Доверие

Весь день я провёл в сомнениях. Мы с Чон давно вместе — настолько, что казалось, все барьеры между нами растворились. Я знал её тайну: она русалка, существо из другого мира, проплывшее сквозь холодные воды, чтобы найти меня. А она знала мой секрет. И всё же… Червячок сомнения вился где-то глубоко, неуместный и упорный. За всё это время она ни разу не показала себя настоящую. Не потому, что скрывала. Нет. Я видел её — в обрывках воспоминаний, где мы жили в Италии, в прошлой жизни, под другим небом. Но видеть и чувствовать — не одно и то же. Я хочу увидеть её сейчас. Пальцами коснуться гладких серебристых чешуек, ощутить, как они холодны и живы под рукой. Вглядеться в кофейные омуты её глаз — тёплые, манящие, такие земные и не совсем. Познать её такой, какой она создана быть. Но Чон не хочет. Или, может, боится. Она ни разу не предложила, но и я не спрашивал. Может, она просто стесняется? Может, пришло время мне сделать шаг? Я вздохнул. Потребность в её присутствии уже давно въелась в меня, словно дыхание, без которого не выжить. Сегодня как раз был тот день, когда ей нужно вернуться в воду. Когда русалка живёт на суше слишком долго, её сердце начинает каменеть — останавливается, застывает в груди, словно время перестаёт течь. Оно бьётся только пока рядом любовь. Пока она любит — и любима. Но даже любви иногда нужно подспорье. Ей требовалась вода — не как побег, а как дыхание. Как напоминание, что она из другого мира. Я выгнал Намду и Тео, чтобы не мешали. Пусть она будет сама с собой. Сам решил уйти прогуляться — дать ей пространство. Хотя где-то внутри всё равно болело: её недоверие резало тихо, но глубоко. «Пусть, — подумал я. — Пусть у неё будет выбор». Я закрыл за собой дверь, спустился на парковку — и вдруг вспомнил, что забыл телефон. Чертыхнувшись, повернул обратно. Дверь поддалась под рукой, и в ту же секунду я услышал — всплеск воды. Тихий, как выдох. Живой. Я застыл. Сердце пропустило удар, будто само не решилось мешать происходящему. Вода мерцала в полумраке ванной, отражая мягкий свет лампы, словно сотни крошечных лун танцевали на её поверхности. И среди них — она. Чон сидела в глубине, погружённая по грудь. Волосы, тёмные и тяжёлые от воды, спадали по плечам, струились по коже, как жидкий шёлк. На секунду мне показалось, что она просто купается. Но потом я увидел — серебряные отблески под поверхностью, лёгкое, не-человеческое движение. Хвост. Он был не таким, как в сказках — не из пластика и блёсток, а живым, как дыхание моря. Чешуйки переливались всеми оттенками света: от ледяного аквамарина до нежного розового, будто закат тонул в глубине. Она повернулась. Глаза — глубокие, кофейные, с золотыми искорками — встретились с моими. Не испуганные, нет. Скорее… осторожные. Как будто она ждала чего-то, чего боялась услышать. — Ты… не должен был возвращаться, — прошептала она, и её голос дрожал, будто сама вода отзвучала в нём тихим эхом. — Я забыл телефон, — выдохнул я, чувствуя, как глупо звучат слова, когда перед тобой чудо. Между нами повисла тишина. Она не шевелилась, лишь дыхание поднимало грудь. По лицу пробежала тень — неуверенность, страх, будто она вот-вот закроется, снова спрячется за человеческим обликом. И вдруг — не словами, не звуком — я услышал её мысль. Тихий шепот в своей голове, хрупкий, как стекло: «Тебе… неприятно?» Я замер. Она опустила взгляд, ресницы дрожали. Хвост чуть дрогнул, будто собирался исчезнуть в глубине. — Нет, — сказал я, глотая ком в горле. — Нет, Чон. Это… прекрасно. Она медленно подняла глаза, и в них блеснуло облегчение. Но вместе с ним — слеза. Не солёная, не морская — настоящая. — Это больно? — спросил я. Она покачала головой. — Нет. Просто страшно быть собой рядом с тем, кого любишь. — А мне страшно потерять тебя, если ты перестанешь, — ответил я тихо. Я подошёл ближе, опустился на колени, чувствуя, как влажный воздух касался кожи. Протянул руку. — Можно? Она кивнула, почти не дыша. Пальцы коснулись её хвоста. Он был прохладным и живым. Чешуйки дрожали, как дыхание — отзывчиво, с каким-то трепетом. По телу пробежала дрожь — не от холода, а от нежности, слишком сильной, чтобы вынести. И снова — её голос в моей голове, едва слышный, будто мысль касалась моей души кончиками пальцев: «Не отворачивайся…» — Никогда, — прошептал я. «Ты… останешься?» — её голос прозвучал в моей голове тихо, почти робко. Она могла скрыть чувства, когда говорила вслух, но мысли выдавали всё. В них слышался страх, неуверенность, надежда, будто каждый её вздох спрашивал разрешения просто быть. «Это нормально? Я ведь… другая…» Эти слова эхом прокатились в сознании, пока я сидел у края бассейна, мягко гладя ладонью её хвост. Чешуйки под пальцами дрожали, как дыхание, будто и они чувствовали каждое слово. — Джун-дже? — позвала она вслух, едва слышно. Я улыбнулся, убрал руку и выпрямился, глядя ей в глаза. В них отражался свет воды, дрожащий, живой, как сама она. — Тогда я пойду переоденусь, — сказал я. Она кивнула осторожно, будто боялась нарушить тонкую тишину. «Хорошо…» — прошелестело в моей голове, как ветер сквозь волны. Когда я вернулся, вода тихо звала к себе. Я спустился по ступенькам и остановился, стоя по грудь в прохладной глубине. Она была рядом. Её тело, покрытое до груди серебристыми чешуйками, переливалось мягким светом, словно сама ночь решила поселиться на её коже. Я не удержался. Когда она всплыла, вдохнув воздух, я шагнул ближе и заключил её в объятия. Руки скользнули по спине вниз, по прохладной гладкости хвоста, и притянули её ближе. Она молчала, лишь смотрела — так, будто искала ответ в моих глазах. — Я люблю тебя, — выдохнул я, губы почти касались её виска. Поцеловал — осторожно, но с той силой, что копилась во мне целую вечность. Потом, отпуская её губы, я прошептал, скользнув по ушку дыханием: — Люблю. Всегда любил. И в прошлой жизни, и в этой. Твоё сердце ведь знает — без моей любви оно бы остановилось. Помнишь? Я говорил тебе: моя любовь длиннее моей жизни. Она всхлипнула, и по щеке скатилась слеза. Светлая, как рассвет над морем. Она упала в воду и, коснувшись дна, превратилась в жемчужину.