Последняя поездка

Последний автобус ушёл три часа назад. В спящих окнах домов давно погасли огни, а на улице было темно и тихо. Неудивительно, это ведь буквально задворки, окраина города, где жизнь затихала едва ли не в ту же секунду, как солнце касалось горизонта. Так не похоже на кипящий жизнью центр, в котором на улицах было людно хоть круглые сутки и к которому так привык Федя. В резонном отличии, здесь, в этом богом забытом районе, где угораздило жить Фединого друга, Камиля, после полуночи можно было с большей вероятностью встретить призрака, чем живого прохожего. Ну или услышать одинокого бомжа, роющегося в мусорном баке в поисках чего-то съестного. Где-то вдалеке, за гаражами, лаяли собаки, но и их не было видно, будто они были лишь частью декорации. Даже уличные фонари светили словно нехотя, их тусклые, желтоватые круги лениво прорезали ночную мглу.   Чуть сонно поглядывая на пустуюшую от машин дорогу, Федя сунул руку в карман кожаной куртки. Ощутив дребезжащую в нём мелочь и то, как холодный ветер пробирается под ткань, он достал телефон и разблокировал его. Яркий экран слепил в темноте, так что вызвав самое дешёвое такси и, не глядя, ткнув на "подтвердить", Федя сунул телефон обратно в куртку и обернулся к другу. Рядом, нервно постукивая носком ботинка по бордюру, ёжился Камиль.   –Да ты идти можешь, я такси вызвал. – обратился к другу Федя.   –Ты уверен, может всё-таки у меня переночуешь?   –Я же говорил, мне завтра рано на пары, я от тебя не успею утром ко времени доехать, сам знаешь какие пробки.   –Давай я с тобой хотя бы такси дождусь тогда.   –Ты вроде говорил, что спать сильно хочешь, нет?   –Хочу...   –Вот и иди спать, таксист уже через три минуты подъедет, ничего со мной не случится.   –Ну, как скажешь... Камиль тяжело вздохнул, но нехотя, развернулся и побрёл к подъезду, еле волоча ноги от усталости.   –Пока, хорошо добраться.   –Пока, – проводил Федя друга взглядом и, снова сунув руки в карманы, стал ждать.   Три минуты, обещанные приложением, тянулись словно резиновые. Холод, казалось, набирал силу, пробираясь под одежду и заставляя Федю горько жалеть о выбранной куртке. И только спустя время, когда экран телефона наконец вспыхнул уведомлением "Ваш водитель приближается", юноша понял...   –Чёрт...   В настройках злосчастного приложения стояла галочка: "Вид водителя: любой". В панике парень хотел было отменить поездку, но... Федя резко поднял голову. Вдалеке, из-за поворота, уже медленно выплывали фары. Машина, чёрная, старая, с потёртыми до металлического блеска боками, но просто невероятно огромная подъехала прямо к нему. Ослепительный свет на мгновение обжёг сетчатку, промаргиваясь и морщась, парень тут же взгялнул на место водителя. Как он и боялся, за рулём сидел вовсе не человек... Худой антропофаг лет сорока на вид, необычно высокий даже для своего вида. Пусть он сидел, водитель казался исполином: его голова почти упиралась в потолок просторного салона. Широкие, костистые плечи, длинные пальцы с острыми когтями небрежно обхватывающие руль... Его лицо скрывала тень, но Федя успел разглядеть в ней резко очерченные скулы, неестественно бледную, почти фарфоровую кожу и губы, растянутые в чём-то, что должно было изображать дружелюбную улыбку.   Федя знал, он верил, что антропофаги – такие же граждане, как и все. Они работали, платили налоги, даже голосовали на выборах... Но теория меркла перед практикой: сесть один на один в машину к антропофагу ночью, на пустынной улице... было до жути страшно. Однако отказаться он уже не мог.   «Если отменю поездку сейчас, это будет выглядеть как откровенная ксенофобия...», – пронеслось в голове обречённо. Тяжело вздохнув, Федя всё же сделал шаг вперёд и потянулся к ручке двери.   –Здравствуйте, – проговорил мальчик, стараясь, чтобы его голос не выдавал волнение.   И сел в машину.   Дверь захлопнулась с глухим стуком. Парень пристегнул ремень. Салон пах кожей, чем-то металлическим и кажется... мясом? Федя предпочёл не думать об этом. Ему и без того было некомфортно, хотя к антропофагам он, в целом, относился неплохо. Несмотря на отсутствие знакомых среди них, Федя всегда проявлял к ним понимание, порой даже сочувствие. Но впервые оказавшись наедине со взрослым представителем этого вида, даже дружелюбное мировоззрение мальчика не могло подавить первобытную тревогу, свойственную любому человеку в такой ситуации.   –Здравствуй. – ответил таксист, – Звёздная улица, девятый дом, верно?   –В-верно.   Машина тронулась и салон наполнился утробным гулом мотора. Свет размытых уличных фонарей поплыл за окном, выхватывая из полумрака детали: просторный, но потрёпанный салон... и мощные руки водителя, с неестественно длинными пальцами, постукивающими когтями по кожаному ободу руля. «Мне надо успокоиться, то что он антропофаг ещё не значит, что он сейчас на меня набросится», – уговаривал себя парень. Но всё же, он старался не смотреть на водителя, вместо этого уставившись в окно на унылые городские пейзажи. В салоне царила гнетущая тишина, разрываемая лишь навязчивым бульканьем попсовой мелодии из радио. Федя прижался к двери. Мерцающие ноты должны были звучать бодро, но здесь, в этой тёмной машине, они лишь резали слух, как пила по кости.   –Поздновато для вечеринки, – раздался спокойный, низкий голос водителя. Он звучал почти бархатно, но в нём слышался и лёгкий шипящий призвук.   –Нет, не для вечеринки. Друг… живёт тут, засиделись, а мне завтра по делам... вот.   –Понимаю, – антропофаг кивнул, – дружба это важно. Но опасно. Особенно для таких... юных. Ты ведь, наверное, школьник? Совсем мальчик. От слов антропофага Феде в мгновение стало ещё более неуютно. "Мальчик"... Водитель говорил о нём как о чём-то совсем маленьком и беззащитном. Хрупком.   –Я первокурсник. – поправил парень, всё также стараясь не выдавать своё беспокойство.   –Всё равно. Мир полон опасностей ночью. Особенно для одиноких путников. Взрослые мужчины те ещё куда ни шло, твёрдые, жилистые, а молоденькие... – водитель сделал лёгкий акцент на последнем слове, – Их организм такой... быстрый. Метаболизм, понимаешь? Кровь бежит быстро, тело... нежное... Ох, и всё же годы учёбы – чудесное время. Самые яркие эмоции, самые свежие впечатления.   Машина на мгновение замерла на перекрёстке и в тишине Федя отчётливо услышал, как стучит его собственное сердце. Слова таксиста ещё больше пугали парня, однако он понимал: антропофаги весьма... необычные существа и часто просто говорят то, что думают, а думают они... очень своеобразно. Могут напугать не со зла. Так и здесь, водитель просто размышляет вслух. Ведь так? Тем временем таксист продолжал:   –Знаешь, я всегда завидовал этому этапу в жизни человека. У наших... У нашего вида, – поправился антропофаг, – всё иначе. Наша молодость лишена этой невинности... Мы будто рождаемся уже уставшими и понявшими жизнь... Впрочем, это делает наблюдение за вашим взрослением таким увлекательным, – продолжил таксист и его губы снова растянулись в том же подобии улыбки. – Смотришь на таких, как ты... весь такой наполненный энергией, вся жизнь впереди, куча возможностей... и думаешь: как же легко всё это может пойти не так...   –Я не задумывался об этом... Я просто хочу домой. – в конце концов ответил Федя в надежде, что его слова закончат неуютный диалог.   –И я тебя довезу, ты уже почти дома, не сомневайся, – голос водителя стал подчёркнуто вежливым. – Просто как старший товарищ предупреждаю, ты не задумывался, а стоило бы. Ты вот о чём мыслишь, когда идёшь ночью по улице? О курсовой? О девушке? Или о том, что тень в подворотне может оказаться не тем чем кажется? Жизнь – это ведь череда случайностей... Вот, например, знаешь, какие истории в этих районах ходят? Говорят, пропадают иногда люди. Молодые. Один мой... коллега... рассказывал. Просто исчезают и всё. Словно их и не было. Ни следов... ни тела. Машина вновь тронулась и водитель устремил взгляд серых глах в зеркало заднего вида, почти что ласково спросив:   –Страшно, ведь так?   По спине юноши пробежал холодный рой мурашек. Слова антропофага повисли в воздухе тягучими нитями. Они не были прямой угрозой, но каждая фраза водителя явно была отполирована до блеска своей двусмысленностью.   –О, и это не сказки, мой юный друг, – продолжил таксист так и не дождавшись ответа от Феди и в его бархатном басе зазвенела сталь. – Это статистика. Холодная и неумолимая. Я, к примеру, не один год за рулём. Видел всякое. Вот, скажем, месяц назад... нет, два... пропал молодой человек. Почти твой ровесник. Вышел из гостей... и исчез. Будто сквозь землю провалился. Полиция искала-искала, да только нашла что его рюкзак на свалке. Чистый... будто его языком вылизывали...   Федя резко откашлялся, подавился подступившим к горлу комком страха. Руки его вспотели, и он попытался вытерить их о колени.   –Вы... вы очень образно выражаетесь, – выдавил он из себя наконец.   –Прости, если напугал. Это наша особенность. Мы говорим то, что думаем. Без этих ваших... человеческих эвфемизмов. Как вы там выражаетесь? "Он перешёл в лучший мир"?  Такая ложь... Очень липкая ложь... А мы ценим... честность. Натуральность. Вкус жизни, если хочешь. И жизнь, знаешь ли, имеет самый насыщенный вкус именно в юности... Водитель сделал лёгкий вдох носом и Феде показалось, что воздух в салоне чуть сдвинулся вперёд.   –Даже запах у нас с вами совершенно разный. – антропофаг вдохнул вновь, – Сейчас от тебя запах страха, да, но под ним сладковатый аромат. Ни с чем не спутаешь. Мы ведь, хищники, запахи очень хорошо различаем, разбиваем на компоненты, отличаем по давности. Ты учишь биологию в своём институте?   –Нет...   –Жаль, понял бы меня лучше.   Машина свернула на безлюдный проспект, освещаемый лишь через три фонаря. Тени плясали за окном, принимая зловещие очертания. Феде показалось, что он видит в них чьи-то силуэты, тощие и длинные, как у его водителя. Они мчали сквозь промзону.   –Ты не обращай внимания. Я мастер своего дела. Знаешь, какая главная проблема ваших навигаторов? Они не видят всего, не чувствуют город так, как живой организм, а я чувствую. Каждый переулок и каждый тёмный угол.   –Я... я просто студент, – тихо сказал Федя, больше для себя, чем для антропофага. – Мне надо на пары. У меня планы... И отчего-то эти слова заставили таксиста сделать значительную паузу. Выждав десять секунд мужчина ответил задумчиво:   –У всех нас свои планы, мальчик. У того парня с рюкзаком были планы... и у той девочки, которая прошлой весной не дошла до дома два квартала... Ты прости меня, конечно. – вдруг добавил он и голос его стал совершенно обычным, лишённым загадочных интонаций или приторной вежливости, – Не бойся. Шучу я. Подшучиваю иногда над пассажирами. Просто чтобы скрасить поездку. Все вы, люди, так забавно реагируете. Инстинкты... с ними не поспоришь.   Но после всего услышанного эти слова мало успокаивали Федю. Больше он не мог этого выносить, ему нужно было отвлечься, уйти от этого гипнотизирующего, страшного голоса, от этого взгляда, который, казалось, ощупывает его даже через спинку сиденья. Рука парня судорожно нырнула в карман и он вытащил телефон. Яркий экран снова ослепил его, но на этот раз свет был чуть ли не благословенным, единственным островком привычного мира в этом тёмном авто. Он потянулся пальцем, чтобы разблокировать гаджет и открыть ленту социальных сетей или запустить игру. Любую ерунду, лишь бы заполнить чем-то сознание, но...   Со стороны водительского сиденья раздался тихий рык.   Федя вздрогнул и вскинул голову. В зеркале заднего вида он увидел, что лицо антропофага исказилось. Подобие улыбки исчезло, сменившись гримасой брезгливости и гнева. Длинные пальцы таксиста сжали руль так, что когти издали скрежещущий звук по коже.   –Убери это, – прозвучало резко и неоспоримо.   Федя замер, его палец застыл над экраном. Сердце бешено колотилось, стуча в висках. Это была уже не двусмысленность, это был приказ. И впервые за всю поездку Федя с абсолютной, леденящей душу ясностью осознал, что он в ловушке. И телефон, его последняя связь с внешним миром, теперь вне закона.   Федя медленно, очень медленно опустил руку с телефоном на колени. Экран погас, погрузив салон обратно в почти полную тьму, нарушаемую лишь мерцанием фонарей за окном. Тишина снова сомкнулась над ними, но теперь она была тяжёлой, зловещей и живой.   –Вот и хорошо, – снова смягчившись, прошептал антропофаг. Его пальцы расслабились, вновь начав постукивать по рулю. – Давай лучше поговорим. По-настоящему. Без этих глупостей. Расскажи мне о себе. Мне так интересно... всё о тебе.   Федя почувствовал, как его горло перехватило спазмом. Он попытался сглотнуть, но во рту было сухо.   –В-всмыле? Что рассказать? – выдавил он из себя наконец и собственный голос показался ему писклявым и чужим. – М-меня зовут Фёдор, я обычный студент... Учусь на дизайнера...   –Дизайнер? Так ты получается творческий парень! Я сразу это почувствовал. Интересно.   Машина плавно катила по тёмным улицам, и Федя вдруг с ужасом кое-что понял. Он робко взглянул в окно, но в непроглядной тьме трудно было ориентироваться.   –М-мы не проехали? – спросил юноша пытаясь вернуть разуму хоть какую-то опору.   –Нет, нет, ещё рано, – отозвался водитель, и его голос вновь стал бархатно-убаюкивающим. – У нас ещё есть время для беседы. Не прерывай. Раскажи-ка мне, Федя, что ты любишь. Вкусная еда, наверное, да? Пожалуйста, опиши. Мне нравится слушать... о гастрономических предпочтениях.   Федя опешил, но отчаянно начал рыться в мыслях, пытаясь найти хоть что-то нейтральное, что можно было бы ответить и не вызвать новую порцию жутких замечаний. Ничего вразумительного не приходило в голову.   –Пиццу... люблю...   Ответил мальчик на что антропофаг тихо, почти неслышно рассмеялся. Звук был похож на шелест сухих листьев.   –Пицца. Да... Расплавленный сыр, мясные изделия... углеводистая основа. Пища для массы. Функционально. Вижу, ты довольно полной комплекции. Но фаст-фуд лишён... изюминки. Прости, я опять тебя пугаю? – он вновь посмотрел в зеркало, – Прошу прощения. Я просто гурман. Ценю живой вкус и тонкие ноты.   Федя прижался к двери так сильно, что кости заныли от давления. Он чувствовал себя мышью в лапах кошки, которая не спешит убивать добычу, а наслаждается игрой. Телефон лежал на коленях мёртвым грузом, самым настоящим запретным плодом. А что если...   Щелчок кнопки был тихим, но этого стало достаточно.   –Я же просил. Убери. Эту. Штуку.   Палец Феди тут же оторвался от гаджета.   –Простите, – прошептал он.   –Я... я случайно.   Антропофаг, видимо удовлетворённый таким ответом, медленно, словно наслаждаясь моментом, вернул взгляд на дорогу. Они проехали в тишине ещё полминуты, которые Федя очень вскоре не вынес. Он чувствовал, что может убедить, разжалобить антропофага, хоть эта надежда и была не велика.   –Пожалуйста... Я... хочу домой... Мне... мне правда просто нужно доехать до дома... – попытался мягко настаивать он, чувствуя, как его рассудок начинает поддаваться панике. К глазам уже подступали слёзы, а к горлу лез болезненный ком. Страх, который до этого был острым, холодным и сосредоточенным, теперь начал менять свою природу. Он растекался по всему телу горячей вязкой лавой, парализуя волю и отупляя сознание. Федя чувствовал, как дрожь, до этого лишь мелкая и поверхностная, проникает всё глубже, в мышцы, в кости, добирается до самого позвоночника. Его пальцы, лежавшие на холодном корпусе телефона, онемели и стали влажными и липкими. Во рту пересохло так, что язык казался чужим, лишь шершавым сгустком, а при попытке сглотнуть в горле стоял непроходимый спазм. Он больше не мог этого выносить. Его пальцы скользнули по холодной ручке двери, цеплялись за механизм, но замок был заблокирован наглухо. Всё чего Федя добивался своими рывками – это маленькие ничтожные щелчки, каждый из которых звучал как приговор. Федя дёргал ручку ещё раз, ещё и ещё – до тех пор, пока ладонь не заболела от напряжения, а в голове не проступила ясная мысль: «Бесполезно». Стекло, слишком тёмное, слишком прочное, будто специально созданное для того, чтобы никто не увидел его отчаянных ударов изнутри, даже не было смысла пытаться разбить. Федя откинулся в кресло, вжавшись в потрёпанную обивку так сильно, будто хотел провалиться сквозь неё. Пальцы мальчика впивались в сиденье, ногти цеплялись за ткань, словно пытаясь удержаться за последнюю крупицу надежды, но та лишь таяла с каждой секундой, ускользала сквозь пальцы, словно песок. «Я умру…» Эта мысль больно ударила в виски, словно нож, гулкая, совсем неоспоримая. «Я точно умру…» Судорожно хватая воздух ртом Федя мысленно повторял себе эти слова. В ушах стоял оглушительный звон, пульс колотился где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев – тяжёлый, неровный, как барабанная дробь перед казнью. Глаза застилала влажная пелена из слёз, мир расплывался в мутных пятнах, и только одно оставалось чётким, ясным и неотвратимым – хищные зрачки антропофага.   –Не советую дёргать ручку на ходу, это ведь небезопасно. – сказал антропофаг будто маленькому ребёнку, – Конечно, мы едем. Я выбрал короткий путь. Расскажи мне лучше пока о чём мечтаешь. Чем ты живёшь?   –Я... ни о чём не мечтаю... – не мог отдышаться парень.   –О нет, нет, нет, милый Федя, так не бывает, каждый чего-то хочет, каждый чего-то ищет в этой жизни. Мечты и амбиции, они так ярко пряно пахнут. Слышишь? Но Федя ничего не слышал кроме звона в своих ушах. Однако, ему надо было как-то ответить.   –Я... не мечтаю о чём-то глобальном... Мне нравится рисовать, играть в видеоигры, собирать фигурки... Он оборвал перечисление и смолк, чувствуя, насколько жалкими и плоскими звучат эти слова в данной ситуации. Но антропофаг не унимался.   –Ах, рисовать... – произнёс он с чем-то вроде сладостного любопытства. – Это занятие для уединения. Ты переносишь на холст мимолётные образы своего воображения. А игры... иллюзорные миры, где можно быть кем угодно. Сильным. Побеждающим. Это попытка убежать от собственной хрупкости? Очень по-человечески... Как мило. – мужчина хмыкнул, задумавшись, хмыкнул опять.   –Видишь ли, в чём коренная разница между нами, мальчик? Вы, люди, создаёте. Вы прячетесь от реальности за холстами, за пикселями на экране, за фигурками на полке. Вы придумываете себе миры, потому что ваш собственный вам тесен, скучен или страшен. Вы украшаете его, убегаете от него... Это ваша привилегия – жить в выдумке. Мужчина сделал паузу и Феде показалось, что на мгновение водитель оскалился прежде чем продолжить свою мысль вновь.   –В общем-то... вы рисуете красоту, потому что боитесь увидеть уродство. А мы... мы живём реальностью, мы видим красоту в этом уродстве. В этом наша с вами разница, Федя. Вы смотрите на разлагающееся тело и видите только смерть и отвращение. Вы смотрите на кого-то, непохожего на вас – на меня – и видите только монстра. Вы морщитесь при виде гниющего яблока, а мы вдыхаем его аромат – сложный, насыщенный, и это для нас музыка. Вы слышите хруст ломающейся кости и затыкаете уши, а для нас это звук честности, звук того, что жизнь ломка, а природа сильна. Вы прячете смерть в гробах, за косметикой гробовщиков, в красивых ритуалах. Вы делаете её абстракцией. Мы же принимаем её как данность. Как финальный, самый насыщенный аккорд. А в этом аккорде – вся гамма, и сладость, и горечь, и терпкость. Вам недоступна красота асимметрии или эстетика конца... Ох, извини, мы говорили о тебе, не так ли? Давай вернёмся к этой теме?   Тени за стеклом сливались в сплошную чёрную стену, изредка рваную тусклыми оранжевыми кругами фонарей. Федя не отвечал, он отчаянно пытался узнать хоть что-то знакомое – витрину, рекламный щит, странное дерево – но ничего. Только бесконечные гаражи, глухие заборы и тёмные фасады спящих цехов. Они ехали слишком долго. Слишком. Логика, зажатая в тиски ужаса, кричала, что они давно должны были быть в его районе. Всё... бесполезно... Всё... кончено...   –Оу... Стоп, погоди, ты плачешь? – спросил антропофаг в искреннем недоумении. – Прошу, извини меня. Я не хотел доводить тебя до слёз так рано. Я просто... хотел сделать эту поездку значимой. Не такой, как все. Я перестарался?   Федя закрыл глаза, пытаясь хоть на секунду спрятаться от реальности, но внутри век ему виделось всё то же самое – искажённое гримасой брезгливости и голода лицо в зеркале заднего вида, длинные бледные пальцы с когтями, сжимающие руль, кривой, невероятно огромный рот...   –Я... я не понимаю о чём вы... – всхлипывал он.   Машина начала сбавлять ход. Водитель медленно потянулся к радио и, наконец, отключил гудящую всю дорогу музыку, после положил руку обратно на руль и плавно развернул его влево.   –Ты и правда не понимаешь, Федя? – будто бы с искренним недоумением спросил он, – Я просто имел в виду... Мы так редко имеем возможность по-настоящему пообщаться с людьми. Без масок. Без... социальных условностей. Вы всегда прячетесь: за телефонами, за улыбками, за пустыми словами. А сейчас... сейчас так чисто. Твой страх... он ведь самая честная часть тебя. Он ведь не умеет врать, верно, Федя?   Парень молчал.   В конце концов машина плавно свернула на обочину и остановилась возле кривого деревянного дома. Двигатель заглох и в салоне воцарила оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Феди. Антропофаг не оборачивался, его исполинская фигура была неподвижным тёмным силуэтом на фоне лунного света.   –Ты думаешь тебе одному страшно?   Неожиданно спросил он, голос его прозвучал тихо, уже без бархатистости и игривых интонаций. В нём была лишь выжженная пустота.   –Понимаешь, ты боишься меня полчаса. А я... я боюсь вас всю свою жизнь. С самого детства. Когда другие дети бегали по улице, мне приходилось учиться не дышать слишком громко, не смотреть слишком прямо, не показывать собственных зубов. Чтобы не спугнуть "нормальных" соседей. Чтобы не напугать "нормальных" детей.   Мужчина медленно обернулся на Федю и его серые глаза с узкими зрачками, холодные и ясные, впились в юношу.   –Я учился на юриста. С отличием. Я знаю законы этой страны лучше, чем любой чиновник в мэрии. Я мог бы защищать права... чьи угодно. Но только не свои. Никто не взял антропофага в фирму. "Клиенты будут нервничать" говорили они. "Вы не впишетесь в наш коллектив". А потом на то место взяли сына декана, который с трудом читает по слогам, но за то человек... – таксист горько усмехнулся.   –И вот я здесь. В этой машине. Работаю на тех, кто в любой момент может пожаловаться на меня, потому что я "смотрю слишком жадно" или "дышу слишком громко". Я слушаю ваши глупые разговоры по телефону, ваши жалобы на жизнь... И всё это время я должен улыбаться и быть вежливым. Потому что если я сорвусь, меня лишат лицензии.   Голос антропофага начал набирать силу, в нём будто зазвенела годами копившаяся горечь.   –И знаешь, что самое обидное? Что самое страшное? Вы даже не замечаете этой несправедливости. Для вас это – норма. А для нас – пожизненный приговор. Каждый день – это страх. Страх быть пойманным на "неправильной" мысли. Страх того, что однажды тебя просто не станет, потому что кто-то из верхушки решит, что ты ошибка природы, которую нужно уничтожить.   Вдруг мужчина расправил свои широкие плечи и его тень накрыла Федю с головой.   –Как же, всё-таки, унизительно, как иронично, мы боимся тех, кто по природе должен лежать на разного рода сервизе. На тарелках, в супницах... на наших подносах...   Антропофаг замолчал, вытирая большой рот рукавом серого пальто от набежавшей на губы слюны и сглатывая её же.   –Но сегодня... Сегодня будет хоть капля справедливости. Не той, что прописана в ваших учебниках по праву, которые я когда-то так старательно зубрил. Нет. А настоящей. Простой. Пойми, мне нужно иногда так поступать, чтобы не сойти с ума...   Антропофаг отстегнул ремень безопасности прежде чем вновь обратиться к парню:   –Исчезнешь ты, Федя. Словно тебя и не было. Ни следов... ни тела... ничего... А теперь, можешь, пожалуйста, разблокировать свой телефон и отдать его мне?   Мальчик зажмурился. Слёзы текли по его лицу ручьями, он уже даже не пытался их сдерживать. Вот как... Всё это – месть? Выстраданная, беспощадная месть целого класса обрушившаяся на него одного? А он лишь символ... Лишь представитель человечества... Какая нелепица, какая... несправедливость. И он должен... отдать ему телефон? Последнюю связь с внешним миром. Его последний шанс на спасение... Он должен его отдать?..   Федя разрыдался. Не тихо и украдкой, как до этого, а громко, отчаянно и с хриплым надрывом. Голос антропофага звучал спокойно, почти ласково, но в его фразе не было ни капли просьбы – только приказ.    Так что... Федя судорожно всхлипывал, но всё же, будто в замедленной съёмке, медленно потянулся к телефону. Слёзы текли горячими солёными потоками, смешиваясь с потом на висках и капая на колени. Пальцы дрожали так, что экран несколько раз погас, прежде чем его удалось разблокировать. Гаджет скользнул в когтисую ладонь. После того, как антропофаг повозился с устройством, телефон отправился в нагрудный карман его пальто.   –Пожалуйста... – истошно всхлипывал Федя, – Меня ведь будут искать... Вы первый, на кого полиция обратит внимание, вы же знаете... На что антропофаг лишь состроил грустную гримасу, уголки его рта, практически касающиеся ушей, поползли вниз, а густые брови приняли форму "домика".   –Ты правда думаешь, что я в первый раз? – спросил он с ноткой недоумения.   –Не волнуйся, Федя, тебя ещё не будут искать какое-то время, ты ведь... успешно доехал домой, на Звёздную улицу девять, поставил мне пять звёзд... ещё и отзыв написал: "Водитель очень приятный собеседник".   –Я заплачу вам... Родители заплатят сколько скажите... Пожалуйста, только не надо...   –Что не надо? Скажи мне это.   –Пожалуйста... не ешьте меня...   Когтистая рука легла на дверную ручку. Лёгкий щелчок и дверь распахнулась, впуская внутрь холодный ночной воздух.   –Не обижай меня, мальчик. Не нужны мне твои деньги. – только и ответил антропофаг. Исполинская фигура, порядка трёхсот сорока сантиметров в высоту, вышла из машины и выпрямилась, накрыв Федю своей тенью целиком. Хоть антропофаг и был явно тощим, он не выглядел слабым. Природа наградила его вид развитой мускулатурой и широким, плотным скелетом. Безоружному человеку нет смысла бороться с таким.   –Выходи, – прозвучало какое-то почти усталое распоряжение со стороны гиганта.   Но Федя не двигался. Тело парня парализовал страх, превратив его в тяжёлый, непослушный мешок. От приказа он лишь сильнее вжался в сиденье, пальцы судорожно вцепились в потёртую кожу.   –Я... я не могу, – наконец выдавил из себя юноша и голос его сорвался на визгливый, детский шёпот. Антропофаг вздохнул.   –Это ведь только всё усложняет, Федя. Не заставляй меня тащить тебя. Это будет унизительным для нас обоих. Прояви всё же немного достоинства в конце.   –Нет... Вы не понимаете... Меня сейчас... меня сейчас... вырвет...   В животе скрутило спазмом, во рту скопилась противная слюна. Мальчик резко свернулся, сжавшись в судороге.   Поняв, что Федя вовсе не придуривается, антропофаг поспешно и без лишних слов сам отстегнул ремень безопасности с пассажира и, взяв его под руки, быстро вытащил наружу. В ту же секунду человек упал на колени в рыданиях, судорожно хватая холодный воздух ртом. Его тело сотрясалось конвульсиями. Некоторое время вместо рвоты из Феди выходил лишь горький плач. Он упирался ладонями в промёрзшую землю, чувствуя, как мелкие камешки больно впиваются в его ладони.   Наконец, из его рта хлынула вязкая жижа с кусочками не до конца переваренной пиццы. Парня продолжали бить спазмы пока слёзы и сопли смешивались с обильной рвотой. За всем этим антропофаг наблюдал с неким сочувствием и, в то же время, с терпеливым ожиданием, лишь слегка подёргивая своим длинным, полулысым хвостом с кисточкой на конце.   Федя стоял на четвереньках, весь промокший от слёз и пота, и с ужасом смотрящий на мутную лужу перед собой. Его тело выкручивала новая судорога, но из него уже не выходило ничего, кроме горькой желчи, обжигающей горло. Он был пуст. Опустошён до самого дна.   Сильная, костистая рука мягко, но неумолимо взяла его под локоть.   –Всё, достаточно, – прозвучал над ним тот же бархатный голос без всякой язвительности, только с усталой практичностью. – Я понимаю. Стресс. Это естественная реакция. Ничего страшного.   Федя, не сопротивляясь, позволил поднять себя. Ноги его подкашивались и он едва не рухнул обратно, но таксист уверенно поддержал его, взяв под руку. Его хватка была аккуратной, но стальной – ни о каком побеге не могло быть и речи.   –Пойдём домой, – сказал антропофаг, медленно начиная вести парня к силуэту строения. – У меня есть ведро. Так будет удобнее.   Они шли несколько метров по хрустящему гравию. Федя, всё ещё всхлипывал почти не видя дороги перед собой, его глаза были залиты слезами. Он чувствовал лишь холод ветра на своей разгорячённой коже и неумолимую тяжесть руки, ведущей его к финалу поездки.   Дверь скрипнула и открылась, впустив человека и антропофага в полную темноту. Щелчок выключателя – и зажглась тусклая лампочка под высоким потолком прихожей. Дом внутри оказался до странности чистым и аскетичным. Никаких лишних вещей, только самый необходимый минимум мебели. Таксист быстро снял с себя серое пальто, развязал шарф и отбросил ботинки. Вновь взглянул на Федю.   –Дрожишь. – заметил он. – Сейчас помогу тебе. Он ловко расстегнул и стянул с Феди кожаную куртку, бросив её на пол. Потом, так же методично, помог снять обувь. Федя механически поднимал ноги, его сознание было затуманено шоком и страхом. Сейчас он был послушной куклой в руках кукловода, который готовил её к последнему акту. Завтра водителю предстоит сжечь все личные вещи Феди, которые останутся.   Антропофаг повёл человека дальше, в спальню. Здесь стояла простая, но огромная для человека, железная кровать с тонким матрасом, тумбочка и больше ничего. Воздух был неподвижен, пах пылью и чем-то ещё – сладковатым и тяжёлым, тем самым мясным запахом из машины, разве что здесь он был постояннее и гуще.   –Садись, – мягко, но настойчиво подтолкнул Федю к кровати таксист. После вышел на мгновение и вернулся уже с обычным эмалированным ведром   –Держи, – антропофаг взял руки парня в свои и вложил в его пальцы холодный предмет. – На всякий случай. Мало ли.   Пальцы антропофага, длинные и бледные, ненадолго коснулись кожи Феди и тот вновь вздрогнул, осознавая то, как жалко выглядит сейчас со стороны. Он сидел сгорбившись, вцепившись в ручку ведра, как утопающий цепляется за соломинку. Он смотрел в его тёмную, пустую глубину просто чтобы понять: это единственный его спутник в последний час жизни... Ведро для рвоты. Отвратительно.   –Сиди здесь, я принесу тебе воды и мы начнём. – велел антропофаг прежде чем вновь скрыться за стеной.   Федя сидел на краю холодной железной кровати. Он смотрел на голые стены, на тонкий матрас, на свою собственную дрожащую тень на полу. Так вот как всё закончится... Исчезновение. Статистика. Холодная строка в отчёте, которую никто не будет искать. В голову сразу лезли образы того, как родные на днях начнут сначала звонить, потом волноваться, потом подадут заявление. А полиция просто покажет им запись из приложения: "Поездка завершена, пассажир доставлен по адресу. Оценка: пять звёзд" и всё на этом. Семья будет искать, надеяться. А Феди уже не будет. Совсем не будет... Нет, так не пойдёт, ему надо отвлечь себя, лучше не задумываться о таком, иначе он сойдёт с ума здесь и сейчас. Парень попытался размышлять о чём-то стороннем, о запахе в комнате, считать в уме, но всё что он чувствовал это то, как к нему вновь подкатывает дурнота. И всё-таки быть переваренным заживо – отвратительная смерть.   Шаги вернулись, тяжёлые и мерные. В дверном проёме возникла исполинская фигура со стаканом в руке.   –Это самый маленький, который у меня был. Антропофаг подошёл ближе, нагнулся и поднёс воду к Фединым губам.   –Выпей.   Парень машинально сделал несколько мелких глотков. Холодная вода смыла кислоту из горла и немного прочистила сознание.   –Вот так... Не должен же ты чувствовать желудочный сок во рту... раньше времени.   Исполин лёг на кровать рядом, на спину, подняв Федю и положа его себе на грудь. Жёсткие рёбра и упругие мышцы под тонкой тканью рубахи таксиста упирались в тело мальчика. Пружины дешманской кровати скрипели под ними.   –Прошу… – вновь начал умолять Федя, но его голос дрожал, срывался то на шёпот, то на всхлипы. –Я знаю, как вам тяжело. Я сам не поддерживаю дискриминацию антропофагов… Я сел к вам в машину именно потому, что не хотел, чтобы вы подумали, что я из тех, кто вас ненавидит... что я ксенофоб!    Он говорил быстро, лихорадочно, будто слова могли спасти его, будто если он успеет выложить всё – его оставят в живых   –Мне было страшно, но я решил поехать с вами, потому что верю… верю, что антропофаги не монстры. Я доверился вам… Прошу…  Он задыхался.  Горло сжималось, воздух не шёл в лёгкие, огромное лицо антропофага плыло перед глазами   –Я правда никогда не был против вас! Я смотрел блогеров-антропофагов, я… я даже подписывал петиции… В прошлом месяце, помните? Петиция, чтобы антропофагам разрешили работать в детских садах… Я подписал! Я…    –Слушай меня внимательно, Фёдор. – вдруг прервал тираду мальчика таксист, аккуратно потрепав человека по голове, словно гладя любимую игрушку.   –Ты – не ксенофоб, ты очень хороший мальчик. И я верю, что всё, что ты сказал – правда. Истинная, наивная человеческая правда... Ты подписывал петиции. Ты смотрел блоги. Ты проявил толерантность, сев в мою машину. Для статистики, для общего блага, для светлого будущего, где все живут в гармонии... ты хороший гражданин, Федя. Пальцы водителя слегка сжали рыжие волосы парня и антропофаг сладостно выдохнул.   –Но видишь ли, в чём парадокс, мой юный друг? Именно такие, как ты – самые желанные. Потому что ваша доброта, ваша вера в справедливость, ваши чистые, не обременённые ненавистью души... они придают неповторимый вкус. Насыщенный, полный жизни букет. Ненависть горчит, а чистая, наивная доброта... она тает во рту. Признаюсь, твой страх... он прекрасен. Эта дрожь, эти слёзы, эта абсолютная, безоговорочная капитуляция передо мной... Твой адреналин даст приятную остроту. Вино нужно заедать сыром, а нежное мясо живым, солёным от слёз страхом.   –Прошу... – Федя попытался подняться на локтях и антропофаг тут же вжал его обратно в свою грудь.   –Тише... Ты уже говорил это... Я мог. Тысячу раз мог. Но это... слишком просто. Слишком по-звериному. А я, как ни крути, существо мыслящее. – антропофаг тяжело вздохнул, и грудь его приподнялась, приподняв и Федю. – Сегодня мне было нужно не мясо. Мне нужно было... поиграть в Бога. Я держал твою жизнь на ладони. Ты плакал, умолял, цеплялся за призраки надежды. Ты был абсолютно чист. Без масок. Без этой вашей вечной, надменной уверенности, что мир вертится для вас. Ты был великолепен! Я видел самую суть твоего существа – животный, первобытный страх. И это... это прекрасно. Спасибо, Федя. А теперь, пожалуйста, лежи как лежишь, не дёргайся.   Пальцы антропофага, всё ещё запутанные в волосах Феди, мягко, но неумолимо оттянул голову парня назад, обнажая уязвимую линию горла. Федя замер, его дыхание превратилось в короткие, хриплые всхлипы. Мир сузился до тусклого света лампочки, до запаха пыли и металла, до холодной уверенности в голосе хищника. Мальчик не закрыл глаза, не мог закрыть. Его веки, казалось, превратились в куски свинца, застывшие в ужасе. Он видел, как лицо антропофага начало меняться. Кожа на щеках и вокруг челюстей натянулась. Послышался тихий, влажный хруст хрящей. Нижняя челюсть, казалось, отвисла неестественно низко, а затем медленно, с противным скрипящим звуком, начала отъезжать вперёд и вниз. Углы его рта поползли вверх по щекам, приближаясь к ушам, обнажая дёсны и ряд длинных, конических зубов загнутых назад, заточенных не для пережёвывания, а для удерживания. Из глубины этой тёмной пещеры вырвалось тёплое, влажное дыхание, пахнущее кислым желудочным соком и чем-то сладковато-гнилостным.   –Не над... – попытался прошептать Федя, но его голос был поглощён громадной пастью.   Рука антропофага легла на затылок и Федя почувствовал, как его голову направляют вперёд, к этому зияющему отверстию. Его лицо коснулось влажных, упругих губ, потом – тёплой, шершавой поверхности языка.   Парень попытался оттолкнуться, забиться в отчаянной судороге, но его руки беспомощно скользнули по грубой ткани рубахи таксиста. Мышцы антропофага даже не напряглись.   Затем началось движение.   Его голову мягко, но с неотвратимым давлением втянуло внутрь. Уши заложило, звуки внешнего мира, его собственные подавленные хрипы, скрип кровати, стали приглушёнными, как будто он нырнул под воду. Кости черепа сжались в тисках мускулистых стенок глотки. Он задыхался. Воздух был густым, спёртым, насыщенным парами желудочного сока. Федя дёрнулся, пытаясь вдохнуть, и в лёгкие хлынула не воздушная смесь, а едкий, обжигающий газ, от которого сразу же закружилась голова.   Глотка антропофага сжалась волнообразным движением – перистальтикой, безжалостной и эффективной. Федино тело протолкнули глубже. Его плечи с хрустом прошли через челюсти. Парень чувствовал, как ткань его футболки натягивается под давлением. Кости плечевого пояса скрипели, протестуя против сдавливания. Боль была острой, оглушающей, но даже она не могла заглушить животный ужас происходящего. Он был едой. Живой, осознающей всё происходящее, шевелящейся едой.   Грудь легко прошла через вход в пищевод. Это было самое тесное место. Рёбра сдавило с такой силой, что Федя услышал треск – то ли своей одежды, то ли костей. На секунду всё замерло, человек был поглощён на половину. Безумная надежда блеснула в нём: может, он застрянет намертво? Может, это остановит хищника?   Но затем последовал новый, более мощный спазм мускулатуры. Юношу с силой протолкнули вперёд. В голове стучало и либо это был звук чужого сердца, либо это стучала в его собственных висках, Федя уже ничего не понимал.  Наконец, в глотку проскочил и таз мальчика. Последняя связь с внешним миром, ощущение холодного воздуха комнаты, почти исчезла. Теперь он практически целиком находился внутри. Его тело, согнутое в неестественной позе, скользило по узкому, слизистому туннелю. Движение было медленным, неспешным. Антропофаг не торопился, наслаждаясь процессом. В конце концов Федя протиснулся головой сквозь сфинктер, вход в желудок, и его лицо тут же опалила едкая влажность. Воздух, вернее, газовая смесь, которую он вдыхал, была густой, тёплой и имела странный, сладковато-кислый запах, но… он мог дышать. Спазмы горла и пищевода позади и Федя, свёрнутый в тугой, неудобный клубок, оказался в тесной, пульсирующей полости.   Он был в желудке. Но вместо того, чтобы сразу задохнуться он, судорожно ловил воздух ртом. Стенки желудка, упругие и слизистые, ритмично сжимались вокруг него, но сквозь слизь он чувствовал, как в него поступает кислород. Это было неестественно и ужасно, но это работало.   Антропофаги, в силу своего исполинского роста и метаболизма, обладали уникальной адаптацией. От их трахеи шло ответвление прямо в желудок, а стенки желудка, в свою очередь, были пронизаны плотной сетью кровеносных сосудов, защищённых специальными кислотоустойчивыми мембранами. Этот механизм служил дополнительным органом дыхания, снижая нагрузку на лёгкие и сердце, позволяя переносить экстремальные нагрузки, надолго задерживать дыхание и даже выживать при повреждениях грудной клетки. Сейчас, после проглатывания добычи, эта система работала на охлаждение перегружённого организма антропофага и… на поддержание жизни его жертвы. Ненадолго. Всё-таки Федя немного знал биологию... Снаружи до парня донёсся глубокий, блаженный вздох, искажённый слоями мышц и тканей.   –Ах-х… Гораздо лучше. – голос антропофага гремел прямо над Федей, гулким и всеобъемлющим эхом. – Чувствуешь, мальчик? Ты даёшь мне не только пищу, но и лёгкость. Дыши, пока можешь. Наслаждайся последними глотками. Моё тело благодарит тебя.   Федя попытался закричать, но его голос был глухим и булькающим, потерянным в желудочном соке. –Вы… вы… т-трахеей… – выдавил мальчик, пытаясь осознать, уложить в голове, чудовищность этого биологического механизма. –Умный, – послышался одобрительный ответ. – Да, Федя. Мы дышим через желудок. Это спасает нас от одышки и перегрева. Прямо сейчас, пока ты шевелишься там внизу, я чувствую прилив сил и прохлады. Это… блаженство. И ты его источник.   Внезапно Федя почувствовал, как стенки желудка сильнее сжались вокруг него. Слизь, до этого просто обволакивающая, стала гуще и едче. Послышалось тихое, но ядовитое шипение. Это был желудочный сок, настоящий, концентрированный. Он обжигал кожу даже сквозь одежду, словно миллионы иголок. Парень дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но ему некуда было бежать, он был зажат со всех сторон.   –Ж-жжёт!...   –Ш-ш-ш-ш... Тише, – успокаивающе пропел антропофаг и Федя почувствовал, как по внешней стенке желудка провели ладонью.   –Терпи, это начало. Пищеварение. Естественный процесс. Сначала кожа... потом жир... потом мышцы... Терпи.   Федя попытался упереться, ногами и руками в упругие, сокращающиеся стенки, оттолкнуться. Это было бесполезно. Его движения лишь заставляли мускулатуру желудка ответно сжиматься сильнее, удерживая его в ещё более тесных объятиях. Он бился, как пойманная рыба, но это лишь ускоряло процесс. Шипение усиливалось. Запах становился всё более резким и сладким – запах его собственного разлагающегося тела...   –Пожалуйста, останови... Мне больно... – хныкал Федя.   –Остановить? – Голос антропофага донёсся сверху, глухой и сочувственный, но непоколебимый. – Милый мальчик, это уже не я, это биология. Закрой глаза, если можешь. Постарайся не думать.   Но Федя не мог не думать. Агония была слишком всепоглощающей. Жгучая слизь заливала его лицо, затекала в уши, за шиворот. Он судорожно, с мокрым чавкающим звуком оторвал голову от стенки желудка, к которой прилип щекой, и попытался упереться в неё ладонями, отодвинуть эту пульсирующую, переваривающую плоть хотя бы от своего лица. На секунду ему это удалось, он создал крошечный зазор, карман воздуха, пахнущий уксусом и смертью. Он судорожно глотнул этот едкий воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие.   Но стенки, упругие и настойчивые, снова сомкнулись, давя на Федю с новой силой. Его руки, ослабевшие от ужаса и нехватки кислорода, согнулись в локтях. Пальцы скользнули по слизистой оболочке, не находя опоры. Едкая жидкость затекла под ногти, вызывая острую, жгучую боль.   Тогда она добралась и до глаз.   Сначала просто щипало, как от мыльной воды. Потом щипание сменилось пронзительной, горячей болью. Федя зажмурился, но было поздно, едкий сок уже просочился сквозь ресницы.   –А-а-а-а-а! Глаза!... – мальчик дёрнулся, пытаясь потереть их, но его руки были прижаты к груди, а пальцы слиплись от слизи. Мир плыл алым огнём, затем начал распадаться в мутные, болезненные пятна. Зрение угасало, растворяясь в химическом ожоге.   –Глаза… – голос антропофага сверху прозвучал с лёгкой, почти научной заинтересованностью. – Да, они всегда первыми. Самая нежная слизистая. Не три, Федя, только хуже сделаешь. Смирись. Представь, что это… сильный шампунь. Пройдёт.   –Слепну… Я слепну! – не унимался парень.   –Всё к лучшему... За то... тебе больше не придётся всё это видеть. Расслабься. Дыши. Каждый твой вздох… каждый твой нервный импульс… я чувствую. Это ведь невероятно, правда? Такая насыщенная жизнь, прямо внутри меня. Потрясающе.   Федя больше не мог отталкиваться. Его силы иссякли. Слепой, обожжённый, он мог только лежать, свёрнутый в тугой клубок, и чувствовать как жар нарастает. Шипящая пленка кислоты покрывала его теперь полностью, разъедая ткань одежды, а под ней – кожу. Он чувствовал, как она сначала онемевает, а потом на ней возникают волдыри и его пронзает невыносимое, отвратительное жжение, будто миллионы раскалённых игл впиваются одновременно.   –Г-горю… – простонал Федя и это не было метафорой. Химическая реакция внутри него и вокруг него и вправду напоминала медленное горение в огне.   –Не горишь, – поправил его антропофаг, голос его стал тише, будто он говорил с засыпающим ребёнком. – Ты растворяешься. Это единение. Скоро боль уйдёт, обещаю. Просто сосредоточься на моём голосе, я с тобой.   –Не могу… Больно… Везде… – каждый слог давался Феде с большим трудом. Его губы распухли и трескались, язык был обожжённым. Юноша пытался сглотнуть, но слюны уже не было, только едкая слизь, разъедавшая гортань.   –Знаю, милый. Знаю. – казалось, словно голос антропофага был полон искренности. – Но посмотри какую красоту ты даришь мне. Каждое твоё движение, каждая вспышка боли в твоих нервах… я чувствую это как чистейшую энергию. Мой метаболизм ускоряется, сердце бьётся ровно и мощно. Я не чувствовал такого прилива… о-о, давно.   Стенки желудка сжались вновь, на этот раз волнообразно. Для антропофага это было приятным давлением, лёгкой судорогой насыщения. Для Феди – новым витком агонии. Он почувствовал, как ткань его футболки на спине окончательно истончилась и порвалась. Желудочный сок впился в обнажённую кожу с новой силой. Парень закричал, булькающий звук, тонущий в жидкости...   –Т-терпи… – его собственный разум, отчаявшись, начал твердить ему это. – Терпи…   –Вот именно! – подхватил антропофаг, словно уловив его мысли. – Терпи... Прекрасно! Ты так стойко держишься... Большинство к этому моменту уже теряет сознание. А ты… ты всё ещё здесь, со мной. Ты разделяешь со мной этот момент. Это так… интимно.   Федя попытался пошевелить пальцами. Они не слушались, склеенные едкой слизью. Ощущения в них менялись, от дикого жжения к онемению, а затем к новой, более глубокой боли, когда кислота добиралась до нового слоя ткани. Он чувствовал, как его кожа слезает с кистей рук лоскутами, обнажая мышцы. Запах стал невыносимым даже для него, привыкшего. Запах разложения.   –Ч-что… со мной? – просипел Федя, уже не в силах сформулировать более сложную мысль.   –Всё идёт по плану, Федя, – голос антропофага звучал блаженно. – Кислоты и ферменты разрушают связи в твоих тканях. Сначала эпидермис, теперь дерма… Ах, чувствую, как обнажаются твои мышцы на спине. Они такие… упругие. Молодые. В них столько жизни. Это самый насыщенный вкус – вкус жизни, которая не хочет угасать.   –Внутри… тоже… – хрипел мальчик, чувствуя, как боль пронзает его насквозь.   –Да, – прошептал антропофаг с благоговением. – Это начало конца. Скоро ферменты доберутся до твоих внутренних органов. Печень, почки… Они такие нежные, тают во рту, вернее, в моём желудке. А твой мозг… он будет сопротивляться дольше всех. Он будет посылать тебе сигналы до самого конца, Федя.   Федя плакал, но слёз уже не было. Слёзные протоки были выжжены. Он мог только хрипеть и судорожно вздрагивать, чувствуя, как его тело постепенно перестаёт быть его собственностью. Оно превращалось в топливо, в питательный бульон. Онемение, приходившее на смену боли, было ещё страшнее, оно было предвестником небытия.   –Х-холодно… – прошептал Федя, хотя вокруг него царила адская жара. Это был холод распада, отказ его нервной системы.   –Это хорошо, – успокоил его антропофаг. Его рука снова легла на живот снаружи, и Федя почувствовал это как далёкий, приглушённый гул. – Значит, твоя нервная система сдаётся. Боль уйдёт. Останутся только… ощущения. Ты станешь частью меня.   –Не… хочу… – последний проблеск воли, отчаянный детский протест.   –Но ты уже практически сделал это, Федя, – голос антропофага звучал почти что печально. – Посмотри, как далеко мы зашли. Ты был таким ярким, таким полным жизни. А теперь ты даришь эту жизнь мне. Всё правильно...   Новая волна перистальтики прокатилась по желудку, сильнее прежней. Федя услышал отдалённый, мокрый хруст – это сломалось одно из его рёбер, не выдержав давления. Боль была уже иной, далёкой, как будто происходящей не с ним. Его сознание начало плыть. Оно отрывалось от разлагающейся плоти, пытаясь найти спасение в безумии или забытьи.   –С-спасибо… – неожиданно для себя самого прошептал Федя. Это была не благодарность, странный, последний, автоматический выдох, обрывок мысли, который его угасающий мозг посчитал уместным.   Наверху, в мире света и воздуха, антропофаг замер. Затем его грудь вздыбилась от глубокого, трогательного вздоха.   –Нет, Федя, – проговорил он и в его голосе прозвучала неподдельная, чистая эмоция, лишённая насмешки или игры. – Это я должен благодарить тебя. За доверие. За страх. За эту боль. За твою юность, которую ты мне подарил. Ты был прекрасен до самого конца.   Но Федя уже почти ничего не слышал. Звуки доносились до него как сквозь толщу воды. Боль отступила, сменившись странным, плавающим чувством отстранённости. Он больше не чувствовал своих рук, ног, своего изуродованного тела. Он был лишь сгустком угасающего сознания в тёплой, пульсирующей темноте.   –Спи, мальчик, – донёсся до него последний, ласковый шёпот, обволакивающий и милосердный. – Спи. Всё почти кончено.   И Федя перестал сопротивляться. Его разум, последний оплот того, кем он был, растворился в шипящем мраке. Не стало боли. Не стало страха. Не стало Феди. Только тёплый, питательный химус.   –Всё хорошо, иди ко мне, – прошептал антропофаг в тишину комнаты, и на его губах застыла не улыбка, а нечто вроде умиротворённой грусти.   Никто ему не ответил.   Таксист лежал, прислушиваясь к бульканью и урчанию внутри себя – к звукам окончания, к симфонии насыщения... Завтра будет новый день. Новые поездки. Новые пассажиры... Но эта ночь, этот мальчик с рыжими волосами и чистым страхом в глазах, останется с ним надолго. Как самое яркое, самое честное и самое вкусное воспоминание из всех...   –Спасибо, Федя... ***   На следующий день солнце взошло, как обычно. В городе кипела жизнь: спешили на работу люди, гудели машины, в парках играли дети. Мир не дрогнул, не остановился. Он был слишком большим и шумным, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как исчезновение студента-первокурсника.   Однако не для всех пропажа прошла бесследно. Мать обзвонила друзей, деканат. Камиль, бледный и невыспавшийся, рассказал, что Федя уехал на такси и всё должно было быть в порядке. Он даже показал историю заказов в приложении: поездка завершена, маршрут пройден, адрес: Звёздная, девять. Стояла оценка пять звёзд и короткий отзыв: "Водитель очень приятный собеседник".   Через три дня родители подали заявление в полицию. Участковый, молодой и уставший, внёс данные в базу. Пропал человек. Молодой парень. Студент. Дело завели, но в отделении лишь развели руками – таких заявлений десятки каждый месяц. Чаще всего находятся. А те, что не находятся… Ну, бывает.   Они проверили запись с камеры у подъезда Феди. На ней было видно, как чёрная машина ненадолго останавливается, но из-за плохого угла и темноты нельзя было разглядеть ни лица водителя, ни номера.   Тем временем, в том самом "богом забытом" районе, чёрная машина с потёртыми боками вновь выехала на линию. За рулём сидел тот же водитель. Он был спокоен. Его огромные руки уверенно лежали на руле, длинные пальцы слегка постукивали по коже в такт тихой музыке из радио.   Новый заказ. На сей раз деловая женщина. Она села на заднее сиденье, уткнувшись в телефон, даже не взглянув на водителя. Салон пах свежим освежителем воздуха. Ничего лишнего.   Машина тронулась, плавно вливаясь в поток. Антропофаг смотрел на дорогу своими серыми глазами. Он вспоминал вчерашнюю ночь. Тёплое чувство сытости и удовлетворения всё ещё разливалось по его телу. Это была… гармония. Восстановленная справедливость хрупкого баланса, который никто, кроме него, не видел и не понимал.   Он подъехал к указанному адресу. Женщина, не глядя, бросила деньги и вышла, кинув на прощание короткое "спасибо". Таксист кивнул и вновь тронулся с места.   Город жил, не подозревая, что по его улицам ездит сама тень, хищник, ставший частью повседневности. И он был лишь одним из многих. Система работала, статистика пополнялась, а холодные, неумолимые законы природы продолжали действовать. Тихо, незаметно и, что не менее важно, без всякой ксенофобии.