пахнешь как новый год

***

      Ну и где ты? Тащи сюда свои ебучие феромоны и узел!       Феликс запрыгивает на заднее сидение такси и продолжает пялиться в экран смартфона. Три слащавых сердечка вместо имени абонента — как символично, оранжевых — и статус «Не в сети». Что за привычка швырнуть горсть злобы в лицо и вырубить телефон?       Они встречаются раз в три месяца, когда Хёнджина накрывает так, что природа берёт верх над гордостью, и длинные музыкальные пальцы самоволят, настрачивая короткие ц/у в мессенджере. Адрес — какой-нибудь отель на отшибе. Время — что-то в духе «ты уже должен быть здесь и мне плевать, что трансгрессировать вне Хогвартса запрещено».       Хван пишет исключительно в течку, на грани, одной ногой находясь в пучине безумия. Феликс в гон — никогда. Хёнджин бы не приехал, он ведь не шлюха по вызову.       А ты будто бы да — подначивает внутренний голос.       Это другое — оправдывает Феликс самого себя. Это другое, потому что Хёнджин омега, ему невозможно отказать. Точнее не так: ему невозможно отказать потому что Хёнджин — Хёнджин. И потому что Феликс его… Взрослые альфы не говорят слов на букву «л». Даже мысленно. Как-то так Феликса воспитали, но не суть.       Первое время Хвана хотелось придушить. Потом — свернуть шею. Позже — пришло осознание всего масштаба пиздеца и жить стало значительно легче. Хёнджина придушить больше не хочется. Хочется оставить метку на крепкой шее, повязать и до старости слушать нудёж о том, какой Феликс мудак. Что-то подобное каждое утро выслушивает его отец. Повторять родительские паттерны — такое себе развлечение… говорит тот, кто абзацем выше списывал свою трусость на воспитание.       В любом случае, из альтернатив у Феликса остаётся самолично выпилиться, потому что эти редкие встречи… как вспарывать рёбра на живую и вытряхивать наизнанку нутро — вокруг кровища и грязь, где-то поверх трепыхается заполошное сердце, и только стойкий запах нового года мандариновым цитрусом омежьего феромона щекочет рецепторы.       Как-то так ощущаются встречи с Хёнджином. Но Феликс печатает в ответ:       Пробки, прости… уже еду, малыш, потерпи.       И убирает телефон в карман спортивок. Вибрация ебашит чужими короткими колкостями. Хёнджин ненавидит, когда его называют малыш. Феликс — ненавидит себя. За слабость и невозможность отказать, но больше за слабость и невозможность сделать этого упёртого омегу своим, даже если после этого оба будут изгнаны и сгорят в аду.       Единственное, что останавливает — не ёбаные запреты родителей или многолетняя вражда их семей за передел столичного региона. Это так, не более чем обветшалые декорации для серых будней наследников двух крупнейших империй страны. Пережиток прошлого — шлак и мишура.       Хёнджин не хочет быть его.       Вот, что останавливает на самом деле.

***

      Хван слишком строптив, своеволен и свободолюбив для того, кто вырос в закрытых стенах родового поместья под присмотром трёх нянек и в обществе лучших частных преподавателей. Феликс был отбрит, продинамлен, отшит, послан и — что там ещё по многочисленным синонимам отказа? — столько раз, что в пору было бы сдаться. Хотя текущую его позицию в плане развития их отношений активной едва ли язык повернётся назвать.       Вся нынешняя активность Феликса сводится к тому, что раз в квартал он, как верный Бобик, несётся по первому зову, радостно виляя хвостом и поскуливая от нетерпения. Да, вектор приложения усилий — дерьмо, он и сам в курсе, можете не напоминать. Но было же время, когда он проявлял внимание, пытался ухаживать, цветы эти дурацкие покупал, билеты в кино, театр, галерею… Феликс предлагал встречаться тайком от родителей, предлагал забить на запреты семьи и жить вместе, предлагал сбежать от всего мира только вдвоём и… и Хёнджин ответил отказом на всё, кроме отчаянного и пьяного Ну, может, хоть переспим?, отправленного среди ночи в хмельном бреду после второй бутылки вина.       На утро Феликс проснулся с чугунной головой, сушняком уровня «вьетнамские дюны решили переехать в его рот» и входящим сообщением:       Готов рассмотреть твоё предложение.       А дальше был указан адрес, и, конечно же, Феликс, не раздумывая ни минуты, отбил своё первое Я приеду, не зная ещё, к чему это всё приведёт. Прошло четыре года, а он до сих пор хранит то сообщение. Дурак или романтик? Не принципиально.       Кажется, это был третий или четвёртый курс университета.       С тех пор они успели выпуститься, занять высокие посты в компаниях своих родителей, отказаться от нескольких выгодных партий для супружества и посраться за тендер на строительство какого-то стадиона. Но так и не успели перевести их отношения из исключительно горизонтальной плоскости во что-то более объёмное, с совместными завтраками и планированием выходных. Просто потому, что Феликс не тот альфа, который мог бы вертеть на хую Нет своего омеги. Сломать волю, в бараний рог закрутить, но сделать «своим» — это не к нему. Проще наступить на горло собственным желаниям, чем видеть, как рушится чья-то жизнь рядом с тобой. Да-да, привет от родителей и детской травмы на фоне нескончаемых ссор в духе «ты украл мои лучшие годы».       Кажется, для Феликса с тех пор не изменилось ничего. Ни хёнджиново «Нет», ни собственные чувства.       Его тянет к Хвану, и это не про феромоны или что-то из физиологии. Это как жить на Земле, но иметь свой персональный центр притяжения и вращаться вокруг него — барахтаться на орбите врагов с привилегиями, не имея даже шанса приблизиться к своему Солнцу. От перспективы на «долго и счастливо» хуй да нихуя. Но соскочить не даёт любо… банальная инерция, помноженная на силу гравитации. Как-то так Феликс оправдывает себя и продолжает наяривать круги вокруг своего светила, как привязанный — ни нахуй послать, ни жениться.       Межгалактический пиздец, умещающийся в одно ёмкое Хочу его. Среди звёздной пыли и космического мусора теряется …себе, навсегда, а Феликс уже забирает ключ-карту от номера у миловидной беты на ресепшене.       В этой дыре, пропитанной чужими феромонами и запахами быстрого перепихона, только таким и работать. Деланно вежливая улыбка, скрытое за густой чёлкой Очередной кабель в пренебрежительном беглом взгляде. Милочка, прибереги своё осуждение для нуждающихся, Феликс и сам в состоянии распять себя за безволие перед природной сущностью, да только… всё меркнет, будто поглощаемое огромной чёрной дырой, когда двери лифта открываются на нужном этаже, а в конце коридора маячит заветная дверь. И опознаёт её Феликс не по блёклым цифрам на деревяшке.       Во всём коридоре запах стоит такой, словно он промахнулся и вместо седьмого вышел на… мандариновой плантации Чеджу. Во рту стойкий привкус камгёля, и мозг потихоньку заволакивает огненно-рыжая пелена. По всем прогнозам пиздец наступит в ближайшие три…       Карточка к ридеру, короткий щелчок…       Два…       Феликс осторожно приоткрывает дверь, задерживая дыхание…       Один…       Слишком поздно…

***

      Его встречает обыкновенный тесный отельный номер где-то в самой жопе географии. Чтобы папочка не прознал, где — а главное, с кем — его золотой ребёнок коротает ночи. Воздух спёртый, густой как повидло. Или джем. Мандариновый. Запах феромонов закупоривает трахею, по гортани стекают фантомные капли цитрусового сока. До желания сплюнуть под ноги, до анафилактического шока — тоже, блять, фантомного! Потому что Феликс, к своему сожалению, не аллергик, а ёбаный Хван Хёнджин…       — Пахнешь как новый год…       Омега оказывается рядом в считанные секунды — глаза медяки с едва заметным росчерком осознанности по тонкому обручу радужки. Но это ненадолго. Его вот-вот накроет. Феликс слышит, как под штанами по трепещущим ляжкам ползут первые густые капли смазки. Путаются в редком пушке волосков. Рот полнится слюной и желанием съехидничать.       — Настолько припёрло, да?       Боже, он жалок. Посмотрите на него, стоит тут с парусом вместо спортивок, слюной едва ли порог не заливает, а туда же, выёбывается. И был бы толк — в их словесных баталиях победитель априори может быть только один. Тот, кто даже в состоянии на грани агонии, обеими ногами уже по колено в водовороте лихорадки, может поставить Феликса на место одной фразой. Будто пса в лужу носом тычет:       — Не помню, чтобы заказывал елдак с голосовой функцией.       Внутренний альфа даже не взбрыкивает, давно приручённый и обласканный выбранным им омегой в скудные минуты их близости. Но Феликс делает шаг вперёд, прихватывает за ворот майки — почему Хёнджин вообще встречает его одетым? — ведёт носом вдоль шеи. Сладость цитруса забивает лёгкие. Заострившиеся клыки предупредительно клацают у мочки уха, а Хван проглатывает свою сучью ухмылку вместе с тихим стоном.       Ну-ну, малыш, ты хорошо держишься для того, кто далёк от сверххищника — бракованное звено в пищевой цепи, но именно это в нём и заводит.       Феликс стягивает футболку, обнажая широкую бледную грудь — к утру на ней живого места не останется. Отметины страсти разукрасят фривольными мазками кисти этот холст. Где-то внутри когтистой лапой скребётся посаженный на короткий поводок зверь: отметины — не метки. Феликс выцеловывает припухшую железу под незапятнанным благородством чистоты. Кожа Хёнджина на вкус как волшебство, ёбаное новогоднее чудо с ноткой кислинки в виде собственной уязвимости. Зависимости.       Язык оставляет липкий след на шее. На рецепторах взрываются пузырьками шампанского омежьи феромоны. Губы метят вереницей засосов. Ладони бездумно блуждают по рёбрам, пока Хван зарывается пальцами в волосы и с силой отрывает Феликса от собственной шеи. Взгляд осоловелый и лишён адекватности, но слова, что пули, пронзают плотность воздуха между ними и дробят черепушку своим смыслом:       — Даже не примеряйся. Пометить меня сможет только…       Феликс глушит глубоким поцелуем трезвость чужой мысли и боль в груди. Правила давно и чётко определены, но как же хочется считерить…       Хёнджин отзывается на грубую ласку. Маленькие омежьи клычки вспарывают нижнюю, во рту привкус крови и какой-то неопределённой обиды. Ревность кислотой выжигает нутро — Хван Хёнджин должен принадлежать только ему. Феликс кусает в ответ. От беспомощности, от злобы. От желания, что вьётся клубами чёрного дыма по днищу брюшины, заволакивая собой всё естество. Как же хочется…       …душить поцелуями, стискивать в объятиях до хруста меж позвонков, кусать губы, зализывать, чувствовать, как в голове решительно пустеет. Его всего хочется!       Зверьё уже тянет носом потяжелевший воздух отельного номера. Собственные феромоны густеют. Тесноту пространства заполняет хвойный аромат. Не как освежитель воздуха для сортира, а как заблудиться морозной ночью в сосновом лесу — безнадёжно и устрашающе. Блять, они вместе реально как новый год. Как рождественская сказка, что можно ощутить иллюзорной прохладой снежинок, тающих на кончиках ресниц.       Хёнджина ведёт. Он стонет в раскрытый рот — низко, гортанно, на выдохе. Его руки везде; футболка трещит нитями швов, когда Хван сдирает её, едва не половиня тонкий хлопок. Бренды посланы, здравый смысл бесхозным и забытым валяется у порога вместе со шмотками— Хёнджин вгрызается в его шею и бормочет тупое Хочу тебя. И безнадёги в его голосе ровно столько же, сколько плещется за феликсовыми рёбрами.       Сдался бы уже, глупый.       Штаны ползут по ляжкам, длинные ноги вышагивают из них, спотыкаясь — Феликс удерживает кольцом объятий. Одежда остаётся пылиться на полу. Хван не носит бельё, если только под брюки, и то не всегда. А Феликс думает, что давно уже сдох и попал в ад, и Дьявол шлёт ему своего падшего ангела — божественный лик и проетая похотью душа. Короткие поцелуи, стоны слаще сиропа тростникового сахара, шёлк прикосновений обжигает кожу. Хёнджин утягивает за собой в сторону широкой кровати, цепляясь пальцами за запястья. Не отводит при этом опьянённого взгляда. Будто боится, что вот-вот отвернётся и Феликс выскочит за дверь.       Лучше бы так и сделать, конечно, но Феликс не многим умнее — он избавляет себя от остатков одежды и всем телом прижимается к Хвану. И в этот момент где-то на краю мироздания схлопывается одна галактика. Тактильность выбрасывает на орбиту — кожей чувствовать кожу, ощущать жар Хёнджина, влагу испарины на его груди, вздыбленные от кинестетической перегрузки короткие волоски на бёдрах… и ловить искры-звёзды в бархате ночи его глаз.       Ёбнуться можно насколько прекрасно!       Матрас проминается, принимая в свои объятия два тела. Хван под ним елозит, укладываясь на подушках, разводит в стороны бесконечность стройных ног. Между них бы остаться жить навсегда. Феликс залипает на блестящую от смазки промежность, стойкость цитруса щекочет ноздри — альфа предвкушающе тянет носом и метёт хвостом по полу. Внутренний зверь безволен и слаб перед этим омегой, а Феликс необратимо тупеет, растирая вязкую жидкость по пальцам. Он подносит руку к лицу и слизывает сладость омежьей смазки — Хёнджин неотрывно наблюдает, прикусывает губы и тихонько скулит в ответ.       Ему уже совсем невтерпёж. Тело ломает, мышцы непроизвольно сокращаются. Между подтянутых ягодиц стекает прозрачная пахучая смазка, выталкиваемая наружу с таким смачным звуком, что у Феликса уши закладывает от восторга, а рот наполняется слюной. По подбородку уже почти течёт, и он впивается ладонями под колени, разводя шире, приподнимая над кроватью, и припадает губами к промежности.       Если рай существует, то он определённо между ног этого потомка Сатаны.       Феликс не может сдержаться — вылизывает, собирая языком капли смазки, хлюпает и причмокивает. Пока Хвана растаскивает на куски, а его порочные стоны и рваные всхлипы эхом отражаются от обшарпанных стен и резонируют в грудине. Как же, чёрт подери, вкусно — во всех смыслах. Клыки царапают нежную кожу, Хёнджин вскидывает бёдра, скулит по-сучьи и так жалостливо просит его трахнуть, что Феликс уже готов пойти на поводу. Но…       …язык толкается между припухшими краями, а в голове будто салюты взрываются. Новогодние. Мандарины и хвоя оседают на стенках лёгких налётом рождественской сказки и веры в чудо. Поцелуи-укусы ложатся на бледность бедра, средний и безымянный толкаются едва ли на две фаланги. Хван содрогается, замирает. Шелковистые стенки обхватывают так крепко, что не двинуться.       Тонкий жалостливый всхлип, высокий и протяжный. Чужой живот измаран белёсыми разводами, а на лице Хёнджина сахарная вата румянца и шалая улыбка. Шёпот, что доносится из-за вуали сознания:       — Поцелуй меня. Пожалуйста…       О! Он умеет просить. Такой разнеженный и податливый после первого оргазма. Режим суки выкручен на минимум, остаётся только нега во всём теле и желание свернуться в клубочек под боком. Феликс не отказывает. Никогда не отказывает Хвану ни в ласке, ни в этих почти детских обнимашках. Прижимает к груди, целует на грани невинного, легонько сминая большие и мягкие губы Хёнджина своими. На языке кисло-сладкой конфетой-шипучкой играет послевкусие омежьего феромона. Зверь в груди урчит довольной сытой кошкой, разморённой на солнцепёке. Так хорошо, что хочется продлить это ощущение плюс-минус бесконечность и ещё пару сотен лет сверху.       Новая волна накатывает, когда Хван растекается талой водой ледников под его бочиной — вечная мерзлота рушится под гнётом жажды обыкновенного человеческого тепла — и обвивает руками-лианами корпус. Жар в его теле усиливается, кожа плавится, а в местах соприкосновения становится горячо и мокро как в общественной бане.       Хёнджин изворачивается, трётся макушкой о плечо. Поднимается выше. Глубоко дышит, втягивая будто наэлектризованный воздух у самой шеи, сглатывает шумно. Ну же, чего как маленький-то? Не удерживается — омега побеждает в нём человека. И так каждый раз. Феликс привык. Феликс подставляется.       Горячий язык слизывает соль испарины, короткие клыки смыкаются чуть ниже запаховой железы. Это не больно — это до отвратительного правильно. Прицел хреновый, но тактика хороша. Кусай выше, малыш. Феликс готов. Он уже и так несколько лет себе не принадлежит. Без метки, без поводка — но всё равно при хозяине.       Кожу в месте укуса саднит, Хван зализывает крохотные ранки. Тычется носом в местечко, где запах альфы наиболее концентрированный. Он такой пьяный и такой дурной, что Феликсу хочется подыграть — он выпускает феромон. Ухо опаляет кипятком выдоха и тихим, едва ли различимым Ну ты и сука…       Да, детка, в эту игру так славно играть вдвоём, правда?       Хёнджин течёт и слетает с катушек, отдавая контроль над собой во власть природы и инстинктов. И это не он — инстинкт велит ему оседлать бёдра Феликса, заливая смазкой давно стоящий член.       Проблеск рассудка шуршит фольгой презерватива для сцепки. Рушит идиллию, выстроенную в башке за доли секунды — потяжелевший округлившийся живот, споры по поводу краски в детскую комнату. Хван предложил бы небесно-голубой или оливковый. И непременно расписал бы стены цветами — сакура, гортензия, яркие камелии. Резинка прокатывается по всей длине, ведомая подрагивающими пальцами Хёнджина, а Феликс смотрит на него снизу вверх и хочет белугой выть от досады. Альфа за клетью рёбер истошно скулит, пока Хван растягивается на нём и шепчет сумбурное Прости.       За что хоть — хочет спросить человеческое начало. За секс по нужде прощения не просят. Но внутренний альфа знает: это омега извиняется перед ним за своего бестолкового человека.       Голова пустеет с первым шлепком бёдер о бёдра. Природный голод мьютит бесконечный поток мыслей. Всё — фон, белый шум. Остаётся только стук сердца в ушах, когда Хван приподнимается и с новым звонким звуком насаживается до упора. Зажатый стенками член даже через тончайший латекс впитывает тепло, узел у основания набухает. По горлу прокатывается низкий рокот, а омега на нём ответно сжимается и покачивает бёдрами. Вперёд-назад. Будто бы дразнится. Кого больше раздраконить пытается — непонятно. Сам едва ли держится, чтобы не сорваться на хаотичный рваный ритм, а туда же. Хрупкий баланс по натянутому канату нервов, между человеком и зверем.       Феликс впивается ладонями в бёдра, скользит по взмокшей коже к ягодицам, разводит — как две половины сочного мандарина раскрывает. Вскидывается, входя так глубоко, что Хёнджин изламывается в пояснице, задушено всхлипывает и обрушивается на него всем корпусом. Так-то. Омега может сколько угодно играться и фривольничать, но в конечном счёте успокаивается только в момент демонстрации силы. Пусть бы и как элемент всё той же игры, но оно работает.       Движения размеренные, глубокие. Темп быстрый, как пульсирующие звукоряд эквалайзера. Хван покачивается в такт и растекается горячим парафином по его груди, а Феликс шарит руками по выступам позвонков и увереннее вбивается в растянутое нутро. И в нём так хорошо, под ним, под этой тяжестью тела, что оплетает конечностями, будто желая врасти намертво.       Хёнджин сипит непристойности в ухо и лижется, метит засосами, оставляя следы себя лиловым ожерельем вокруг шеи. Целует, снова тычется носом. Сжимается на нём, поскуливая и тяжело дыша, будто не знает куда себя деть. Феликс знает. Знает, что нужно его омеге. Хорошая порка. Такая, чтоб ноги свести пару дней не мог.       Он одним резким движением переворачивает их на бок, перекатывается, подминая Хвана под себя. На пояснице перекрещиваются тонкие лодыжки, а глаза-блюдца глядят на него со смесью такой благодарности и предвкушения, что внутри аж вибрирует, где-то под диафрагмой. Это альфа урчит от наслаждения: видеть растекающегося довольной лужицей омегу под собой — дорогого стоит.       Ладони обнимают лицо, Хёнджин притягивает его к себе, целует — глубоко, с языком, с нескрываемой жаждой. В ушах звенит, а за рёбрами плавится. Сердце рвётся наружу, ему вторит чужое. Так близко. Так правильно!       Рваные толчки, резкие, грубые. Хаос в движения, бардак в башке. На языке — невысказанное. Поцелуи-мазки: мокрые губы, щёки, у кромки волос, шея. Набухшая железа пульсирует и манит, клыки зудят, и зверюга подначивает Прикуси, пометь.       Но Хван вжимает его в себя, бессвязной тарабарщиной жжёт ухо. Много спасибо и ни одного на букву «л». Феликс втягивает его запах, входит глубоко. Ногти царапают спину, Хёнджин клацает зубами, мычит и приподнимает бёдра навстречу. Ему так нужно больше контакта.       Феликс сгребает его полностью, срастаясь по всем плоскостям, придавливая весом к кровати. Короткие поступательные, головка члена скользит между плотно спаянных тел. Хван хнычет, целует, кусается. Сжимает его внутри. Он весь — наслаждение на максималках. Хлюпающие звуки сплетаются с шорохом дыхания.       — Ещё, пожалуйста…       Он звучит идеально. Надлом мольбы на пике агонии. Толчок. Ещё один. Сквозь пелену дурмана в башке и жар тугих стенок. Мазки языком по пульсирующей железе.       — Ещё, Ликси!       Пятки давят на поясницу, не давая выйти. Глубже, до предела. Высокий всхлип обрывается. Член будто тисками сдавливает, в живот ударяет горячая струя, а собственная разрядка глушит реальность до чёрной немой пустоты. Волна дрожи по телу. Сиплое Люблю тебя в сбившийся волос у шеи. И всё как куполом накрывает — тишина после взрыва, только кровь шумит в ушах. А нутро Хёнджина крепко обхватывает его узел.       У них впереди полчаса или больше, и, кажется, от объяснений Феликсу не уйти. Хван ёрзает под ним, пытается улечься поудобнее. Феликс только подстраивается в ответ. Хёнджин заглядывает в глаза — блаженно, откуда-то с края сознания. На лице тень улыбки, и усталый поцелуй в уголок рта заканчивается мурлычащим шёпотом:       — Тебе так удобно, м?       Наверное, не расслышал. Оно и к лучшему. Ладонь приглаживает растрёпанные волосы, пропуская черноту прядей между пальцами. Феликс смазано угукает, клонится ниже и целует в висок. Отстраняется, давая чуть больше пространства. А Хван прячет зрачки за тенью ресниц. Тоской в его взгляде можно укрыться вместо одеяла.       Через час они примут душ и вернутся по домам, по собственным жизням, будто ничего этого и не было. Пока Хёнджин не объявится снова поперечной плашкой на экране феликсового смартфона, ровно через три месяца.

***

      Хёнджин не объявляется.       Ни через три месяца, ни через четыре. На пятый Феликс пишет дурацкое Привет, как дела? Как камешек в окошко бросает. Свет горит, но дома никого нет. Последнее сообщение чата в избранном — да-да, смейтесь, Феликс тот ещё романтик — остаётся непрочитанным, как и стопка газет на заднем сидении тачки. Жёлтая пресса. Первые полосы пестрят слухами о предстоящей помолвке самого завидного омеги столицы. А опровержения или подтверждения, видимо, потеряны по пути в печать.       На календаре заканчивается ноябрь. Тянущая пустота в груди — бесконечна. Феликс подкармливает зияющую бездну рабочими проектами, тренировками, встречами с друзьями. Усыпляет зверя подавителями и блокаторами. С виду он похож на человека — окружающие ведутся.       Отец с привычной деловитой улыбкой хлопает его по плечу и вещает что-то о грядущих переменах, которые всем им пойдут на пользу. Феликс думает, что ему на пользу пошла бы, например, лоботомия. Но, как и полагается хорошему сыну, он лишь кивает в ответ на все слова отца и оставляет после себя обещание прийти на рождественскую вечеринку за плотно закрытой дверью отцовского кабинета.       Ожидание праздников отравляет само существования, возвращая его мыслями в ту, последнюю, ночь. Запах мандаринов мерещится даже во сне, а подавители или перестают действовать, или пора бы уже закидываться половиной пачки. Потому что запертый внутри альфа начинает потихоньку сходить с ума и грызть металлические цепи. Человеческая сущность держит в руках себя, бесхозный поводок от псины и очередную ноунейм-газетёнку.       О Хван Хёнджине — ни одного печатного слова.       На организованный их семьёй торжественный ужин Феликс приезжает незадолго до официального начала. Чёрный костюм, желание убивать во взгляде — очень празднично. Сарказм как последняя ниточка, на которой болтается его самообладание.       Холл отеля утопает в зелени еловых ветвей, пестрит огнями гирлянд и лоском напомаженных буржуев, что пришли выказать уважение и собрать свежие сплетни. Гомон голосов, звук ударов резных боков хрусталя — много фальши в словах, мало смысла в… да во всём этом мероприятии. Юношеский максимализм вопит сваливать, но Феликс наступает себе на горло и тянет уголки губ к ушам. Фальшь улыбки в качестве визитной карточки каждого из присутствующих. И Феликс не исключение.       Отец обнаруживается в банкетном зале в компании пингвинов-смокингов за шестьдесят. Перстни на пальцах и треск пиджачных пуговиц на надутых животах — в комплекте. Гости уже рассаживаются за многочисленные столы. На каждом по центру свечи, ёлочный декор и блюдо с ёбаными мандаринами! Как издёвка…       Сладкий цитрус стирает с лица улыбку и въедается в ноздри до желания промыть носоглотку чем-то вроде хлорки, чтобы отбить восприимчивость к запахам. Но Феликс не настолько отшибленный, хотя уже косится в сторону узкой двери с надписью mops — хоть порошком каким занюхать это безобразие.       Его недовольный хлебальник привлекает к себе излишне много внимания, поэтому отец учтиво раскланивается перед своими собеседниками и отводит Феликса за импровизированный помост-сцену.       То есть сегодня ещё и заунывные речи слушать? Что ж, план на вечер — не ужраться в слюни от тоски и желания скатиться куда-то в область самобичевания, чтобы не опозорить семью. Если вы вдруг забыли, Феликс — хороший сын.       — У меня для тебя новость.       Начало Феликсу уже не нравится. Заговорщический тон отца — тоже. Он озирается по сторонам, и Феликс на автомате вторит его движениям. Бэкграунд остаётся неизменным, разве что гостей в зале поприбавилось. Там что, мужик в платье?       — Ты меня слушаешь вообще?       Феликс кивает болванчиком, отлепляя зрачки от статного мужчины в образе дивы пятидесятых. Перья всё ещё интереснее отцовских новостей, но из вежливости Феликс на всякий случай даже дышать перестаёт, чтобы показать уровень своей вовлечённости в диалог.       — С минуты на минуту приедут наши новые партнёры, и я хочу тебя с ними познакомить. Сегодня перед банкетом мы объявим о планах на слияние, а также…       Он запинается. Мнётся, будто подбирая слова. И это крайне не похоже на человека, что уже сорок с хуем лет стоит у руля целого конгломерата. Отец ведёт переговоры с зарубежными компаниями, банками и политиками — откуда ещё здесь взяться тем пингвинам в смокингах — но тушуется перед ним, перед Феликсом?       — …о твоей помолвке.       На заднем фоне организатор журчит в микрофон о том, что до начала мероприятия осталось сколько-то там минут, а в холле всё ещё подают лёгкие закуски и шампанское. О, да! Феликсу не помешало бы пару… бутылок.       Чего, простите?       А как-то раньше можно было его оповестить? Примерно, когда вручали приглашение. Где-то на этом этапе между Важное мероприятие бла-бла-бла и перечислением его обязанностей, как члена семьи, вбросить хотя бы пару слов в духе А ещё мы тебя женить решили. Феликс бы костюм поприличнее надел или, например, вообще не пришёл бы!       — Нет.       Густые брови отца сходятся в районе переносицы. Взглядом можно нашинковать конфетти из перьев с боа того чувака в платье. Отцовский феромон густеет, и Феликс уже чувствует надвигающийся пиздец даже через плотную завесу из тройной дозы блокаторов, выпитых утром. Он непроизвольно сглатывает, в тайне жалея, что вылизанные официанты с подносами трутся сейчас в холле.       По ощущениям — срочно надо выпить.       — Да, Феликс. Я шёл у тебя на поводу достаточно долго. Ты отверг несколько достойных предложений. Сегодняшнее — лучшее. Поверь моему опыту.       Это тому самому опыту, когда он просто выкрал своего омегу из семьи, пометил, повязал и теперь подаёт это под соусом семейных ценностей? Опыт сомнительный, результат Феликс наблюдает почти ежедневно. Ни один из его родителей не выглядит довольным этим браком.       Жениться на ком-то, чтобы у их компании был новый партнёр, чтобы бизнес развивался, а его муж нарожал кучу детишек, и они ненавидели бы друг друга до гробовой доски? Нет, пожалуй, таким несчастным Феликс пока не готов стать.       — Отец…       Договорить не дают. Один из служащих отеля рассыпается тысячей лишних извинений и что-то шелестит на ухо отцу. Хмурое лицо Ли-старшего как по щелчку меняется на деланно доброжелательное, блеском улыбки можно осветить какое-нибудь крошечное поселение на границе с КНДР. Отельный клерк отступает в сторону, а отец уже всем корпусом разворачивается к приближающимся мужчинам.       Голову затягивает сладким дурманом цитруса и дымчато-рыжей пеленой.       — Феликс, познакомься, это — наши новые партнёры, семья Хван. И твой будущий жених, Хёнджин.       Да вы, блять, издеваетесь?!

***

      Когда этот день закончится, Феликс обязательно напьётся. И лучше бы так, чтобы забыть, насколько Хван Хёнджин ошеломительно красив. Если такое вообще возможно вырезать из своей кочерыжки. Стоит перед ним, вертит между пальцев золото запонки на манжете рубашки. Глазами стреляет из-под прядей отросшей чёлки. Ждёт чего-то?       Феликс молчит. Сладость омежьего феромона разжижает мозг, рот полнится слюной, а ошмётки вменяемых мыслей стекают в низ живота. Хочется уткнуться носом в сгиб бледной шеи и тянуть аромат полной грудью, пока лёгкие не откажут к хуям, а говорить… говорить совсем не хочется.       Как-то глупо и немного по-детски, но… как только официальное знакомство закончилось, и родители оставили их вдвоём, никто из них так и не сказал ни слова. Молчание Хвана, отрешённость на его лице, его поза — благородство в обрамлении бордового бархата пиджака. Нарушать такое банальщиной фраз — кощунство, но любопытство берёт верх:       — Ты знал.       Меньше вопрос, больше — констатация факта. Собранный из клочков тех газет паззл. Робко и как-то совсем глухо. Звон бокалов на заднем плане и то отчётливее слышен. Но Хёнджин откликается — прямой взгляд, дерзость ухмылки, бровь приподнятая в намёке на Смотрите-ка, оно говорящее. Форменная сука, но Феликсу нравится. Феликс уже плывёт, если на чистоту.       Чужие интонации выбивают почву из-под ног — ни грамма удивления, ни миллиметра раскаяния и откровенное лукавство, что пузырится подобно шампанскому в бокале, перехваченном с подноса официанта.       — Конечно. Я же всё это и устроил.       Хван делает небольшой глоток. Мягкие губы прижимаются к резному ободку фужера, а Феликс чувствует, как мелким крошевом осыпается фундамент его самоконтроля. Из всех возможных реакций бей-замри-беги Феликс неосознанно выбирает самую безопасную. Лицо вытягивается и застывает уродливой маской. В ней — безмолвный шок, неверие и какое-то неясное чувство. Такое, будто тебя наебали, при чём грандиозно. С размахом.       Наёбанным быть никому не понравится.       Хёнджин считывает изменения в горечи феромона и статичной картинке, транслируемой феликсовым лицом. Он как завис с приоткрытым ртом и округлившимися глазами, так, кажется, и не моргает даже. Только пыхает носом воздух в попытке протолкнуть его глубже в лёгкие, пока Хван подушечкой большого стирает каплю шампанского с нижней губы.       Зрачки фиксируются только на этом. И на том, как обиженно поджимаются эти преступно пухлые губы. Хёнджин неопределённо фыркает и лопочет на нижней границе слышимости:       — Не понимаю твоего недовольства. Я четыре года ждал, пока ты додумаешься сделать мне нормальное предложение. Я уже даже смирился, что мы так и останемся всего лишь любовниками. Думал, тебя это устраивает. Но в прошлый раз ты сказал, что любишь меня… Сколько мне нужно было ещё ждать?       Ах, так он, оказывается, ждал?!       Внутри будто вулкан просыпается, пышет жаром, готовый вот-вот извергнуть наружу всё, что копилось годами, и потоком лавы выжечь весь этот помпезный зал и отель до бетонного основания. Феликс открывает рот шире, тут же захлопывает, сжимает до скрежета челюсти и кулаки до натянутой на костяшках белизны кожи.       Он, блять, ждал!       — Я предлагал! Ты отказался от всех моих предложений!       Кажется, блокаторы не действуют. От вязкой густоты собственного феромона даже декор из искусственных еловых веток начинает понемногу увядать, а настоящие в холле уже должны были зачахнуть и осыпаться тысячей иголок на глянец кафельной плитки. Хван едва заметно тянет насыщенный ароматом хвои воздух — крылья носа чуть подрагивают, зрачки теснят собой обод радужки, а улыбка на его лице тает как первый выпавший снег. Феликс ждёт очередной колкости, но вместо этого получает кислящий на языке феромон омеги и детскую обиду в тихом шёпоте:       — Потому что ты предлагал ерунду какую-то. Я тебя люблю, но ты, кажется, в развитии отстал. Серьёзно, Ликси, кто предлагает своему избраннику сбежать из дома, когда вам по двадцать? С побегами уже к четырнадцати завязывают.       Теперь понятно, почему Хёнджин до университета был на домашнем обучении. Такого разве что запереть в башне, так он и с драконом допиздеться сумеет.       Так, стоп, погодите-ка!       Это он сейчас что, Феликсу в любви признался?! Этот омега, холодный как булыжник под сосной и недосягаемый как самая крошечная звезда на небосклоне, всё это время любил его? А Феликс, зацикленный на своих «безответных» чувствах, даже не замечал?       Шестерёнки за лобной со скрежетом приходят в движение. Перед глазами проносятся все проведённые вместе ночи, каждый момент. Феликс будто фильм на ускоренной х100 перемотке смотрит. Кадр за кадром, и на каждом Хван глядит на него с какой-то болезненной тоской, что едва проблёскивает в черни зрачка. Как монета на дне фонтана. Вся его сучность, все колкости — не более, чем попытки «цапнуть в ответ» за свою боль.       Альфа под рёбрами сворачивается в клубок и скулит битым щенком, потому что омега — его омега — все четыре года тоже страдал…       …хуйнёй. Нормально сказать не мог что ли? — стучит в черепушке голос человеческого разума. Но кто б его уже слушал, когда Хёнджин стоит так непозволительно близко, теребит пальцами лацкан феликсового пиджака и поджимает губы, будто вот-вот разревётся. А его неприкрытая уязвимость кислотой омежьего феромона прожигает Феликсу нутро, снимая слой за слоем накопленные годами обиды.       В каком же он был отчаянии, если решился действовать через их родителей.       — Что ты сказал моему отцу?       Феликс накрывает длинные пальцы ладонью, как трепещущую птичку обхватывает. Хёнджин бодает лбом его висок, размеренно дышит. Молчит.       Река времени замирает: секунды, что меняют восприятие реальности, и чужое расслабление ощущается почти физически. Как мало, оказывается, им обоим по сути надо. Тепло кожи, нежность взгляда за мельтешащей чёлкой — и под рёбрами утихает. Хван отстраняется, смотрит с привычным проблеском озорства, будто незаметно для всех напакостничал, и совсем непривычной мягкостью. Впервые как на своего. Шепчет на ухо, словно секретом делится:       — Не я. Моя семья. Я всего лишь подкинул им бизнес-идею по слиянию с главными конкурентами. И, гляди-ка, она начинает приносить плоды.       Хёнджин кивает головой, и Феликс ловит направление его взгляда. Гости уже успели занять свои места. Только два стула пустуют за большим столом напротив сцены. Старший Хван что-то весело обсуждает с родителями Феликса, будто байки травит старым приятелям — уму непостижимо! Хёнджин прячет самодовольную усмешку в рукав пиджака и подхватывает под локоть, тянет в сторону общего зала.       — Потом поблагодаришь, пошли. Там твой отец вот-вот должен выступить с речью, не заставляй меня выглядеть невежей в глазах будущего тестя.       Тумблер в режим идеального жениха — плавность движений, кротость взгляда и улыбка-обещание на пухлых губах. Вот же лис, а! Ну всех вокруг пальца обвёл!

***

      Вообще-то, не предполагалось, что на банкете будут танцы, а крошечный пятачок паркета у сцены — такой себе танцпол. Да и Феликс с Хёнджином — вовсе не танцоры; они просто переступают с ноги на ногу, покачиваясь под какую-то слащавую песенку в объятиях друг друга. Со стороны, наверное, выглядит совсем по-идиотски, но Феликсу так насрать, если честно. Потому что дылда-Хёнджин клонится ниже, мостит свою голову на его плечо и мурлычет, не разбирая слов, куда-то за ухо. Потому что теперь это не просто дылда-Хван, неприступный омега, больше смахивающий на кусок отколовшегося айсберга в океане. Теперь это его омега. Официально.       По-взрослому.       Внутренний альфа сияет как начищенный медяк от гордости за своего хитрюгу. Человеческая сущность — не без тени стыда признаёт чужую заслугу в их нынешнем положении. Феликс бы так не смог, наверное. Феликс может только жаться ближе и бормотать бесконечное Люблю в свод ключиц, затягиваясь таким родным ароматом и не обращая внимания на весь внешний шум.       Где-то на периферии мигают жёлтые огоньки гирлянды, фужеры ударяются резными боками хрусталя, мужик в платье шелестит перьями боа, а подвыпивший отец Феликса орёт Хвану-старшему Гони двадцатку! И Феликсу даже дела нет, почему отец Хёнджина щурит глаза, поджимает губы, но лезет во внутренний карман пиджака за портмоне.       Мелодия сменяет мелодию. Джордж Майкл заунывно тянет Last Christmas I gave you my heart. Ноги неторопливо переступают с места на место, а ладони мнут шёлк дорогой рубашки под бордовым бархатом пиджака. До поплывшего мозга будто из-за другой стороны реальности доносится отцовское глумливое А на первом курсе петухом заливался, мол мои дети с твоими на одном поле срать не сядут, выкусил?       Многолетняя семейная вражда на поверку оказывается не более, чем ребяческими спорами двух университетских товарищей. Но Феликс этого даже не замечает. Потому что Хёнджин перебирает пальцами волосы на загривке и тихонько урчит в ответ Я тебя тоже. А Феликс впервые чувствует себя настолько по-человечески счастливым.       В воздухе пахнет мандаринами, хвоей и волшебством.