Утро в безопасности

Прошло две недели. Костя съехал от родителей, Влад не торопился к нему присоединяться. Он неуверенно сидел в своей комнате, рассматривая скромные вещи, которые лежали в спортивной сумке. В памяти снова и снова всплывал разговор с Костей: его резкие слова о матери, предложение переехать. В голову лезли сомнения: правильно ли так поступать? Жить вместе со спокойным и серьёзным Костей казалось привлекательным, но было страшно, что мама воспримет это как предательство. Возможно это и было предательство? После того случая стало только хуже. Эти вопросы, сомнения, мысль, что всё могло быть иначе. Он впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему несчастным. Если раньше всё казалось правильным, сейчас он чувствовал себя пленником и жертвой. Это было тяжело и больно. Мама вернулась с работы к семи, и, как обычно, распахнула дверь комнаты. — Что рассеялся, лодырь? Дел нет? Прошлую сессию закрыл с тройками, а теперь новая на носу. Влад вздрогнул, в животе всё сжалось от чувства вины. Мать ушла на кухню. Вернулась через несколько минут, держа в руках сковородку. — Ты́ мыл? — спросила она строго. Влад вздрогнул всем телом. — Да... я! — ответил он очень быстро. — Как ты это объяснишь? Она подошла очень близко, приставила сковородку к лицу Влада так, что ему пришлось отклониться. На чёрной тефлоновой поверхности виднелось несколько блестящих царапин. Влад сжался. — Я... я не заметил... Наверное, в раковине с ножами лежала,— растерянно прошептал он. — Ага, конечно. Сама взяла и об нож поцарапалась. А ну марш в тридцать шестую! Во рту у Влада пересохло. В тридцать шестой жил Степан Николаевич, мужчина средних лет, приятель матери. Если он не был в отъезде, мать просила именно его выпороть непутёвого сына. Влад тяжело сглотнул. Он прекрасно помнил боль от ремня и руки Степана Николаевича на своем теле. Но ему было страшно сопротивляться. — Хорошо, — ответил он сипло, когда мать подтолкнула его в сторону двери. Прежде чем она захлопнулась, он услышал разговор по телефону. — Степан Николаевич, сейчас к вам мой оболтус придёт. Да, да. Мать работает, а он вещи портит! Построже с ним. Влад мрачно зашагал к лестнице. Ноги дрожали. Он прекрасно понимал, что ждало его там. Поднимаясь по ступеням, Влад уже представлял боль, которую придется испытать. Поднявшись на нужный этаж, он постоял немного в нерешительности перед дверью с номером "36" , и нажал на звонок. Дверь перед ним распахнулась сразу, ведь хозяин уже ждал. Сильная рука высунулась из квартиры, схватила Влада за ухо и затянула внутрь, в тесную прокуренную прихожую. Влад судорожно всхлипнул. Он даже не успел толком оглядеться, как его потащили вглубь квартиры. Степан Николаевич резко толкнул его на диван, и, не дав времени прийти в себя, прижал к спинке, давя большой ладонью на поясницу. — Мать твоя — святая женщина! Воспитывает тебя, придурка, одна, на хрупких плечах... А ты! Тварь! Ублюдок неблагодарный! Влад зажмурился, его тело напряглось в ожидании удара. — Я... я не хотел! Он чувствовал, как его рубашка намокает от пота под ладонью Степана Николаевича. Тот не слушал оправдания, совершенно не заботясь о причине готовящегося наказания. — Тебя драть нужно чаще, чтоб жопа не заживала! Рука уверенно стянула с Влада спортивные штаны вместе с трусами. На нежную, давно не поротую кожу, обрушился первый шлепок. Влад болезненно вздрогнул. — Нет! Пожа... пожалуйста! — его голос звенел от боли и унижения. Он беспомощно дёргал ногами, но не мог вывернуться, крепкая рука удерживала его на месте. Шлепки сыпались один за другим, кожа на заднице уже горела. Этот этап Степан Николаевич называл разогревом, настоящая порка была только впереди. Но рука у него была тяжёлой, шлёпал он очень больно. Влад тихо всхлипывал, уже не пытался сопротивляться, просто лежал, сжимаясь от каждого нового удара. Шлепки звучали звонко, заполняя комнату. Степан Николаевич отпустил его. Направился к шкафу. — Сейчас всыплю тебе десятков пять горячих, — с явным злорадством произнёс он, доставая несколько ремней: тяжёлый армейский, дешёвый лёгкий и тонкий, жёсткий. Влад замер, в глазах был ужас, он попытался вжаться в спинку дивана. — Нет! Пожалуйста... — голос сорвался на визг. — А ну стоять! Степан Николаевич взял Влада за волосы, перекинул через подлокотник, начал стегать по попе дешёвым ремнём, самым мягким. — Больно! Больно!.. — рыдал Влад. Он дёргал ногами, в тщетной попытке защититься. Ремень снова и снова хлестал его по заднице, чередуя стороны. — И должно быть больно! Чтоб знал, как себя вести, неблагодарный щенок! Счёт ударов никто не вёл. Лёгкий ремень полетел на пол, очередь была за армейским. Влад всхлипывал, кожа на заднице пылала. Он выгибался, корчился. Ремень со свистом рассекал воздух, звонко ударяя по располосованной попе, а от боли всё плыло перед глазами. Он чувствовал себя безумно жалким. Армейский ремень заставлял выть. Влад кричал, сжимая в кулаки обивку дивана. Он не понимал, когда это прекратится, сколько ещё ударов ему придется получить... И вот теперь и армейский ремень полетел на пол. Степан Николаевич взял тонкий, самый коварный, способный рассечь кожу до крови. — Хочу, чтобы ты подольше запомнил, как мать не слушаться! Влад замер, дыхание стало прерывистым — этот ремень он помнил. — Нет!.. — прохрипел он, пытаясь вырваться, но Степан Николаевич схватил его за ногу и резко потянул назад. Первый удар тонкого ремня пронзил кожу как раскалённый металлический прут. Влад завизжал. Слёзы хлынули градом: боль была невыносимой. Степан Николаевич сделал паузу. — Будешь мать слушаться? — строго спросил он. — Да! Да! — в иступлении закричал Влад. Как будто этого было мало, Степан Николаевич ответил: — Вот-вот, Владик. Это для твоего же блага. Лет через десять вспоминать и благодарить меня будешь за науку. И он нанес несколько быстрых ударов по верху бёдер. Влад снова закричал, пытаясь увернуться. Но руки Степана Николаевича были сильные, и бёдра уже пылали. — Нет! Прекратите… я… больше никогда… — хныкал Влад, чувствуя, как кожу обжигает. — Эх, Влад, не хватает тебе смирения... Порка должна быть регулярной, а не как у тебя... Был бы ты моим сыном, порол бы тебя каждые выходные. Может, вышло бы из тебя что. Своих детей у Степана Николаевича не было, как и жены, и постоянной работы. У него была маленькая однушка, доставшаяся от матери, одышка, лысина и разочарование в жизни. Влад судорожно дышал, слёзы мешали видеть. Он лежал неподвижно, пытаясь не шевелиться, чтобы не усугубить и без того сильную боль на заднице и бёдрах. Но в голове у него крутилась фраза «каждые выходные...» — Всё, надоел, вон отсюда, — бросил как будто в миг уставший Степан Николаевич, рухнул в кресло. Влад бросился к двери, на ходу поправляя штаны. Лишь на лестнице он замер, погладил истерзанный зад. "У него же даже высшего образования нет", — с тоской подумал Влад, оглядываясь на дверь. И эта простая мысль вдруг заменила вину и жалость к себе на ненависть и решимость. Он осторожно вернулся в квартиру. Мать всегда игнорировала его после наказания, сейчас это было на руку. Быстро покидал оставшиеся вещи в сумку, зарядки, ноутбук, документы, заначку на первое время и учебники, закрыл сумку, скользнул к двери. — Уезжаю! — крикнул он сквозь стиснутые зубы, не оборачиваясь. Голос дрожал от боли и гнева: — Я больше не твой щенок! Выскользнул в парадную и хлопнул дверью.