madness healing

Приказ нового главнокомандующего не требует вопросов или осуждения. Кьераку Шунсуй смотрит на нее тем самым взглядом, который Унохана терпеть не могла: с мягкой строгостью и сожалением. С жалостью. — Первая Кенпачи. Кенпачи Ячиру. Она кивает и покидает территорию первого отряда. В последний раз. Не оборачивается, потому что здесь ее время уже окончено. Остались только мелкие дела, а после… После покой, и легкая улыбка трогает ее губы. Скорее всего, это ее последний день, и она ни в коем случае не откажет себе в удовольствии закончить его так, как считает нужным. Смертью. Она останавливается перед входом в гнездо личинок. Шальная мысль пронзает ее сознание, но она упрямо идет вперед. Унохана Рецу умирает в этот момент, чтобы спящая Ячиру Кенпачи открыла глаза в последний раз. А что подумает Ичиго? Куросаки или Шиба не имеет значения. Неважно. Само ее существо вдруг чувствует непреодолимый холод, тягучее чувство страха и скрытого удовольствия. Она облизывает губы, фантомные кровавые вспышки вкуса во рту напоминают ей о том, что Ичиго Шиба в действительности вернулся, и, возможно, ему стоит знать, что сегодня она умрет. Но он сам в свою первую жизнь не удосужился ее предупредить. Это месть? Возможно. Сладкая, отдающая металлическим вкусом, но самая настоящая детская месть. Оно того стоит? Нет, думается ей. Будет жаль, если Ичиго не появится на ее похоронах. С другой стороны, она тоже проигнорировала прощание с ним. Ячиру Кенпачи спускается ниже. Каждый уровень гнезда пропитан болью и, кажется, именно на этом этаже запечатан Айзен? Легкая улыбка трогает ее губы. Она бы не выдержала безучастно сидеть в таком месте. Лучше смерть. Еще один этаж пройден. А затем она останавливается. Гнездо личинок создано для сдерживания особо опасных шинигами, которые лишь своей реацу могли снести сообщество душ. Это место устроено так, чтобы чужеродная реацу не проникала и не просачивалась, так почему эта энергия чувствуется здесь так четко? Она прислушивается к своим ощущениям, пытается понять, и осознание выбивает из нее весь воздух. Он просто не мог, верно? Не мог так с ней поступить! Унохана срывается в шунпо, металлический запах в воздухе становится все сильнее, более осязаемым, проникает в ее сознание и на язык. Она видит воздух, окрашенный в красный, и ее собственная жажда гложет ее горло. Фантомный вкус крови становится уже реальным, она останавливается, не в силах понять. Зараки Кенпачи. Мертв. Она останавливается, не смея сделать еще хотя бы шаг на территорию этого побоища. Этой бойни. Ичиго возвышался в центре этого кошмара, и Ячиру во все глаза смотрит на то, как широкая, безумная улыбка крошит его маску спокойствия, крошит маску юношеской смущенности, оставляя после себя лишь выжженную землю и пустые, отдающие желтизной глаза. Безумство, с которым Ичиго взмахивает Зангетсу в попытке нанести последний удар, порождает в душе Ячиру такую нужду, что она не в силах справиться с ней. Все в ней буквально кричит, чтобы она вмешалась. Шаг в шунпо, и вот она уже под занесенным клинком. Всего на миг в глазах Ичиго мелькает узнавание, а затем и нечто, что Ячиру воспринимает как данность. Ее крик разрывает звенящую тишину и, кажется, рвет поволоку крови, что застилала все вокруг. Минадзуки выскальзывает из ее руки, со звоном падает на мощеный пол и издает собственный вопль отчаяния и страха. Ичиго подхватывает податливое тело Ячиру и прижимает к себе. Ей больно, глаза застилают непрошенные слезы, и ей так больно! Но взгляд Ичиго — холодный, совсем не тот, к которому она привыкла, а реацу вокруг него неспокойная, буйная, теперь ее присутствие ощущается не как подавляющая сила, а нечто, что может уничтожить все живое в одночасье. — Этого ты хотела? — шепот Ичиго звучит как приговор. Как набат, и она внутри него. Жмурится от невыносимого чувства неправильности, чувствуя, как кровь заливает пол под ней. — Ты действительно хотела умереть от этого слабака? И снова этот шепот, и Ячиру улыбается. В уголках ее губ выступает кровь, стекает по подбородку и капает на грудь, на шрам, а затем чужой язык обжигающими касаниями отмечает ее. Она падает во тьму, слыша то единственное, что ей позволено. — Ваша смерть должна принадлежать только мне, леди Унохана.

***

— На этот раз мне не дадут так просто покинуть Ад. Голос будто бы из-под толщи воды достигает ее слуха, и Унохана силится открыть глаза. Она чувствует его запах, его реацу, спокойную и отдающую теплом, чувствует его руку на своей руке, и первое желание: выдернуть, но она не может. В ней так мало сил, что она даже глаза не может открыть, не сразу понимая, что они завязаны. — Ч…что про…происходит? — спрашивает она, и каждое слово проходит сквозь хриплый кашель и невыносимую боль во всей левой части тела. — Ты умерла, — говорит Ичиго, и в голосе его нечто с нотками животной ярости и довольства. Почти урчание, как у хищника, что с упоением поглощает свою добычу. Ячиру вздрагивает, пытается сесть, но тело ее не слушается. Вскидывает руку, выдергивая ее из-под чужих прикосновений, чтобы после застыть. Горячий шепот обжигает ухо. — Я убил тебя, — шепчет Ичиго: — И того Кенпачи я тоже убил. И Унохана действительно испытывает страх. Страх и смирение, как было всегда, когда Ичиго находился рядом. Ты уже ничего не можешь сделать. Сказать. Твое тело способно только принять все, что ему уготовано. Смерть? Хорошо, если быстрая. Боль? Пожалуйста, будь это последнее, что она почувствует. Животное сплетение тел? Только с позволения… Но Ичиго смеется. Она не знает, как он выглядит, что творится в его глазах. Не знает, что он приготовил для нее. Ячиру Кенпачи и Унохана Рецу знала лишь одно: она с готовностью примет все. — Ты столько раз пускала мне кровь, заставляла испытывать боль, усталость, сожаление и жалость не только к тебе, но и к самому себе. Как думаешь, я действительно хотел убить тебя? — Ячиру не отвечает, но этого и не требуется. Ичиго, выждав мгновение, продолжает: — Нет. Мой ответ всегда будет «нет». А затем Ячиру чувствует пронзающую боль в ребрах и плече, когда Ичиго с силой надавливает, оказываясь так близко к ней, что она ощущает его дыхание на своих губах. — Так почему видеть то, как меркнет свет в твоих глазах, было столь сладостно? Она испытывает горечь от того, что не знает. Не знает, что сказать, что сделать. Власть Ичиго над ней распространяется на все, и она нестерпимо хочет сказать хоть что-то, но не находит в себе сил даже на то, чтобы просто открыть рот. Только тяжелый, сдавленный вдох, когда хочется кричать от боли и от того, что Ичиго спас ее. Власть. Власть. Власть. И она не в ее руках. Ячиру же уже все решила, так почему она все еще здесь? Вместе с Ичиго. Она видит только тьму, но ощущает намного больше. Боль, сдавливающая все ее тело, медленно пропадает, а затем и чужое прикосновение не терзает, а лечит, отзывается в ней волнами тепла. Ичиго ведь тоже не должен находиться здесь, ведь так? Но он переродился, не смотря на смерть и Ад. И она тоже здесь, не умерла, как сама того решила. Пытка? Возможно. — Ответь мне, Ячиру, — Унохана чувствует, как Ичиго садится рядом, кровать под ним проминается, и ей хочется сбежать или же остаться: — Ответь, почему только ты можешь свести меня с ума? — У меня тоже есть вопросы, — шепчет она, поворачивая голову в сторону голоса: — Почему ты, поклявшийся не стать тем, кто приносит боль и разрушения, не сдержал обещание? Повисшая тишина — глоток свежего воздуха. Унохана склоняет голову, прислушиваясь к каждому шороху. Но Ичиго непоколебим. Он, кажется, застыл, и ни единая мышца в его теле не двигается в этот момент. Затем она чувствует осторожные прикосновения к своему лицу, а после — яркий свет, ослепивший ее на несколько мгновений. — Ты… — выдыхает она, когда открывает глаза и видит. Ичиго Шиба и Ичиго Куросаки смотрит на нее с болью во взгляде. Со смирением. С тоской. И снова с болью. Она прикусывает губы, отводя взгляд. Она не хочет видеть этих эмоций в глазах того, кого она… Она «что»? Невысказанный вопрос осязаемо повисает в воздухе. — Ячиру. — Не зови меня так, — отзывается Ячиру. — Почему? — Потому что я не «она». — Но я тоже не Шиба. Теперь. В этой жизни, — Ичиго хмурится всего на секунду: — Отчасти. Боль окончательно пропала, оставив после себя лишь горькое послевкусие. Ячиру смотрит на Ичиго долго, пронзительно, чтобы затем отвести взгляд. — Посмотри на меня, — просит Ичиго, и голос его необычайно мягок, совсем не тот, что был пару мгновений назад: — Ячиру, прошу. — Я не «она», — повторяет Унохана, впрочем, их взгляды в ту же секунду пересекаются. Она видит, как боль в чужих глазах растекается волнами, бушующие, они затапливают ее сознание. — Прекрати. Я должна была сделать это, ты знаешь… Она запинается. Слова застревают в горле, когда она понимает: жив ли Зараки? Пробует сжать пальцы, разжать. Затем осознание: ей все равно. Мальчик, сумевший ранить ее, уже давно вырос в нечто совершенно другого уровня. Сильнее. Выше. И ее единственный долг заключался лишь в том, чтобы отпереть замки, которые она сама и навесила на него. Ичиго справился сам. Смерть — своего рода освобождение. И она, честно, не знает, что ей делать дальше. Скорее всего, титул Кенпачи снова вернется к ней: Ичиго откажется от этого прозвища не раздумывая. А что потом? — Он жив, — со спокойным цинизмом говорит Ичиго, и ее опасения рушатся: — Возможно, стал сильнее, но все так же слаб. — Спасибо. Благодарность срывается с ее губ как нечто разумеющееся, но реакция Ичиго — не та, что она ждет. А чего она ждет? Доброй улыбки? В былые времена Ичиго Шиба бы может и улыбнулся, прочитал бы несколько лекций о том, как несуразно испытывать свое тело на прочность. Но сейчас? Ичиго Куросаки со злостью толкает ее на кровать, сжимает запястья по обе стороны от ее головы. И снова боль, теперь, не от ранений, от касаний, которые оставят синяки на ее коже. Ячиру слабо выдыхает, смотрит прямо перед собой и проваливается в омут карих глаз, в которых так много всего и ничего одновременно. — Ты, правда, думала, что я позволю тебе умереть от рук подобного ничтожества? — шепчет он в ее раскрытые губы: — Правда, думаешь, что поступила верно, не сказав мне об этом? — Я не была обязана тебе, — выплевывает Унохана со злостью: — Это был мой выбор. Ичиго с непреодолимой яростью смотрит прямо на нее, а после Ячиру чувствует чужие губы на своих. Поцелуй грубый, с остервенелым желанием обладать и обещанием, которое теперь Ичиго точно сдержит. Не мог уже иначе. Ее руки обнимают его за шею, притягивают ближе, тонкие пальцы путаются в отросших волосах, перебирают пальцами спутанные пряди, и только сейчас она отчетливо понимает: Ичиго страдал. Страдал также как и она. Извинения почти срываются с ее губ, но Ичиго снова целует, и теперь это нечто медленное и тягучее, почти нежное, но она слишком боится этого слова, чтобы просто так использовать его по отношению к этому человеку. Наслаждается близостью с молчаливым принятием и ожиданием. — Прости, — и это не ее голосом произнесено это слово: — Прости меня. Ичиго смотрит теперь иначе. С пониманием, виной. Она склоняет голову, смотрит долго, а затем легкая, почти незаметная улыбка трогает ее губы. — Прости меня, — снова произносит Ичиго, и Ячиру прижимается к нему. Тепло его тела согревает и дарит чувство защищенности. Глупо было предполагать, что человек, убивший ее, способен на подобное, но это Ичиго. Всегда был Ичиго, а он умеет удивлять. — Что дальше? — спрашивает Унохана Ячиру.

***

А дальше лишь тьма и новые смерти. Как ни посмотри, Ичиго сильнейший. Но даже он не может в полной мере исправить то, что натворил Яхве. В перерывах меж битвами, когда квинси скрываются, ища стоящие моменты для нового нападения, Ичиго и Ячиру остаются наедине — редкость в эти неспокойные времена. Смысла бежать куда-либо не было: мертвых не разбудишь, живые — не подпускали к себе. Ячиру находит такое расположение вещей… забавным. — Снова война, да? — произносит она, проводя пальцами по широкой груди Ичиго: — Снова смерти. Но теперь ты в центре. Какого это? Ичиго смотрит в потолок. Долго. Думает над ответом, но с губ срывается лишь вымученный выдох. — Я устал, Ячиру, — снова вздох, а затем глаза его сверкают решимостью и чем-то еще, над чем Унохане нужно будет подумать: — Но скоро все кончится. — Гарантии? — Я. Ты мне веришь? И Ячиру нестерпимо хочет сказать «нет». Растоптать надежды Ичиго, чтобы после с улыбкой принять его выпад. Но она не делает этого. Не говорит. Снова молчание, что повисает осязаемым полотном в комнате бараков старого четвертого отряда. Теперь здесь находится вся основная сила медицинского подразделения, так как от современной территории отряда остались лишь руины и воспоминания. Ячиру, честно, пыталась отговорить от этой затее Шунсуя, но тот был непреклонен, а она слишком долго бегала от собственного прошлого. Пришло время принять его и то, что оно ей преподнесет. А преподнесло оно неспокойных солдат на священной земле и Ичиго в когда-то принадлежавшей ему кровати. Она до сих пор его, ведь Ячиру не взяла на себя смелость претендовать на эти территории. По сути, Ичиго все еще владел ими. Владел ее отрядом. И Ячиру. — Не знаю, — честно говорит Ячиру спустя несколько минут затянувшегося молчания: — Что ты решил? — Я не буду уничтожать квинси, все же, я… я привязан к одному из них. Было бы странно уничтожать народ своего друга, разве нет? Ячиру молча соглашается, переворачиваясь на спину и дотрагиваясь до груди, где когда-то был шрам. Был. Потому что в прошлый раз, когда Ичиго рассек ее тело, а затем вылечил — он убрал и его. Из злости, из нежелательных воспоминаний, но Ячиру не возражает. И сейчас это касание дарит не фантомную жгучую боль, а успокоение о том, что ее больше не будет. Ичиго замечает этот жест, и меж его бровей появляется морщина. Он не выказывает своего недовольства, но по взгляду становится ясно. — Ревность вам не к лицу, достопочтенный Шиба, — произносит Ячиру нарочито медленным и тягучим голосом. Теперь она восседает на его бедрах, совершенно не стыдясь своей наготы, да и это было ни к чему. Ее тело — теперь идеально, молочная кожа отдает теплом и запахом трав: терпким и густым. Ичиго вдыхает его полной грудью, чувствует, как мягкие бедра касаются его поджарого торса, как влага ее возбуждения стекает вниз… Животный голод распирает грудь Ичиго, и его собственное возбуждение упирается в нее. — Я не ревную, — отвечает Ичиго, садясь и притягивая Ячиру к себе ближе. Тело ее податливое, он управляет им словно кукловод, и когда она снова восседает на нем словно на лучшем троне, он чувствует, что так и надо. — Лжец, — выдыхает Ячиру в приоткрытые губы Ичиго, и глубокий стон вырывается из ее груди. Ичиго в действительности оказывается лжецом. Самым отъявленным. Когда Унохана Ячиру поглощена спасением жизней, она вдруг чувствует, как его реацу просачивается сквозь ее пальцы, и ниспадает куда-то вниз. Дыхание спирает, и грудь начинает нестерпимо жечь от осознания. Чужеродная энергия квинси больше не ощущается в воздухе сообщества душ, как и энергия Ичиго. Она бросает взгляд полный отчаянной мольбы в сторону Исане. Впервые за все время работы с ней, Ячиру позволяет себе такую вольность, и ее лейтенант при демонстрации таких эмоций, все понимает. Молча кивает, и Унохана Ячиру срывается в шунпо, не замечая, как Исане поджимает губы и качает головой. Она тоже это почувствовала. Ровно три шага шунпо понадобилось для того, чтобы она увидела разрушенный замок короля душ. Теперь обломки некогда сверкающего строения валялись по всему полю боя, а в центре всего этого безумия стоял он. Чувство дежавю поселяется в ней так прочно, что она буквально снова видит кровавую поволоку, но на этот раз туман крови принадлежит не Зараки. А Ичиго. Она бросается вперед. Ровно в тот момент, как Ичиго безвольно оседает, ее руки хватают его за талию, и теперь они вместе падают на землю. Она принимает удар на себя. От боли в спине выбивает весь воздух, но она с силой сжимает челюсти. Он без сознания. И это хорошо. Она отмечает костяные наросты на его теле и лице и реацу, совершенно не знакомую, но такую родную, что становится дурно. — Что же ты сделал? — шепчет она, утыкаясь носом в его плечо и вдыхая его запах: — Ичиго.

***

— Ичиго. И голос вроде бы знаком ему, но снова и снова он проваливается в необъятную тьму, а пойти на звук не представляется возможным. Ичиго вспоминает последнюю битву, а затем — самую первую, когда он был еще совсем юнцом в своей первой жизни. Кажется, это было в одном из отдаленных уголков руконгая. Его противники молоды, а кровь их горяча, и сам Ичиго тоже молод, почти младенец, если брать в расчет те годы, которые он в итоге прожил, но до безобразия силен. Первое убийство. Затем, последнее, когда его руки уничтожили Яхве. Почти дилемма. Он пытается посмеяться, но вокруг лишь вода, а после — понимание, он в своем внутреннем мире. — Ичиго. Зангетсу смотрит сквозь него, не видит или не хочет видеть. С этим можно смириться. Его меч после перерождения испытал не самые лучшие времена, и Ичиго не смел его винить. Но до безумия знакомый голос снова и снова зовет его по имени, и он не в состоянии понять, откуда доноситься этот звук. — Ичиго. Он поднимает голову вверх. Долго смотрит в темные глубины собственного подсознания, понимая. Ичиго поворачивается в сторону клинка и со смирением выдыхает. — Думаешь, это правильно? — спрашивает он, но тишина служит ему ответом. Зангетсу выжидает, и Ичиго повторяет: — Правильно, что я выжил? — Ты король. Это решать лишь тебе, — отзывается дзанпакто: — Если король решил, значит, я не могу претендовать на другой исход. Снова взгляд вверх. Снова надрывное «Ичиго», и голос теперь так близко, что Ичиго чувствует, протяни руку и тут же эта явь станет просто сном. — Ичиго. И Ичиго открывает глаза. От яркого света он жмурится, но ту же садится на мягкой кровати. Сразу же понимает, что он не в четвертом отряде, и не в каком-либо другом. Вокруг слишком много личных вещей, чтобы его местонахождение могло называться палатой. И Ячиру. Ее присутствие Ичиго обнаруживает не сразу, но когда понимает — поздно. Ячиру Унохана бросается ему на шею, не стыдясь такого проявления эмоций, и чувственно обнимает, прижимаясь всем телом. Ичиго больно, все его тело будто бы прожигают углями, но он мягко улыбается и притягивает женщину еще ближе к себе. — Ты умер уже дважды, — шепчет Ячиру, и Ичиго хочет поспорить, сказать, что сейчас он только потерял сознание, но взгляд голубых глаз слишком пленит, чтобы он тратил драгоценные минуты их времени на бессвязные и бесполезные разговоры. — Теперь все хорошо, — произносит он хриплым голосом.