он, уже больше себе. — Я тогда сам... Он направился по коридору. Остановился у первой двери и, не задумываясь, открыл её. И сразу понял — не та. Пространство дышало силой и дисциплиной. У стены — боксерская груша, потёртая, явно не для вида. Рядом — перчатки, бинты, утяжелители. В углу — спортивные снаряжения, аккуратно разложенные, будто владелец даже усталость складывал по полочкам. И рядом с этим — брендовая одежда. Чистые линии, дорогие ткани, чёрный, белый, серый. Косметика на полке — минималистичная, функциональная, без лишнего. Всё говорило об одном: человек, который здесь живёт, привык держать себя в руках и выпускать эмоции только через тело. Сонхун задержался на секунду дольше, чем нужно. Потом закрыл дверь. Вторая дверь. Мягкий свет. Тепло. Это точно комната Сону. Здесь было больше воздуха. Больше света. На стенах — фотографии. Много фотографий самого Сону: улыбки, сцена, закулисье, какие-то случайные кадры, где он смеётся, щурится, прячется от камеры. Кровать аккуратно застелена, пледы сложены, подушки — не для вида, а чтобы в них зарываться. Сонхун подошёл к большому шкафу. Открыл. Джинсы — от Gucci, дизайнерские, тёмные, удобные. Худи — мягкое, тёплое, явно любимое. Он взял их и вышел обратно. Сону всё ещё стоял там же. Сонхун молча подошёл и начал одевать его сам. Джинсы поверх пижамных шорт, худи — поверх домашней рубашки. Сону позволял это делать, будто ему было всё равно, что на нём, лишь бы быстрее. В прихожей Сонхун снял с вешалки единственную куртку и надел на Сону. Потом опустился и натянул на его ноги стоящие на полке угги. — Поехали, — сказал он негромко. На улице было холодно. Снег скрипел под ногами. Воздух резал лёгкие. Машина Сонхуна — чёрный внедорожник Mercedes-Benz G-Class стоял у обочины, массивный, надёжный, уверенный, как и его владелец. Внутри было тепло и тихо. Сону смотрел вперёд. Потом вдруг спросил, почти шёпотом: — Он… знал о моем существовании? Сонхун не сразу ответил. — Узнал слишком поздно. Сону кивнул. И почему-то это стало самой тяжёлой частью. Они ехали долго. Город сменялся тишиной. Фонари редели. Дорога становилась уже. Когда машина остановилась у дома, Сону не сразу вышел. Дом был обычным, не большим и не маленьким. Свет в окне горел. Сонхун заглушил двигатель и посмотрел на Сону. — Просто помни, что я рядом, — сказал он просто, - я дождусь тебя здесь, столько, сколько тебе необходимо. Сону кивнул и открыл дверь машины и шагнул навстречу жизни, о которой не знал, но которая всё это время существовала без него. Сону остановился около двери и посмотрел назад. Сонхун уже вышел из машины и смотрел прямо на Сону. В его взгляде Сону увидел беспокойство и бесконечную нежность. Сону вновь обернулся на дверь. Он решит все с Сонхуном потом, а сейчас ему нужно решить проблему посерьёзнее. Сону взялся за ручку двери и открыл его. Дом встретил его запахом старого дерева, лекарств и тёплого чая. Ничего угрожающего. Ничего громкого. Сонхун заранее сказал, что арендовал этот дом, для того чтобы отец Сону не ночевал где попало. Сону увидел его сразу. Мужчина поднялся со стула слишком резко, будто боялся, что это видение исчезнет, если он моргнёт. Лет под шестьдесят, аккуратно одет, с чуть сутулыми плечами. Черты лица знакомые до боли — линия носа, форма губ, разрез скул. Всё словно отражение в мутном зеркале. Кроме глаз. У Сону глаза были живые, слишком многое в них пережившие. У этого мужчины — усталые, выцветшие, будто он всю жизнь смотрел не туда. — Сону… — выдохнул он и протянул руки, неловко, по-отцовски, заранее готовый к отказу. Сону не шагнул навстречу. И не отступил. Он просто стоял. Руки мужчины дрогнули и медленно опустились. Он кивнул, словно извиняясь за сам жест. Они сели друг напротив друга. Между ними — стол, кружки с давно остывшим чаем и расстояние длиною в жизнь. Отец заговорил первым. Голос у него был тихий, будто он боялся спугнуть этот момент. Он говорил, что не знал. Что правда не знал. Он рассказал, что они с Ким Ю Ра, мамой Сону, развелись, когда были слишком молоды и слишком глупы, чтобы уметь держаться друг за друга. Он уехал работать, хотел встать на ноги, хотел вернуться другим человеком. А потом… пропал. Через несколько месяцев он узнал, что Ю Ра была беременна. От него. Но узнал слишком поздно. Он искал. Правда искал. Но Ю Ра исчезла. А когда нашёл её семью, ему сказали, что ребёнка забрали её родной брат и его жена. А Ю Ра ушла искать счастье в Японии. У брата и его жены не было детей, они годами мечтали о них. Ю Ра решила, что так будет лучше. Что ребёнку нужна стабильность, а не мужчина, который однажды уже ушёл. — Мне сказали, что у тебя есть семья, — глухо сказал он. — Что ты любим. Что у тебя есть мама. Он опустил голову. — Я поверил. И это моя самая большая ошибка. Сону слушал молча. А потом заговорил сам. Сону рассказал, как та женщина действительно стала ему матерью. Как гладила по голове, как укрывала по ночам, как он верил, что это навсегда. А потом — авария. Пешеходный переход. Слишком быстро. Слишком окончательно. После её смерти дядя начал пить. Долги. Казино. Люди в доме. Крики. Запах алкоголя. А потом — он сам стал товаром. — В шестнадцать, — сказал Сону ровно. — Меня продали этим мерзким ублюдкам , которым Гыхо был должен был денег. И потом ещё раз. И ещё. И ещё много раз. Он не смотрел на отца, когда говорил это. — Я сбежал. Без денег. Без документов. Без дома. Чонвон стал моим домом. Тишина стала плотной. Отец закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. Он не рыдал — он ломался. — Прости меня… — прошептал он. — Если бы я нашёл тебя раньше… если бы я настоял… если бы я не поверил им… Сону посмотрел на него. Долго. — Вы не знали всего, — сказал он наконец. — Но мне всё равно больно. Он поднялся. Отец поднял на него глаза, полные слёз и надежды, от которой Сону стало тяжело дышать. — Я не знаю, смогу ли… — Сону замолчал. — Но сегодня… этого достаточно. Он развернулся к выходу. — Я буду здесь, — сказал отец ему вслед. — Если ты когда-нибудь захочешь вернуться. Сону не ответил и просто вышел из дома медленно, будто каждая ступенька лестницы весила больше, чем должна была. Снег скрипел под ногами глухо и ровно, холодный воздух щипал щёки, но он почти не чувствовал этого. Голова была пустой, а внутри — странная тишина, после которой обычно приходит боль, но она пока не решалась. Сонхун ходил по дороге туда-сюда. Снежная кромка под его ботинками была уже утоптана, следы пересекались, как будто он не мог остановиться ни на секунду. Руки в карманах пальто, плечи напряжены, взгляд всё время возвращается к крыльцу. Когда Сону показался на лестнице, Сонхун замер. Ни вопросов. Ни слов. Он просто повернулся и пошёл к машине, открыл дверь со стороны пассажирского сиденья и придержал её ладонью. Сону подошёл, сел внутрь, захлопнул дверь чуть тише, чем обычно. Сонхун обошёл машину, сел за руль. Двигатель завёлся сразу. Они поехали. Сеул за окном тянулся зимний и чужой, фонари расплывались в стекле, снег падал медленно, почти красиво. В салоне было тепло, пахло кожей и чем-то знакомым, но это не приносило облегчения. Сону смотрел прямо перед собой, не моргая. Его пальцы лежали на коленях неподвижно, будто он боялся пошевелиться и разрушить то хрупкое состояние, в котором ещё держался. Сонхун вёл машину аккуратно, не резко, словно боялся потревожить его даже движением руля. Иногда он бросал короткие взгляды в сторону Сону — быстрые, тревожные, — но ничего не говорил. Он понимал: сейчас слова будут лишними. Сейчас Сону нужно было просто доехать. Когда они свернули к дому, Сону впервые слегка выдохнул. Не облегчённо — скорее устало. Как человек, который добрался до безопасного места, но ещё не знает, что будет дальше. Машина остановилась у подъезда мягко, почти неслышно. Снег всё ещё падал, фонарь напротив дрожал жёлтым светом. — Мы приехали, — тихо сказал Сонхун. Сону не ответил. Он так и сидел, уставившись в лобовое стекло, будто не услышал. Сонхун повернул голову, внимательнее посмотрел на него — слишком неподвижного, слишком собранного внутри себя. И в следующий момент заметил, как пальцы Сону начинают хаотично дёргать ремень безопасности. Раз, второй, третий — неловко, резко, будто ремень стал врагом, от которого нужно срочно избавиться. — Сону… — начал Сонхун, уже наклоняясь ближе. Он не успел договорить. Сону вдруг рванулся в его сторону, ремень с щелчком отлетел, и он буквально врезался в Сонхуна, обнял его крепко, судорожно, так, словно держался за последнее, что не даёт упасть. Лоб уткнулся в плечо, пальцы вцепились в пальто. И он разрыдался. Не тихо. Не сдержанно. Глухо, надломленно, всем телом. Сонхун замер всего на долю секунды, а потом тут же обнял в ответ — крепко, надёжно, одной рукой притянул ближе, второй лёгко провёл по спине, будто успокаивая. Он не говорил ни слова. Не спрашивал. Не пытался остановить. Он просто позволил. Сону плакал долго. Его плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, иногда он всхлипывал так, будто воздуха не хватало. Слёзы промачивали пальто Сонхуна, но тому было всё равно. Он лишь чуть покачивал его, медленно, размеренно, как будто укачивал ребёнка, которому слишком рано пришлось повзрослеть. Ладонь Сонхуна скользнула по затылку Сону, задержалась там, тёплая и спокойная. — Всё хорошо… — наконец очень тихо выдохнул он, почти не нарушая тишины. — Я здесь. Сону не ответил. Он просто продолжал плакать, спрятав лицо в его плече, впервые за долгое время позволяя себе быть слабым. И Сонхун никуда не торопился. Много минут спустя Сону наконец перестал плакать. Дыхание выровнялось, всхлипы исчезли, тело больше не дрожало — но он всё ещё не отпускал Сонхуна. И Сонхун тоже не отпускал его, будто боялся, что стоит ослабить объятия — и Сону снова рассыплется. Тишина в машине стала мягкой. — …спасибо, — едва слышно прошептал Сону, не поднимая головы. Сонхун улыбнулся — той самой спокойной, тёплой улыбкой, которую редко показывал другим. — Не за что. Сону выдохнул и вдруг сказал, почти с упрёком к самому себе: — Я хочу отпустить вас, но боюсь, что выгляжу страшно. Сонхун слегка нахмурился, отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Ничего не может сделать тебя ужасным, — уверенно сказал он. Сону покачал головой. — Нет. Ты просто… не понимаешь. Сонхун не стал спорить. Он лишь чуть наклонился, достал из подстаканника бутылку воды и тихо произнёс: — У меня есть вода. Сону посмотрел на него — долго, внимательно, будто хотел что-то сказать, но передумал. Он лишь кивнул. — Спасибо. Он аккуратно выпрямился, сел на своё место, взял бутылку, но пить не стал. Его взгляд опустился на собственные руки — тонкие пальцы, слегка покрасневшие, всё ещё подрагивающие. Сонхун смотрел на него не отрываясь. Сону выглядел так, будто внутри него шёл разговор, который он никак не решался озвучить. Он сжал пальцы, разжал, снова посмотрел в лобовое стекло… и наконец повернулся. — Вы… — он замялся, потом выдохнул. — Не хотите зайти ко мне? Сонхун удивлённо приподнял брови. — Я могу… приготовить вафли. Это прозвучало просто домашне и немного неловко. Сонхун улыбнулся шире. — Хочу, — сказал он без раздумий. Они вышли из машины. Холодный воздух коснулся лица, снег мягко хрустнул под ногами. Сону всё ещё был заплаканным — ресницы влажные, глаза красные, нос чуть покрасневший от слёз и холода. Сонхун посмотрел на него и вдруг поймал себя на странной мысли. Какой же Сону красивый и такой живой. И от этого внутри стало неожиданно тепло. Они вошли в квартиру тихо, будто боялись спугнуть остатки хрупкого равновесия. Сону сразу махнул рукой в сторону коридора: — Ванная там. И, не дожидаясь ответа, ушёл в свою комнату. Дверь закрылась — и только тогда он позволил себе сорваться. Почти бегом он проскользнул в личную ванную, включил холодную воду и наклонился к раковине. Вода ударила по лицу, смывая следы слёз, напряжение, чужие голоса и слишком тяжёлые воспоминания. Он дышал глубоко, неровно, пока сердце наконец не перестало колотиться так, будто собиралось вырваться наружу. Одежда полетела в корзину для белья — небрежно, без сожаления. Сону вытащил из шкафа простую белую футболку и серые домашние штаны, мягкие, растянутые, самые обычные. Переоделся, провёл рукой по влажным волосам и только тогда вышел обратно. На кухне уже горел тёплый свет. Сонхун стоял у столешницы, слегка наклонившись вперёд, и возился с банкой кофе. Его движения были уверенными, привычными — но стоило Сону появиться в проёме, как он обернулся. — Дайте, я сам — сказал Сону и, подойдя ближе, мягко забрал у него банку. — Садитесь на диван, сейчас сделаю кофе, а затем вафли. Сонхун хотел возразить, но вместо этого только покачал головой. — Можно… я тогда просто посмотрю как ты будешь готовить? Сону удивлённо моргнул, а потом рассмеялся — коротко, искренне, впервые за весь вечер. — Можно. Он занялся кофе: насыпал зёрна, включил кофемашину, достал кружки. Всё было до смешного обыденно — и именно в этом была какая-то почти лечебная магия. Домашняя тишина, ровный гул техники, запах свежемолотого кофе. Сонхун стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел. Смотрел, как Сону двигается по кухне босиком. Как свободно сидит на нём футболка, как домашние штаны мягко очерчивают бёдра. Как он иногда прикусывает губу, сосредоточившись, как отбрасывает назад влажную прядь волос. Такой простой. Такой настоящий. И почему-то невероятно красивый. Сонхун поймал себя на том, что совсем не слушает звуки вокруг. Для него существовал только Сону — тёплый, живой, чуть уставший, но уже не сломленный. Сону оставил кофе вариться и переключился на вафли, стараясь занять руки и мысли чем-то простым, почти бытовым. Тесто лилось в форму, крышка закрывалась, но за спиной стало слишком тепло. Сонхун подошёл ближе — не касаясь, но настолько рядом, что Сону чувствовал его присутствие каждой клеткой. Воздух будто стал плотнее, и по спине пробежали мурашки, предательские и резкие. Он перевернул вафли не вовремя. Потом — слишком рано вытащил следующую. Запах стал странным, не таким, как должен быть. Сону выдохнул и понял, в чём дело: взгляд Сонхуна. Тихий, сосредоточенный, никуда не спешащий. Слишком внимательный. — Вы можете… — начал Сону, оборачиваясь, уже готовый отругать его за это молчаливое давление. Но Сонхун не дал договорить. Он шагнул вперёд, взял лицо Сону в ладони — аккуратно, будто боялся спугнуть — и поцеловал. Не резко. Уверенно. Сону застыл всего на долю секунды. Потом венчик и лопатка выскользнули из его рук и с тихим звоном упали на пол. Он ответил на поцелуй сам, так же уверенно, будто ждал этого момента всё это время. Поцелуй стал глубже, ближе. Сонхун не отрывался, и в какой-то момент, не глядя, сдвинул в сторону кружки, неудачные вафли, освобождая пространство. Подхватил Сону на руки — легко, будто это было самым естественным движением в мире — и усадил его на столешницу. Сону обхватил его плечи, притянул ближе. Они целовались жарко, забыв о кофе, о времени, о всём вокруг. Только дыхание, только тепло, только это чувство правильности, от которого внутри становилось спокойно и хорошо. Сонхун всё-таки отрывается первым. Лоб почти касается лба Сону, дыхание всё ещё сбитое, руки неохотно ослабевают. Он улыбается, чуть смущённо, по-настоящему мягко, и тихо говорит, какой же Сону потрясающий. Говорит искренне, без привычной бравады. Потом добавляет, что ему жаль — что он вот так, без спроса, резко, что, возможно, перешёл черту. Сону качает головой сразу, даже не давая ему закончить. В его взгляде нет ни тени сомнения. Ему именно этого и не хватало. Этого поцелуя. Этого тепла. — Не извиняйтесь. Я… — он замолкает, подбирая слова, потом честно говорит: — Я также этого нуждался Сонхун смотрит на него внимательнее. — Поцелуя? — Вас, — просто отвечает Сону. — И если честно, я вообще не понимаю, почему вы сейчас остановились и несете эту чушь. Секунда тишины — и Сонхун смеётся. Негромко, тепло. — Чёрт, — выдыхает он и снова наклоняется. — Тогда иди сюда. И снова целует его, уже без колебаний. Сону обнимает его крепче и улыбается прямо в поцелуй, так по-домашнему, так открыто, что у Сонхуна внутри что-то окончательно сдаётся. Но вдруг Сону сам отстраняется. Совсем чуть-чуть. — Сонхун… — М? — тот неохотно отрывается. - Пойдём в комнату. Сонхун замирает. Сонхун сначала не понимает. Смотрит вопросительно, будто боится неправильно истолковать. Сону повторяет — уже тише, но увереннее. И только тогда Сонхун понимает, просит не спешить, осторожно, почти заботливо. Сону надувает искусанные губы, смотрит снизу вверх и прямо спрашивает, нравится ли он Сонхуну. Ответ приходит сразу — в объятиях, крепких, защищающих. Сонхун говорит, что любит. Без «наверное». Без условий. Без шуток. Сону улыбается, будто ждал именно этих слов, и тогда спокойно говорит, что если так — Сонхун должен отнести его на кровать. Сонхун на этот раз не спорит. Он снова целует Сону и подхватывает его легко, будто тот ничего не весит. Направляется в сторону спальни. И почти открывает дверь. Почти. В замке входной двери поворачивается ключ. Слишком резко. Слишком громко. Слышен глухой удар - что-то падает на пол. Следом — недовольное бормотание и ругань. Сону понимает сразу. — Кей… Он быстро соскальзывает с рук Сонхуна. — Чёрт, — выдыхает Сонхун. Сону открывает дверь. Кей стоит, покачиваясь, и хмуро смотрит на замок. — Эти двери… они меня ненавидят, — заявляет он. — Заходи, — мягко говорит Сону, поддерживая его. — Давай, аккуратно. Кей бормочет что-то ещё и почти виснет на нём. Сону помогает ему зайти, поддерживает за плечо, не смеётся — только заботится. Потом, уже в коридоре, незаметно показывает Сонхуну жестом идти в его комнату и ждать там. Сонхун кивает и исчезает за дверью спальни Сону. Сону уводит Кея в его комнату, укладывает, помогает снять куртку, кофту и джинсы. — Ты лучший, — бормочет Кей, уже засыпая. — Спи, — улыбается Сону. - Не уходи,- сонно шепчет Кей, цепляясь за футболку Сону, - я не хочу оставаться один. Сону закатывает глаза и осторожно ложится рядом с Кеем. Кей начинает напевать мелодию и Сону уставший этим днем засыпает мгновенно. Сонхун в это время в комнате Сону ходит туда-сюда, потом останавливается у стены с фотографиями. — Чёрт… — тихо усмехается он. Он ложится на кровать, смотрит на потолок. — Только не влюбляйся сильнее, — говорит сам себе. И обнимая пахнущей Сону подушку засыпает тоже.