Издалека

Что мы скажем друг другу ртами, полными сажи?

      Вот он — красивый, обнаженный, потный весь, открытый и изящный какой-то, тянет руки свои, опору ищущие, к изголовью кровати, чтобы за нее хотя бы схватиться, потому что прикасаться запретили, словно этот намек на спасательный круг ему поможет выжить в этом водовороте чувств, страсти, понимания и любви почти безоговорочной, что явно не была заслужена. Вот он — носок тянет, бессознательно подгибая пальцы от наслаждения, но почти затравленные постоянной физической нагрузкой сверх нужного мышцы сводятся, намекая на возможность схватить судорогу. Витаминов бы каких, что ли, попить ему, между делом думает Антон, возвращая вынырнувшего Арса вновь в водоворот, захватывая пальцами лодыжку и поднимаясь вверх по ноге, настойчиво массируя икру в давно изученном месте, попутно лаская своим теплым широким языком сосок, сразу же обдавая его прохладным воздухом. Вот тут Арсения надо придержать, иначе он рискует соорудить из себя же колесо с его-то пластичностью. Разве что поясница, теперь растянутая и болезненно ноющая, может помешать. Антон прижимает его к кровати, держа за бедра, чтобы не рыпался, навряд ли тот отслеживает свое тело прямо сейчас.       Наблюдать за Арсением, необязательно во время секса, было когда-то чуть ли не любимым занятием Антона — вон можно миллион его щенячьих взглядов найти, открыв какой-нибудь тикток или пинтерест. И правда все как на ладони. Антон все же поднимает взгляд к лицу Арса, пока руки оглаживают его бока, дразнят почесыванием низ живота и спускаются вниз, большим пальцем касаясь головки, но больше этого стимуляции не даря. А на лице вполне привычная картина — трогательно сведенные к переносице брови, округлившийся контур губ после только что звучавшего стона, но Арсений быстро прячет следы преступления, прикусывая губу и вытягивая шею и будто собирая тело наверх к рукам, но Антон держит на месте. Куда собрался?       — Смотреть на тебя не могу, — Арсений не понимает, да и не хочет, сути слов, произнесенных Антоном, но все равно готовится переспросить вот-вот, сейчас, только воздуха в легкие наберет. Не успевает. Антон одновременно со всего тела убирает руки, тут же в голове рождается новое возмущение, однако руки возвращаются на талию, и Арсений утыкается носом в подушку, оказавшись на животе, пока шершавые губы Антона опускаются между лопаток, целуя долго и спускаясь по позвоночнику ниже. Антон, в противовес своей нежной ласке, не врет, он правда не может смотреть на Арса прямо сейчас, чувствует, что сердце израненное не выдержит и снова за все-все грехи простит, стоит только заглянуть в затянутую поволокой возбуждения синеву глаз уязвимых, когда их обладатель бессовестно гонится за оргазмом, пытаясь помочь себе всем телом, как вот сейчас, например, приподнимает ягодице выше, иначе же Антон, конечно, не поймет, что делать. Антон хмыкает, когда Арсений лепечет что-то в наволочку подушки исступленно, наверняка пытаясь ее прикусить, чтобы заглушить себя же, Антону кажется, что Арс просит о чем-то. Руки обхватывают поперек пояса, приподнимают на секунду и ставят Арсения на колени, он не хочет отрывать лицо от подушки, только поворачивает голову, чтобы не задохнуться. Антон не против, вон освободившейся рукой скользит по спине и накрывает шею сзади, надавливая, чтобы Арс не рыпался и не поднимал ничего, кроме задницы. Затейпированное колено ноет, но Арсений не обращает внимания, чуть разводя ноги, просит невербально уже, но подбирается, чувствуя, как длинные, теплые и уже влажные пальцы гладят между ягодиц, приминаются и без лишнего сопротивления погружаются внутрь. Арсений сжимает зубами подушку, когда слышит над ухом вполне четкое: «Я хочу тебя слышать». И отпускает ткань, позволяя стону практически на одной ноте выйти из горла, когда Антон находит простату. Они возятся уже так долго, что имей Арсений сейчас силы возмущаться и недовольничать, уже бы это сделал. Возбуждение давно скоплено в животе, член болезненно стоит, не получая никакого внимания, поэтому Арс ведет бедрами чуть вниз, стараясь достать хоть до какой-нибудь жалкой стимуляции, хотя бы до простыни или подушки, или что у него там под бедрами. Антон снова вздергивает его наверх, царапая кожу ягодиц короткими ногтями и спускаясь к бедру до колена.       Антон знает, видит, в конце концов, чувствует и безошибочно определяет, когда Арсений уже на грани, когда не врет, строя из себя самую послушную святошу со своим: «Я скоро, Антон», и сейчас, хоть Арсений только хрипло стонет где-то снизу, а не просит или нервно язвит, именно тот момент. Но Антон не готов его отпустить прямо сейчас, он не спешит, планомерно и медленно подводит к краю, не позволяя спрыгнуть, без зазрения совести касаясь тела Арсения, целуя в спину и проводя языком по линии позвоночника, в конце прикусив плечо. Синяка не останется. Доводит до беспамятства. Чтобы забыл и его — Антоново — имя, и свое, и того третьего.       Так, — думает Антон, прикладывая пальцы ко рту Арсения, — взрослые люди себя так не ведут. Взрослые люди разговаривают словами через рот. Сам же учил. Дрессировал почти, когда кнопочный нос вздергивался вверх, демонстрируя крайнюю степень возмущения, когда дверьми перед его лицом хлопали, когда на очередное: «А теперь обсудим», голубые глаза закатывались. И получилось же! Арсений все чаще приходил и выкладывал как на духу, что его понервировало или потревожило, что не устроило, даже рассказывал о своих чувствах честно. Арсений догадливо размыкает губы и посасывает пальцы. Антона ведет новой волной, держать себя в руках становится сложнее. Взрослые люди себя так не ведут, когда появляется проблема, они собираются на кухне для очередного обсуждения, но не переводят его в секс, когда Арсений настойчиво лезет целоваться и пробирается под пояс домашних штанов. Хоть кто-то же из них должен быть ответственным и взрослым. Сегодня не вышло ни у одного.       Пальцы выскальзывают изо рта, снова надавливают на шею, чтобы голову опустил и не вертел ей, а потом бегут по спине, оглаживают поясницу и хватаются за тазовые косточки, вздергивая пытавшегося уплыть куда угодно, но не в руки Антону, Арсения. Антон сгибается и мажет губами по спине, не целует особо, просто мокро скользит, иногда языком задевая позвонки и кусает за загривок. Гораздо ощутимее, чем за плечо. Слышит возмущенное пыхтение и жалобный скулеж снизу. В наказание звонко шлепает по ягодице, оставляет руку на теплой коже, разводит ягодицы уже двумя руками и проникает плавно внутрь       — Хороший мой, — проговаривает Антон куда-то в воздух и останавливается, не погрузившись до конца. Как бы он ни злился, как бы ни был расстроен, как бы ни хотел дополнить картину беспорядочных засосов новыми, Антон замирает, позволяя Арсению привыкнуть — пальцев не всегда достаточно — и ожидая какой-то отмашки-разрешения двигаться. Арс подается назад с тонким стоном и вновь хватается за перекладины спинки кровати.       — Этот «С» — Шульгин? Или Слава, может? А, Арсений? — Арсений только сильнее сжимает металл в руках, изо всех сил стараясь сдержать стон, прикусив собственную губу. Он цепляется за знакомую фамилию, пытается понять, чего от него хочет Антон, что спрашивает, но выходит из ряда вон плохо. Шастун ускоряется, начинает выдерживать известный и понятный только ему темп — как бы Арс не пытался подстроиться — безрезультатно. Не выходит. Зато Антон выходит из него, но всего на пару секунд, чтобы хватило получить раздосадованное хныканье, и вновь медленно подается бедрами вперед, заставляя Арсения сжиматься и запрокинуть голову, пытаясь схватить хотя бы частичку воздуха, разменяв его сразу же на стон, как только Антон касается простаты и ритмично стимулирует ее. Арсений хнычет, хаотично двигая бедрами, понимает — ему осталось недолго, тянет руку к собственному члену, но недовольное: «Не балуйся» сверху отрезвляет быстрее, заставляя задышать заполошно и в очередной раз задрожать коленки, когда руку прижимают к мокрой пояснице.       Арсению катастрофически не нравится такое положение, не сегодня, поясница ноет, и он трепыхается, пытается освободиться, на несколько мгновений возвращаясь в реальность, заливаясь дополнительным слоем краски от признания самому себе — ему нравится, что Антон не отпускает, нравится прямо сейчас быть подавленным, накатившая новая волна возбуждения совершенно не помогает дрожащим коленям успокоиться. Жилистая рука снова хватается за изголовье кровати, цепляясь не с первого раза, чтобы хоть как-то удержать равновесие и баланс. Антон хмыкает, наклоняется, чтобы укусить и сразу же зализать кожу на лопатке и толкается в Арсения с новой схемой ритма, все активнее набирая темп и не давая возможности перевести дыхание, только напевно стонать на одной ноте.       Антону правда-правда хочется выместить всю обиду, злость и разочарование, дать понять, что сил его больше не хватает: он не может смотреть на это красивое лицо с одним недостатком — лживым ртом; не может прощать постоянно или делать вид, что слепой; не может признаться себе, что в последнее время им друг в друге нравится только секс и совсем иногда объятия на кухне по утрам, обычно как раз после секса, когда Арсению становится как-то грустно и плохо, правда не может…       — Я больше не могу, Антон, — почти разборчиво шепчет Арсений, в очередной раз пытаясь освободиться. Антон, он же — персональный знаток Арсения, видит, что Арс действительно уже больше мучается, чем наслаждается, наверняка, пару раз стоит провести по члену рукой, и оргазм накроет с головой. А потом, Антон уверен, Арсений сходит в душ, потопчется, уже одетый, у порога некогда их спальни, бросит: «Ну… пока?» И уйдет к Сереже или в отель, или к Шульгину, или… куда он там еще может уйти до следующего прилива желания? Они даже не расставались. Просто Арсово «Хочу подышать воздухом, погулять» стало все чаще звучать в стенах квартиры, а его отсутствие становилось все дольше.       — Без рук, — оповещает Антон и отпускает, наконец, руку, отвешивая звонкий и, судя по наливающемся следу, болезненный шлепок. Арсений вскрикивает, скорее испугавшись, чем реально от боли, совсем тонко. А Антону услада для ушей. Он шлепает еще раз. И не останавливается, пока кожа под пальцами заметно не краснеет, а Арсений уже не подвиливает и не поддается, а замирает в предоргазменном напряжении. Антон поднимает Арса и прижимает спиной к своему торсу, насаживает глубже на себя и кончает вслед за Арсением, заваливая их обоих вперед и укрывая спину Арсения собой.       — Поцелуй меня, — тихо, но капризно просит Арс, когда Антон аккуратно выходит из него и оказывается на кровати сбоку.       — Не хочу.       Антон промаргивается, перед ним появляется картинка закатывающего глаза Попова, он почти физически ощущает поведение Арсения, после глаз он обязательно цыкнет, может, ткнет пальцем в бок, если соберет свои силы, но тот подозрительно тих. Антон приоткрывает глаз, щурится: Арсений остался на боку лицом к Антону, приподнимая ноги и обхватывая пальцами колени, наблюдает за Шастуном, а потом с рваным выдохом лезет тому под руку и укладывается на плечо, не капризничая больше, только тихо спрашивает "Почему?"       Антон не знает до конца правильный ответ на этот вопрос, поэтому молчит, но руку не убирает, даже чуть приобнимает, гуляя пальцами по боку и бедру Арса, пока он пару раз дергается от щекотки. Антон думает, что бы ответить. и прикрывает глаза, оставив руку на ягодице Арсения. Вроде хорошо и приятно, а вроде горько.       Первые мгновения Антон промаргивается, отмечает вставшее солнце, думает, сколько он проспал, Арсений, только что льнувший к его рукам, тоже тут, уже уснувший. Только он одет уже в футболку и лежит на соседней подушке. Шастун встряхивает головой, трет ладонями лицо и выдыхает, осознавая, что картинки в его памяти — сон. Снова сон. Снится Антону с завидной регулярностью, будто Антон может забыть тот вечер с музыкой разбивающегося сердца под аккомпанемент Арсеньевских стонов, иногда меняются какие-то картинки, в этот раз, например, была затейпированная коленка Арса.       Антон не замечает свои убегающие мысли и вновь приходит в себя, когда чувствует, что Арсений во сне находит его руку и ложится на нее, расслабленный весь, носом своим вздернутым утыкается в теплую шею, вздыхает чему-то своему во сне, не бежит никуда сегодня, потому что после марафона больно, поясница ноет который день, колено вообще чудом живое, отдыхает наконец-то. Антон выворачивает руку и убирает прядь упавшей челки с лица Арсения, чтобы не щекоталась и не мешала, проводит пальцем, едва касаясь, по чужой брови и застывает так на несколько мгновений. Антон ждет, когда дыхание у Арса станет глубже, когда выровняется, и тот перестанет вздыхать, перекладывает чужую голову снова на подушку, аккуратно, бережно, не дай боже разбудить. По пальцам рук можно пересчитать утра, когда Шастун просыпался в постели не один, потому что вечно ужаленный продуктивностью и активностью Арсений просыпался намного раньше и успевал за утро не только выпить кофе, по мнению Антона, отвратительный, а побегать, на голове постоять и растяжку сделать в гостиной. Иногда, чего тут греха таить, и на члене посидеть. Еще неизвестно, где он был активнее. Но обязательно после душа, потому что, ну, «Фу, Антон! Я же потный и вонючий, подожди десять минут.» Антон выучил, что любое временное измерение Арсения стоит умножать в два-три раза.       Интересно, а он только с ним такая неженка, все-таки позволял другому больше вольности? Антон где-то глубоко внутри уверен, что нет. Скорее всего, Арсений мог себе позволить вылить не на Антона всю свою сучесть и брезгливость, потому что тут — дома — Антон быстро пресекал капризность Арса, если только не наслаждался ею сам, подыгрывая. Антон трет переносицу, чтобы остановить поток мыслей, резко выдыхает и жмурит глаза. Сейчас же все хорошо, да, когда-то они споткнулись об измену, не то чтобы давно, но все же в прошлом. Однако мысль быстрее здравого смысла, и она беспокоит Антона. Он не знает, сможет ли простить Арсения когда-нибудь до конца, чтобы не мучиться, чтобы было прям наплевать на произошедшее, чтобы смотреть на Арса как раньше. И себя самого, если сегодня утро откровений. Они притерлись друг к другу небыстро, но прочно, обытовели, и в какой-то момент ссоры из-за невымытой чайной ложки стали звучать чаще, чем «я тебя люблю» и, казалось бы, вечного «мой хороший». Антон не заметил, как стал выпускать из виду Арсения, не замечать его новые привычки и фразы, а тот не заметил, как оказался в постели Шульгина. Саша был обходителен, дружелюбен, заботлив и слишком уж внимателен. Даже приходил какими-то жуткими микстурами отпаивать Арса, когда Антон был в Москве на очередных съемках или тусовках, а Арсений, пробежавшись по холоду после спектакля в футболке и подцепив какую-то бациллу, свалился на два дня с температурой. Антону писал, что устал и просто отсыпается, с дочерью гуляет, а Саше признался, что заболел. Правда выяснилась позднее.       У Арсения, изголодавшегося по ласке и новым ощущениям, пресловутых тревожных бабочек в животе, был легок на подъем. Нет, он не влюблялся в Сашу. Наглым образом питался им и его отношением, классно проводил время и спал, в какой-то момент не заметив, как начал рассказывать про ругани с Антоном, получая, конечно же, поддержку и сочувствие. Но не влюблялся.       Антону в какой-то вторниковый вечер просто попался на глаза загоревшийся экран брошенного на подлокотнике дивана Арсением телефона. Когда такое было? Романтичное сообщение о том, как некий «С» соскучился и целует его, жгло глаза и заставляло сжать кулаки.       Антон вообще не был уверен, что произошедшее — случайность. Когда Арс оставлял телефон без присмотра, не считая гримерок на концертах? Да и как мог, наверняка же предполагал, что это небезопасно, раз ему могут подобное отправить? Такой Арсений человек — совестливый, даже бравадный, но наделе нечестный и трусливый. Он не мог подойти к Антону, признаться в измене и инициировать тяжелый разговор самостоятельно, зато разыграть моноспектакль — запросто. В его духе.       Антон отбрасывает от себя воспоминания и уже осточертелые размышления, смотрит на голую стопу Арсения и хмурится: в носках же засыпал. Арсений был любителем «дыщащей ножки», но ноги предательски постоянно мерзли и приговаривались к согреванию ладонями Шастуна и носкам. Арсений иногда веселился, когда лез обниматься, и морозил Антона холодными пальцами, наслаждаясь возмущениями и бубнежом, поэтому Антон чуть ли не гольфы на него натягивал и обязательно на слабой резинке, чтобы не перетягивали. Антон умалчивает, что каждый раз сердце щемит, когда видит очаровательно собравшиеся гармошкой носки на этих невозможных лодыжках. Антон тянется, чтобы спрятать холодные пальцы под одеяло, но Арсений подгибает ноги и закутывается в одеяло как в кокон сам, потеряв под боком живую грелку.       Антон торопливо и тихо чешет из спальни, прихватывая на ходу со стула футболку. Лишь бы не разбудить.       Чай совершенно не дарит ни вкуса, ни чувства насыщения, готовить он не рискует, подобные подвиги бывают очень иногда. Но чаще, чем у Арсения. Тот привычно по утрам хлебает кофе и откусывает какой-нибудь огурец или яблоко и начинает заниматься своими делами, в течение дня прикусывая протеиновые батончики и не чувствуя голода, кажется, совсем. Антон тоскливо и несколько скучающе смотрит на сигареты и, кажется, впервые в жизни ловит себя на мысли, готов ли он выйти на балкон, чтобы покурить. Одеваться не хочется совсем, одежда — на данный момент трусы и футболка — кажутся Антону уже тяжелыми и неприятными наощупь, а что будет, если он натянет толстовку и штаны? Плед тоже не вариант — он покоится в их спальне, а Антон дает Арсению максимум времени, чтобы отоспался.       — Привет, — Арсений, почти проснувшийся и сейчас наблюдающий за мыслительным процессом, отражающимся на лице Антона, стоит перед ним, не подпирая привычно плечом косяк двери. Наверное, простреливает поясницу, надо бы растереть и оставить лежать Арса, пока мазь впитывается. Но уже встал и не дастся сто процентов. Антон чуть улыбается, осматривая Попова — тот явно прошел мимо зеркала, не заглядывая в него, потому что на голове волосы были в полном беспорядке, из одежды — тоже трусы и футболка, да и один носок. Арсений обнимает себя за локти и пристально наблюдает за развеселившимся Антоном.       — Доброе, — выдыхает Антон и снова спускается взглядом по фигуре Арсения к ногам — тот уже чуть переминается с ноги на ногу и в конце-концов ставит обнаженную ступню на носок, согревая хоть как-то, — мерзнешь же.       — Я проснулся, внезапно тихо, тебя нет и… — Арсений на мгновение отпускает собственные локти, рисуя в воздухе какой-то очевидный только ему символ, чешет кончик носа и сокрушенно опускает голову, — я испугался, — тихо сдается он своим мыслям. Чувствует напряжение и какой-то дискомфорт в обстановке.       — Да, Арс, сон неприятный приснился. Ушел, чтобы тебя не побеспокоить.       — Какой сон? — будто осевшим голосом спрашивает Арсений. не уверенный, что хочет знать ответ. Он чуть пятится назад, собирая лопаткой угол, когда Антон встает, Арсений наблюдает волчонком, ждет ответ. Только Антон молчит, автоматически скупывая чашу под водой и облокачивается руками на раковину.       — Ты знаешь, Арсений, — Антон разворачивается к Арсению, смотрит прямо в глаза, сложив руки на груди, которые тот, вовлеченно рассматривая пол, старательно прячет.       — Я понял.       Антон делает пару шагов в сторону двери и хватает готового рвануть с места Арсения за плечо, притягивает к себе, прижимая так крепко обеими уже руками, что Арсений и не думает рыпаться. Физически тепло и хорошо, знакомо. Антон опускает нос в лохматую макушку, пахнущую текстильным парфюмом, который Арсений гордо скупает и выставляет на комоде рядом с подвесками Шастуна, и сном.       — Мне больно, Арсений, — Антон достаточно редко употребляет в серьезных разговорах имя Арсения в полной версии, когда не злится или не пытается вдолбить тому что-то в упрямую голову. Сейчас уже второй раз. Арсения перетряхивает где-то внутри. Он напрягает слух, чтобы слушать тихие признания Антона дальше. — Ужасно, блять, больно. Я знаю, что мы уже все обсудили, что прошел не один месяц, но я не могу выкинуть из головы мысль о твоем постоянном вранье. — Арсений наклоняет голову и утыкается носом в яремную ямку, одной рукой захватив футболку на боку Антона в кулак. — Сначала я думал, что дело в измене, а потом понял, что меня больше расстраивает твое вранье. Ты же не одну неделю смотрел мне в глаза и врал-врал-врал о том, где находился и что делал. Почему ты не мог быть со мной честным? Я люблю тебя. От этого только тошно, — Антон с каждым своим предложением ускоряется, говорит быстрее и быстрее, ловит каждую мысль за хвост, иногда плотнее прижимает к себе Арсения, давая самому себе несколько секунд, чтобы выдохнуть, а Арсений стоит, замерев и приподняв напряженные плечи. Антон знает, что Арсения его слова ранят, он не говорил их специально, чтобы обидеть, просто он давно отмалчивается, и оказывается прав. Арсений раздраженно вытирает слезы ребром ладони, а Антон сразу же обхватывает его лицо двумя руками и всматривается в моментально покрасневшие глаза.       — Мне казалось, я правда простил тебя. Правда, Арс.       — Да неправда! — Арсению хочется, может, крикнуть свое возражение, но голосовые связки гнут свою линию и диктуют другие правила — будет жалкий сип. — Тебя бы тогда это не кошмарило снами. — Арсений обхватывает запястья Антона и чуть их сжимая, щекой ластясь к ладони. — Я не хочу быть твоим триггером, Антон. — Шелестит Арсений и целует прямо середину теплой, удерживающей ладони. Антон же думает, даже пугается, что сейчас Арсений порвет с ним. — Мне невероятно жаль, что я так проебался. Но пожалуйста, — Арс оставляет еще один поцелуй, прикрывая глаза. Он выглядит таким уютным и сломленным, что Антону даже не хочется подшучивать насчет нечищенных зубов, пародируя самого Арса. — Пожалуйста, Антон, слышишь? Пожалуйста, не бросай меня, — Антон морщится от формулировки Арсения. Боже милостивый, он даже не планирует и не рассматривает такое развитие дел! Он открывает рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что Антон просто не знает, как справляться, но Арсений это замечает, подается вперед и пресекает попытку даже не поцелуем, а просто касается чужих губ своими, — если есть еще запас сил для меня. Я очень и очень стараюсь сделать так, чтобы ты мне снова верил. И любил. — Арсений бодается носом в челюсть Антона и остается таким: с неудобно заломленной шеей, утыкающийся в теплую кожу Антона носом, все еще сжимающий в одной руке чужую футболку. — Как раньше.       Арсений делает несколько глубоких вдохов, ощущая запах Антона и ни капли не смущаясь своего наслаждения, будто дорвался. Он шевелится, убирает волосы за уши, думает, что было бы неплохо откусить себе руку, чтобы она не делала этого автоматически без надобности, выкручивается из рук Антона и оседает на стул, на котором сидел до этого Антон, заметно сутуля плечи и, видимо, пытаясь вернуться в реальность, напоминает Антону воробья.       Антон молчит совсем недолго и его передергивает от нахлынувшей атмосферы, хоть руки запускай в воздух и трогай, а молнии в нем будут бить не слабее дурацких мышеловок или шокеров. Молчание некомфортно и, кажется, позволяет им обоим уплыть в себя, поэтому Шастун его нарушает вопросом. — Будешь кофе?       — Чего? — Арсений снова поправляет волосы и понимает, что в задумчивости стянул пальцами холодной ноги носок со второй. Чуть-чуть растирает руки, покрываясь мурашками.       — Кофе, — повторяет Антон, возвращается вглубь кухни, по пути пустив ладонь в чуть вьющиеся волосы Арсения и почесав голову. — Или чай, если хочешь.       — Что ты делаешь? — Арсений искренне наслаждается прикосновением Антона и хватает его за запястье, когда тот отходит было к островку, притягивает к себе и обнимает уже сам. Арсений прячет взгляд, притягивает Антона ближе к себе и тычется лбом в живот Шастуна. Тот намек понимает и опускает одну руку на затылок, почесывает ногтями голову, линию роста волос, спускается к лопаткам и гладит по спине, оставляет руку приятным теплом лежать на пояснице.       — Люблю тебя. Ничего нового. — Антон проводит ногтями без нажима по спине Арсения вверх, а тот и не брыкается, хоть и против шерсти, хоть обычно и не любит. Напрягает руки, притягивая Антона ближе, плотнее к себе, словно пытается головой продавить живот Антона. Молчание снова окутывает кухню, такое липкое и малоприятное, но уже не такое враждебное, Антон машинально чешет и гладит спину Арсения, дышит ровно и глубоко, позволяет Арсению раствориться в себе.       — Я такой дурак, Антон. — Антон, в общем-то, согласен, правда дурак, сейчас даже нет желания вывесить отрезвляющий подзатыльник за самооскорбление, но Антон только вторую руку снова впутывает в волосы и сжимает у корней. Антон больше не может смотреть строго вперед, опускает глаза на темную вьющуюся макушку и снова вздыхает. Отстраняет от себя Арсения, когда понимает, что тот слишком затих и будто перестал дышать. Антон обхватывает своими ручищами прохладные щеки и всматривается в глаза. Так и знал — те наполнены слезами. — Ты даже не споришь. — будто жалуется Арсений Антону на него же. Арс сжимает нос, прикрывает глаза и пытается отстраниться, но Антон держит крепко, не позволяет голову даже на сантиметр отклонить. Говорит едва слышно: «Сейчас не убежишь» и проводит большими пальцами у внешних уголков глаз, собирая влагу.       — Не спорю, потому что правда дурак. Арс, будь ты хоть трижды бестолочью, я не перестану тебя любить. Но если любить тебя — значит страдать, притворяться слепым и прощать измены, то я не готов. — Арсений мотает головой яростно, по крайней мере мимически его рвение заметно, но теплые ладони не позволяют свернуть шею. — Тих-тих, я знаю, я тебя слышал, ты стараешься, да. — Антон снова прижимает Арсения к себе на пару минут, размышляет о чем-то, позволяет Арсению прочувствовать всю горечь разговора на языке и выплакать раскаяние. — Пойдем.       — Куда? — Арс бурчит прямо в футболку, захватывает рукой бедро Антона и чуть сжимает. Он не согласен сейчас двигаться. Антон сжимает слегка его пальцы и поднимает руку к себе, целует костяшки и делает шаг назад.       — Пойдем. Полежим. Я не выспался, а ты бежать сейчас не пойдешь. — Арсений открывает рот, чтобы возразить, чтобы отправить Антона отдыхать одного, чтобы, в конце концов, возмутиться, а то раскомандовался тут, но также быстро и закрывает, когда Антон продолжает с ним говорить. — Твоя пробежка превратится в селфхарм в твоем состоянии. Арс знает, что Антон прав, знает, что действительно будет бегать до отказывающих суставов и невозможности вздохнуть, специально будет играться со скоростью, чтобы побольнее, чтобы поневозможнее. Антон взял на контроль состояние Арсения не так давно — вместо извечных споров просто стал тихонько ухаживать: то батончик протеиновый подкинет, то воду в бутылке освежит, то хитростью оставит Арса в постели, когда по лицу видит, что тому больно. А в голове Арсения все логично и просто: не режется, значит, и не вредит себе, а это уже значит, что он в полном порядке и «чего ты вообще переживаешь, а?»       Антон цепляет мизинец Арса и подталкивает вперед, чтобы Арсений шел перед ним, чтобы даже не засматривался на углы, в которые может сбежать, чтобы… Антон почти врезается в столбом вставшего Арсения на входе в спальню. Он чуть похлопывает его по бедру, чтобы двигался, а Арсения заметно перетряхивает от некогда обычного и привычного жеста. Антон обходит его, садится на кровать и прищуривается, кладет даже ладони на собственные колени.       — Ну что ты там встал?       — Приятно было.       — Чего?       — Ну, рука твоя, — Арсений верит в свою способность уходить от любого вопроса. Верит и пользуется. Только он вот наверняка знает, что с Антоном это не сработает, если тот сам не захочет. Арсений поднимает взгляд, осматривает спальню и как-то машинально касается пальцами кожи, к которой Антон прикоснулся.       — Мне тебе маршрут к каждой точке прокладывать? — Арсений скривил губы, не удержав в себе усмешки, Антон выглядел и звучал дурашливо со своими закатанными глазами и преувеличенно громким цоканьем. — Хорошо, Арсений, иди вперед, пока не уткнешься коленями в меня.       Арсений идет, словно к словам Антона были прикреплены нитки, руководящие телом. Шел ровно до момента, пока действительно не уткнулся коленями в ноги Антона. Арсений набирает воздуха в легкие, когда руки касаются его коленок, щекоткой бегут вверх и останавливаются тяжелым, теплым прикосновением под ягодицами.       — Красивый такой, — Антон не двигался дальше, просто приблизил Арса, вынудив того сесть к себе на колени, схватил пальцами за бока и чуть сжал. Арсений не осмелился отвести взгляд.       — И твой.       Не надо было обладать недюжинной силой, чтобы упасть спиной на кровать и повалить Арсения на себя, а потом и на бок, перевернувшись с зажатыми между своих ногами Арсения. Антон почти готов поклясться, что ему не показалось недовольное фырканье снизу. Лицом к лицу, пытается выяснить, всматриваясь в эти невыносимые светлые глаза, насколько они не в порядке, пальцами бежит по рукам, шее и скулам, останавливается на волосах, поправляет прядь челки, чтобы в глаза не лезла. Чуть приближается, оставляет поцелуй на действительно будто откусанном кончике носа и спускается к губам, забирая себе вырвавшийся выдох. Арсений закидывает ногу на бедро Антона, сразу же ощущает ладонь на коже и жмется ближе.       — Дешево звучит, Арс. — Антон чуть хмыкает, но быстро заливается негромким смехом, ощущая ткнувший в бок палец. — Отдыхай. — Прижимает только ближе, ощущает дыхание на шее и сам расслабляется, прикрывая глаза. Арсения на самом деле уложить в постель довольно просто, еще проще помочь уснуть: пару минут поводить пальцами по спине, что-то побормотать, остановить руку на ноге и уже услышать размеренное дыхание. Антон не отступает от многолетней тактики и уже в тишину вновь сонного утра бросает и свое дешевое: "И мой."

Истину ты высыпи на чистые простыни.