Не для нас

Каждый вдох режет ребра, будто что-то тянет их изнутри. Она пытается двигаться, но каждый порыв только разливает боль дальше — в руки, в спину, в живот. Глаза закрыты, губы дрожат. Дует лёгкий ветер, и даже он кажется слишком резким — холод касается тела, как лезвие. Боль пронзает её до костей, до самой сердцевины, и всё, что остаётся — прижать ладони к себе и дождаться, когда волна отступит. Солнце не светит. И она почти уверена — не появится. Не в этот раз. Не для неё. Оно спряталось где-то там, за слоями облаков, как символ, что давно потерял смысл. Она даже не ждёт — просто смотрит вверх, в это неподвижное небо. Она вспоминает, как когда-то Баблз говорила, что солнце всегда возвращается. «Даже после самой плохой ночи». Сейчас эти слова кажутся жестокой шуткой. Мир вокруг блеклый, и в нём не осталось цвета. Она лежит, слушая, как время медленно останавливается между ударами сердца. И кажется, если солнце действительно не появится, так тому и быть — потому что счастливые финалы существуют только там, где небо умеет быть синим. Собрав все силы, она поднимается; ноги начинают сильнее болеть от нагрузки. Стараясь не упасть, она оглядывается вокруг. Она лежала среди обломков — разрушенный город, бетон, металл. Остатки бывших улиц, которые когда-то сияли на солнце, теперь кажутся чёрными реками пыли. Всё это время она лежала в руинах какой-то постройки, разрушенной во время очередного столкновения Пауэрпаф и Раудираф. Но на этот раз всё было иначе. Их бои никогда не были милосердными. Девушки всегда возвращались домой побитыми, но живыми. С течением времени ситуация становилась всё хуже. Если Баблз боялась парней, а Блоссом тревожилась за всех, то Баттеркап всегда верила в свои силы. Её никогда не пугала боль. Но сегодня всё было иначе. — Что, теперь боишься? — раздался в голове насмешливый голос, её собственный. Она проигнорировала. Страх сейчас не роскошь, а слабость. На протяжении одиннадцати лет Раудираф нападали на Таунсвил. Каждый месяц. И каждый раз Пауэрпфф вставали перед ними. Они сражались с пяти до шестнадцати лет, пока парни не исчезли. Баттеркап тогда сказала, что они оставили их в покое. Что война закончилась. Она была слишком уверена в своих силах. Но Блоссом знала — такие, как они, не исчезают. Они ждут. И это оказалось правдой. И вот сегодня — они вернулись. Сильнее. Лютее. Жестче. Раудираф изменились. Их удары были точные, методичные, будто они готовились годами. Они не просто хотели победить — они хотели стереть их с лица земли. Брик и, на удивление, Бумер были как звери. Они не били — мучили. Баттеркап чувствовала себя очень странно: на первый взгляд всё позади, потому что Бумера и Брика уже не было видно; ей оставалось только добраться домой и немного потерпеть, пока Профессор будет её лечить. А потом она снова будет жить счастливой подростковой жизнью вместе с сёстрами. Но её чувство подсказывало, что ещё не всё ей довелось пережить, будто ей мало досталось. Настораживало, что Бутч до сих пор не появился, чтобы позлить её — это было очень странно, потому что он никогда не упускал возможности причинить ей боль. От одной мысли о нём у неё скрутило живот; у них были особые отношения. Каждый их бой был наполнен ненавистью, но каждый прикосновение вызывало мурашки по коже. Это всё было в прошлом, но её непонятные чувства остались. Она пыталась продолжать идти, не в состоянии лететь. Ей было очень больно, но Баттеркап знала, что дома её ждут Профессор, Блоссом и Баблз; она надеялась, что отец подлечил сестер и им уже лучше. Эта мысль была последним, что согревало её сердце. Когда девушка подходила к своему району, видела всё больше разрушенных домов. Она побежала — ну, по крайней мере старалась; тело всё ещё болело, но что-то кололо в сердце. Пока она бежала, перед глазами мелькали обломки жилых домов, только недавно таких знакомых и тёплых, а теперь разрушенных и пустых. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом, словно земля пыталась удержать её от падения. Зрачки расширились, сердце пропустило удар, и на секунду всё вокруг замерло. Она стояла на месте, не в состоянии двигаться, не в силах произнести ни слова. Перед ней лежал её дом — место, где она смеялась, плакала, мечтала… теперь от него не осталось ничего, только кучи пепла, искривлённого металла и разбитого стекла. Ноги уже не держали, будто стали ватными. Цвет жизни теперь казался мёртвым. Взрыв. Баттеркап снова отбросило назад, ударившись об обломки. Она не понимала, откуда звук — казалось, что сам мир разорвался пополам. Когда она открыла глаза, увидела то, чего не выдержит ни одно сердце. Её сёстры. Её отец. Баттеркап подползла к ним; колени царапал бетон. Сердце еще билось, но она уже ничего не чувствовала. Она подползла и осмотрела — сердце сжалось: они были искалечены и лежали в луже крови. Блоссом обнимала Баблз даже после смерти. Профессор лежал рядом, рука его всё ещё тянулась к ним, словно хотел защитить. Баттеркап не верила в их смерть. Держать раны было бессмысленно, кровь уже не текла, поэтому она просто положила головы сестер себе на колени — пульса не было. Слёзы текли; сердце уже не будет биться как раньше, ничего не будет как раньше. Она рыдала, держала холодную руку Профессора и гладила волосы сестер, не понимая, кого успокаивает. Баттеркап посмотрела на отца, человека, который её создал, подарил счастливое детство; сильнее сжав его руку, продолжала гладить большим пальцем. Она совсем забыла, где находится, и ей было наплевать на опасность рядом — она просто закрыла глаза и вспоминала все счастливые моменты. Толчок. Едва заметный толчок заглушил всё вокруг. Девушка крепче схватила руку Профессора и ощутила, что что-то дрожит. Шокированная, Баттеркап перехватила руку своей блондинки-сестры. К её удивлению, и у Блоссом начал постепенно восстанавливаться пульс — благодаря Химикату X. Она резко вздохнула. Надежда, такая маленькая, такая болезненная, пробудилась в груди. Выдохнув, поняла: они долго не продержатся без её действий. — Держитесь… пожалуйста, — прошептала она, поднимаясь, чтобы найти помощь. Но не успела. Тело снова ударилось о землю — сильнее, чем прежде. Мир снова рассыпался на обломки. Дыша прерывисто, она пыталась открыть глаза, пока голова гудела. Тело дрожало от жгучей боли, словно переломанные кости ломают снова. Сердце бешено колотилось. Девушка чувствовала, как лужа крови растекается под головой. Пытаясь встать, она провоцировала ещё большую боль, будто тысячи иголок впиваются в тело. Лёгкий прохладный ветер касался её, и она открыла глаза. Перед ней теперь стоял её главный страх — парень из Раудираф. Губы дрожат. Оглянув его, Баттеркап понимает только две вещи: она забыла, насколько его ненавидит, и насколько он красив; за это она ненавидит и себя. Она хотела подняться, чтобы убить его, но не смогла. На её жалкую попытку он улыбнулся с издёвкой. — Баттербейби, давно не виделись, да? — его насмешливый голос разнёсся эхом по мёртвому городу. Она подняла голову, сжимая кулаки, хотя тело едва слушалось. — Думаешь, можешь смеяться после всего, что ты сделал? — она старалась держать голос, чтобы не казаться слабой. Девушка не хотела, чтобы он видел, насколько уязвимой и жалкой она была, хотя это и так было очевидно.  — Давай поговорим, я скучал по тебе, — сказал он, делая шаг вперёд, наклоняясь, чтобы её сердце дрогнуло от знакомого ощущения. — Просто оставь меня, если не хочешь попрощаться с жизнью, — ответила она. Она нахмурила брови; ей хотелось стереть его самодовольную улыбку с лица, но сейчас это было не важно — нужно было спасти сестер и Профессора. — Ты такая же острая на язык, — сказал он. — Прямо хочется вырвать эго; ты не изменилась, разве что стала чуть страшнее. Он осмотрел её с ног до головы; когда она зашипела, он продолжил: — Баттербейби, мы оба знаем, чем это закончится. В его голосе появились нотки грусти — редкие для него. — Ты просто не хочешь признать поражение, — добавила она Баттеркап стиснула зубы. — А ты просто не хочешь смотреть правде в глаза, — ответил он Он нахмурился, голос стал ещё серьёзнее. — В любом случае мне не до тебя — забыв о гордости, она хотела помочь семье, а не спорить. — Да, я знаю, тебе нужно спасти сестёр — на его лице снова потихоньку появилась клоунская гримаса. — Отлично, что понимаешь, что я не буду тратить время на придурков. После его слов она закатила глаза. Баттеркап чуть привстала, опираясь на локти. — Было бы хорошо, если бы ты тоже поняла, — пробурчал он, нависая над ней. — Что? Ты можешь говорить нормально? Ты, блядь, не в романе! — гаркнула она. Она нахмурилась; раздражало, что приходится тратить время на пустые разговоры. — Понимаешь, как бы мне не хотелось, я не могу оставить тебя живой, — сказал он, продолжая улыбаться, будто его забавляла ситуация, где выживет только один. — Почему? — глухо ответила она. — Потому что такие условия. В любом сценарии, где ты будешь жива, я умру. Если не ты меня убьёшь — это сделает кто-то другой. Так же и с тобой. Она молчала, не в силах подобрать слова. Если здесь или она, или он, Баттеркап понимала, что обречена, потому что сейчас не в состоянии дать отпор. — Я даю тебе выбор: либо сдаёшься и умираешь без боя, либо есть шанс спасти себя и семью. —Что хочешь?   Баттеркап напряглась, не зная, чего он потребует. От таких можно ожидать что угодно. — Ничего особенного, — ответил он, — просто танец. Он, пожав плечами, говорил это как обычное дело, будто каждый день танцует с врагом. — Танцевать? Ты шутишь? — выдала она безнадёжный смех. — Не шучу, — ответил он, наклоняясь ближе. — Один шаг не так — и ты мертва. Закончишь танец — и я дам себя убить. Он встал перед ней и протянул руку, приглашая на танец. Его взгляд следил не только за движениями, но и за лицом, губами, глазами — каждый жест, каждое движение он хотел запомнить. — Нет! Я, блядь, не буду этого делать! — кричала она хриплым, надрывным голосом. — У тебя нет выбора, — холодно ответил он. Не дождавшись, пока она положит руку на его, он схватил её и потянул в воздух. Его рука держала её крепко, но не причиняла боли. Он контролировал каждый шаг, чтобы эти моменты остались в его памяти. «Когда танец закончится… я дам себя убить», — думал он. Он поднимался всё выше и выше, таща её за собой. Баттеркап молчала, всё ещё не веря. Как только она посмотрела вниз, живот скрутило от страха. Это был первый раз, когда она боялась высоты. Возможно, потому что понимала: если он отпустит — разобьётся насмерть. Её силы и здоровье ещё не восстановились; боль всё ещё была сильной. Но эмоции частично перекрывали её. Он остановился и держал её напротив. Она смотрела ему в глаза, не глядя под ноги. Внутри он дрожал: нужно действовать, каждый шаг шанс провести с ней последние минуты. Баттеркап крепко сжимала его предплечья. — Боишься? — спросил он. В его глазах играл озорной огонёк, но в её ассоциациях в его зеленых глазах плясали чёрти. — Не капельки— голос дрожал, но она держала лицо. Руки дрожали, сжимая его предплечья. Бутч перевёл её левую руку на свое плечо, потом взял её ладонь в свою и положил свою правую руку на ее талию. И начал двигаться в такт. Он ощущал, что этот танец — последняя возможность быть рядом, ценя оставшееся время. — Что ты, блядь, творишь! — громко проговорила она, реагируя на прикосновения, извиваясь в его руках. — Танцую, дура. Ты сама согласилась, верно, Кексик? — прошептал он, наклонившись к лицу. Она зашипела, вспомнив прозвище, которое он придумал два года назад. — Не надейся, что я сделаю это легко, — шипела она. — А ты надеялась, что я дам лёгкий путь? — улыбнулся он. В голосе проскользнула нотка сожаления, которую она никогда не слышала. Каждый шаг, каждый поворот танца — способ провести последние минуты и почувствовать её рядом. Она пыталась сосредоточиться на шагах. Тело ныло после ранений. Ноги всё тяжелее переставлялись. То, что она двигалась в невесомости, не облегчало — а возможно, усложняло. Он уверенно её вел. Лишь сейчас она заметила, что день сменился ночью. Их освещало лунное сияние. Он чувствовал каждый вдох, каждое движение, и понимал: после танца готов отдать себя, если она выживет. Танец продолжался — медленный, сломанный, с тихой мелодией в сознании. Шаги становились всё тяжелее, дыхание — прерывистее. Кровь из ран стекала по её руке, оставляя следы на пальцах, но он не отпускал. Она смотрела в его глаза, без страха — только усталость. Он мог бы остановиться, отпустить, но хотел продлить эти последние минуты рядом, минуты вместе. — Если это твой способ убить меня… ты опоздал, — прошептала она, проглатывая металлический привкус на губах. Он прижал её ближе; голос стал низким, хриплым: — Не заставляй меня — Ты уже заставил, — ответила она, опустив голову на его плечо. Его ладонь была горячей, её кожа — холодной. Контраст живого и мертвого. Бутч чувствовал, как её тело слабеет. Рука на талии дрожала. В голове одно: если бы только не сейчас… Он хотел, чтобы время замерло. Но нельзя. Их создали врагами, заставили ненавидеть. Если он её не уничтожит — сделают братья или система в лице Моджо или Хима. — Прости, — сказал почти неслышно. Она подняла голову. Глаза, зелёные, как у него, больше не светились. — Не прощу, — ответила она. И в тот же миг её пальцы ослабли. Тело размягчилось в объятиях, а затем… она не кричала — просто падала, медленно, красиво. Луна очерчивала серебром её силуэт. Бутч застыл в воздухе, не в силах пошевелиться. Грудь сжималась от боли, какой он не знал прежде. Внизу тишина — и только пыль взвилась в ночи. Он опустился туда, где она осталась, где луна отражалась в луже крови. Сел напротив, коснулся пальцами её лица. Она больше не дышала. На губах застыла тень улыбки — не горькой, а спокойной. — Ты выиграла, — прошептал он. — Потому что я теперь мёртв. Бутч сидел, обнимая её до рассвета, пока над разрушенным Таунсвилем не взошло солнце — то самое, в которое она не верила. Солнце, что сияет для живых, но не для него. И он ушёл за ней, умер морально и физически, оставив боль и ненависть позади, завершив свой первый и одновременно последний танец с ней. Когда наконец понял: оно не для него, не для них…