eternity

      

Мячик, мячик, деревянный мячик, на каком дереве красные ягоды?

В самую короткую ночь в году на охоту выходит невероятной красоты лисица. В тёмных углах, где не сыскать лунного сияния, прячется. Коготки любовно затачивает о кору деревянную. Расправляет девять рыжих пушистых хвостов и ресницы густые смачивает. По лесу густому бродит и тихо себе под нос шепчет песнь неразборчивую.

Тихой поступью выбирается из гущи и в окна горящие заглядывает. Только два зорких золотистых глаза во тьме и сверкают.

Но пусто, не находит никого. Снова провал. Опечаленная, возвращается в своё пристанище небесное и обливается кровавыми слезами досады. Шипит на луну-предательницу, что нашептала ей лживое предзнаменование. И ждёт дня, что удачей наконец обернётся, вздыхая украдкой.

И горы вокруг такие глубокие, а ягоды такие красные.

* * *

      Повозка медленно качается из стороны в сторону, убаюкивая. Сосны аккурат широкой тропе образовывали сплошную, непробиваемую стену. Лишь солнечные лучи, просачивающиеся золотистыми клинками сквозь гущу, не давали возможности задремать окончательно в темноте повозки. Осталось совсем немного, прежде чем появится возможность уснуть крепким беспробудным сном.       Глаза лениво провожают медленно удаляющиеся виды. Те не отличались разнообразием: последние полчаса сплошные возвышающиеся сосновые деревья, колышущиеся от ветра. И Хёнджин бы наверняка отключился, если бы не камни под колёсами и лошадиное специфичное ржание на пару с редкими разговорами за колесницей, то и дело возвращавшие его в реальность. Заставляли прокручивать в голове одни и те же мысли.       Столица позади уже как два дня, если не больше. Но её гнусный шёпот всё ещё ощущался холодом на шее и коже под плотным бордовым ханбоком. Странно, ведь уже начало июня, а Хёнджин продолжал ощущать этот неясный мороз уже несколько суток. Захворать ещё не хватало по приезде. Но, думается, это влияние нетронутой природы. Она честнее многих.       И всё же сбежать в самую настоящую глушь, оставить позади чины и кружащее пылью в воздухе лицемерие казалось правильным решением. Хёнджин поправляет очки на переносице и рассматривает скользнувшего средь сосен оленёнка. Тот замер на мгновение, изучая странный для него движущийся объект. Его тёмные глаза сверкнули, устремлённые на человека, прежде чем животное вновь бросилось в бега. Точно понял всё, изучив приезжего. Умный, очень умный зверь.       Здесь всё будет иначе, наверняка. Даже воздух другой — свежий, терпкий, смоляной. Такого в цивилизованных городах не сыщешь, там лишь засуха из невысказанных слов. И точно это всё сулит чем-то новым. Интересным. Тем, чего так сильно жаждал всю жизнь столичный учёный Хёнджин. Свободой. По крайней мере он заставил себя в это верить, отгоняя столичную уверенность, что покой обычно оборачивается скукой, а скука — новыми проблемами.       В деревне, скрытой в соснах, уж точно не назовут его труды неуместными, как было в Королевской академии. Оскорбление личной страсти Хёнджина было равносильно удару ножом, которым елозили где-то под рёбрами. Ведь, пока коллеги были заняты цитированием китайских мудростей, молодой Хёнджин видел будущее в уважении к прошлому, часами разбирая пыльные свитки и составляя летописи ритуальных рисунков на пару с шаманскими заговорами.       Последний отчёт был громко высмеян за обилие «суеверных деревенских сказок», хотя Хёнджин был в корне не согласен. Он хотел доказать, что имеет право быть услышанным, а фольклор менее цивилизованных мест возвести в ранг таких же важных сведений, как набившая оскомину китайская культура. Именно поэтому Хёнджин едет туда, где не ступала нога ни одного человека из высших слоёв. Тут уж ему точно никто не помешает провести масштабное изучение без оглядки на столичные стандарты.       А ведь тут даже тишина иная. Насыщенная и глубокая. Лес будто в одночасье замер, затаил дыхание, прислушиваясь к неспешному движению повозки. Слышимые ранее птицы тоже не торопились запеть новую песнь — гробовым молчанием встречали гостя.       И точно же есть в этой глуши что-то интересное, что можно изучить и проанализировать в покое, без десятков следящих призрачных лиц. Природа — вещь удивительная, всегда подкинет почву для размышлений. Именно в это верил Хёнджин, поставив на кон всё, когда сообщил, что отправляется в командировку. Выражаться так проще, все одобрительно покивают головой и отправят в добрый путь, обязательно шепнув напоследок, что лентяй и негораздок, ступивший по кривой дорожке. Но лишь в спину да в громогласных статьях. С глазу на глаз эти премерзкие люди так не могут.       Повозка въезжает на территорию деревни, что видно сразу: приличная, освобождённая от деревьев местность пестрит ханоками, которых Хёнджин уже много лет не видел в их изначальном, традиционном виде. В отличие от пригородных, они были старыми, но уж точно не заброшенными.       Облагороженные снаружи и наверняка внутри дома приветливо встречали учёного сверкающими на солнце крышами. На двери одного из них развевался сплетённый красными нитями узелок, напоминавший по форме причудливый цветок. Красиво, почти по-сказочному поэтично.       Хёнджин довольно выдыхает, поправляя рукой русый хвост на затылке. Приехал. Выбираясь из повозки, забирает несколько бамбуковых футляров, в которые собраны лишь самые необходимые вещи. Вышло немного на самом деле. Так даже лучше. Везти всю имеющуюся в столице кладь наверняка не представилось бы возможным. Слишком уж много там не особо ценных бумаг и предметов, что сильно бы выделялись из привычной деревенской жизни.       — Рад видеть вас, достопочтенный господин.       Учёный оборачивается, обращая внимание на низкорослого мужчину лет за сорок, что склонился перед ним в идеальные девяносто градусов. Поклон вычурный, как и его подобострастное лицо.       — Господин Суджон? — в этом мужчине узнаётся староста. Тот одобрительно хмыкает, выпрямляясь. — Вы получили моё письмо несколькими днями ранее?       — Конечно-конечно, — поправляя полы праздничного ханбока, что так выделялся на фоне заинтересованных зевак, старик потирает руки. — Всё же, не каждый день мы принимаем таких гостей…              Кажется, староста был намерен ещё что-то сказать, но Хёнджин успевает прекратить цирк раньше:       — Оставьте эту лесть. — Он оборачивается на повозку, где кучера ожидают выгрузки. — Я бы очень хотел закончить с вещами и отдохнуть.       Суджон активно соглашается, подзывая нескольких крепких парней к себе и давая им поручения, активно жестикулируя руками. Те, кидая заинтересованные взгляды на приезжего, лишь кивают и принимаются собирать футляры. Хёнджин было хватается их остановить, как его пресекают на корню:       — Бросьте, господин. Пусть знающие люди выполняют своё дело. А я проведу вас по деревне, покажу всё. Поверьте, у нас места живописные найдутся.       Хёнджин, недовольно поведя плечом, заправляет выбившуюся прядь за ухо и устало кивает. Спорить с человеком, что так рвётся ему понравиться — занятие утомляющее и бесполезное. И, справедливости ради, прогулка после долгих часов сидя лишней не будет. Учёный кивает, на что староста натягивает ещё более широкую улыбку, чем прежде.       Отдав несколько последних приказов кучерам, Хёнджин желает им доброго пути назад и нагоняет отошедшего мужчину. Тот оказался прав: посмотреть есть на что. Удивительно даже, что местность в такой глуши может быть настолько ухоженной. Но жители явно ценят красоту, заботливо превращая деревню в волшебный, совершенно непохожий ни на что, мир.       — Когда я получил известие, что вы хотите посетить наши места, то был приятно удивлён… — господин Суджон, в отличие от самого Хёнджина, куда более разговорчив. Хотя ему, кажется, это и не мешает. — Нечасто столичные лица посещают отдалённые деревни.       — Командировка, господин, — пожимает плечами учёный, медленно перебирая затёкшими с дороги ногами. Всё же даже старосте не было желания раскрывать настоящую причину поездки и репутацию Хёнджина в определённых кругах. — Слышал о вашем храме, очень уж хотелось изучить свитки для предстоящей работы.       Судя по всему, слова учёного очень приободрили старосту. Хотя, казалось бы, куда уж больше. Но Суджон выпрямился, приосанился и торжественно приподнял подбородок. Хёнджин делает мысленную пометку реже его хвалить. Тешить эго этого человека — себе дороже. Иногда он повадками напоминает тех самовлюблённых стариков из академии.       — Верно, наш храм построен сотни лет назад и служит чистилищем не одному поколению нашей деревни…       Слушать эти рассказы, может, и занятно, но Хёнджин пропускает мимо ушей бóльшую часть информации, ведь та не представляет настоящей ценности и не открывает чего-то нового, что он не успел бы изучить до отъезда. Хотя Хёнджину казалось, что староста обязательно поведает что-то, скрытое от официальных летописей.              Видимо, придётся справляться самому. В столице он часами мог просидеть в библиотеке, скрупулёзно вычитывая предоставленные ему материалы. В этом он определённо спец, равных на всю Корею не найдётся.       — … Таким образом, мой род имеет непосредственное отношение к реставрации храма примерно пять сотен лет тому назад.       — Пятьсот? — заинтересованно переспрашивает учёный. Склоняет голову, останавливаясь перед небольшим мостом, что соединял две половины деревни, разделённых рекой. — Я слышал, что лет ему намного больше.       — И правда... — Суджон оборачивается, ожидая спутника. — Но именно моя семья ввела некоторые реформы. — Мужчина потирает повязку на лбу, будто стирает пот. — С того момента храм выполняет свои непосредственные функции по сей день.       Хёнджин сводит брови, задумчиво прикусывая губу. Ноги устало гудят, а солнечный зайчик неприятно отскакивает от линз очков, ослепляя на мгновение. Физически он уже устал, но мозг продолжает обдумывать всю имеющуюся информацию.              Каких-то конкретных изменений со строительства до прихода семьи Суджон к власти не задокументировано. Будь это событие важным, наверняка бы его занесли в летопись, но ничего подобного Хёнджин не припоминает.       Неужели этот мужчина снова преувеличивает? Учёный бы почти не удивился. Но ложь он мог распознавать, и речь не казалась неправдивой. Разве что ощущалась скользкой в самых мелких изменениях ранее осчастливленного старческого лица.       — И какие же функции он выполняет в данный момент? — Хёнджин недоверчиво понижает голос, складывая руки за спиной в выученном аристократическом жесте.       Такой вид, давящий авторитетом, должен вызвать хотя бы толику стыда у мужчины. Но господин Суджон реагирует самой что ни на есть подхалимной улыбкой. А ответа не следует. До чего же странный человек. Змей во плоти. Никаких прямых ответов не добьёшься. Но и Хёнджин не простак. Сам всё выведает позже. Времени у него предостаточно. А пока не будет идти на прямую конфронтацию. Никому из них это не выгодно.       Преодолев мост, учёный обращает внимание на жителей, то и дело встречаясь с ними взглядами. Наверное, разница в одеждах сильно привлекает внимание. Стоит выбирать что-то поскромнее, чтобы выйти за своего. И даже так вряд ли он сольётся с местным контингентом. Сильно уж вычурный Хёнджин до мозга костей.       Мужчина нервно прокашлялся в неловкой тишине. Глаза его скосились в сторону прошедшей мимо женщины, что быстро им поклонилась. Но, спустя долгие минуты тяжёлого молчания, соизволил ответить:       — Те же, что и любой другой храм. — Улыбаются учёному в ответ. На недоумённом лице Хёнджина читается немой вопрос. — Наш род напрямую связан с божьей волей, потому молитвы людей обязательно доходят, кому нужно.       Такой ответ вызывает лишь ещё сотню новых вопросов, но исчерпывает последующие распри. Хёнджин понимает, что на этом они тему закрыли. Лишь хмыкает неудовлетворённо, замечая, как несколько мужчин обрабатывают огород.       Сейчас самое время для сбора ячменя. Судя по количеству урожая, почва здесь плодовитая, очень подходящая для выращивания различных культур. Этой деревне несказанно повезло с местонахождением. Впрочем, будь иначе, она бы и не прожила столько. Но люди явно знающие, раз приспособились к условиям практически полной изоляции в лесах.       — В данный момент нам некуда вас разместить, — плавно переведя тему, продолжает бубнить староста. — Не будете ли вы против заселиться в моём доме на первое время? Я распорядился доставить ваши вещи туда.       — Да-да, конечно… — не задумываясь, отвечает Хёнджин, не отводя взгляда от девушки, что посетила мужчин у огорода.       Её хрупкая фигура на несколько голов ниже остальных не привлекла бы внимания, если бы не принялась наравне с соседями вскапывать землю. И не страшно ведь испачкать молочно-розовые платья в грязи. До чего чуднáя.       Девушка оборачивается и щурится, разглядывая силуэты. Взор то и дело скачет от старосты до учёного, а широкие бровки съезжаются у переносицы. От этого пристального взгляда, признаться, Хёнджину в ту же секунду захотелось отвести взгляд. Слишком уж пронзительный, вопрошающий.       — Ох, — спохватился староста. — Это моя дочурка, Суджон.       — Простите? — Хёнджин останавливается, когда чуть не врезается в мужчину впереди.       — Прошу извинить, запамятовал, — усмехается тот, подзывая жестом девушку к себе. Та недовольно дёргается и поправляет подол ханбока, перекидываясь разговором с рабочими. — Мы не раскрываем данных при рождении имён во благо божьей воли. У нас, жрецов, одно имя на всех.       Лицо Хёнджина заметно меняется от непонимающего до невероятно ошеломлённого. Пухлые губы округляются, а очки нелепо сползают на переносицу. Он спешно их поправляет, потирая уставшие глаза. И не ослышался же…              Что это за правила такие? Ни в одной вере или религии, которую изучал Хёнджин, не было подобной традиции. Каждый момент, связанный с местным храмом, не вызывал ни одной доброй мысли у учёного. Впрочем, это интриговало всё больше.       Хёнджин хотел чего-то интересного — он это получил. Что уж жаловаться? Материала на первое время у него, кажется, найдётся сполна.       — Доброго дня, папенька. — Кланяется девушка, поглядывая на учёного снизу верх. — Представьте мне вашего спутника.       — Хёнджин. — самостоятельно представляется парень, вторит девичьему поклону с уважением. — Мне звать вас госпожой Суджон?       — Верно. — Девушка смеётся, застенчиво прикрывая рот рукавом. — Хорошо ли добрались? Надеюсь, папенька вас не утомил.       Мужчина громко прокашливается, намекая о своём недовольстве, а Хёнджин впервые за день выдавливает из себя что-то, похожее на улыбку. В отличие от отца, Суджон младшая казалась намного более располагающей. Учёный бы не отказался от её компании взамен этого скользкого старика.              Поправив очки, Хёнджин качает головой, сохраняя самообладание, лишь бы не выдать довольное выражение лица. Даётся это с превеликим трудом.       — Что вы, я с большим интересом слушал историю о вашем храме.       Лицо девушки заметно меняется: из беззаботного становится незаинтересованным, почти аристократически холодным. Такое выражение редко встретишь у провинциальных людей, не росших в окружении столичного безразличия. Даже родинки, необычно обрамляющие черты, злобно темнеют. Она рвано стряхивает с рук несуществующую пыль и куксится, дёргая узкими плечиками.       — Вот как… — госпожа Суджон цепляется взглядом за отца, точно ведёт немой, совершенно фамильярный диалог. И не было в нём ни одного приятного слова. — Надеюсь, вы оцените не только его.       Девушка заправляет выбившуюся прядь за ухо, дёргая брезгливо носом. Растягивает тонкие губы в почтительной, но натянутой улыбке и вежливо опускает голову.       — Спешу откланяться, у меня есть незаконченные дела.       Не попрощавшись достойно, Суджон младшая стремительно убегает, роняя из тугой длинной косы несколько белёсых цветков, что украшали её смоляную причёску. Оглядывается спешно, но заметив две пары пристальных глаз, провожающих её, вновь отворачивается недовольно.              Мужчина, сложив руки на груди, качает головой, привлекая к себе внимание:       — Что за невоспитанная особа! Глубочайше извиняюсь, господин учёный.       Хёнджин вскидывает бровью, поглядывая на хмурого старосту из-под линз очков. Вид его после встречи с дочерью совершенно поменялся. Как же сложно понять, будучи не полностью осведомлённым о ситуации. Не хватает переменных, чтобы сложить полную картину: был ли это лишь семейный конфликт или это будет иметь последствия для всей предстоящей жизни здесь.              Учёный не уверен, к какой из теорий склоняться, потому выдыхает всю тяжесть данного дня, когда староста принимает прежний вид и тянет его в сторону очередной занимательной достопримечательности. Гудящие, слегка сведённые в судороге мышцы протестуют, замедляя и утяжеляя хёнджиновы шаги, но выбора тому, к сожалению, никто не давал.       Быстрее бы оказаться в отведённой ему комнате, разложить вещи и уснуть. А ещё, в идеале, назначить личную встречу дочери старосты. Хёнджин не знает, какие цели та преследует и станет ли ему помогать, но завоевать её доверие кажется одной из первостепенных задач на данный момент. Даже если придётся сыграть в не самую честную игру, притворившись поклонником — чего учёному очень не хочется, — он готов. Чтобы раскрыть тайну этого места, придётся играть по их правилам, а на войне все средства хороши. Хёнджин же, признаться, лести обучен ещё с самых малых лет. И получше многих старост.       Уже вечером при кривых тенях свечей Хёнджин мутным взором рассматривает место, в котором придётся обживаться ближайшее время. Не густо. А стены явно тонкие: слышно любой лишний шорох, скрип да кашель. Он почти уверен, что, если постараться, шаги с улицы можно также легко различить.       Лёжа на футоне, учёный прикрывает глаза, вслушиваясь в густую, почти напряжённую тишину. Глаза, уставшие, слипаются. Простыни тонкие кажутся зимним одеялом, образующим кокон поверх тела. Душно. Глубокий выдох сам собой срывается с губ, будто несёт в себе вселенское недовольство летней погодой.       И когда Хёнджин практически погружается в сон, хоть и весьма беспокойный, что-то будит молниеносно. Среди ночной глади молчания хлёсткий шлепок кажется почти оглушительным. Учёный подрывается, взволнованно оглядываясь по сторонам. Никого и ничего. Пусто. И до безобразия спокойно. Такой безоговорочной тишины просто не может быть.              Потирая зудящую щёку, Хёнджин не ощущает боли или дискомфорта. Ударили не его. Только выпуклость на бледной коже. Комар укусил. Раздражённо шепча проклятия, он пытается заснуть вновь, всё ещё настороженный произошедшим. На периферии сознания успевает услышать тихое и глухое:       — … Дрянная девчонка, — выплёвывая, надменный голос почти неразличим. — Жрица храма должна быть тиха и покорна…       Более Хёнджин, как бы не пытался, услышать ничего не смог. Провалился в дрёму. Сны в тот день были беспокойные и цикличные, напоминая самые стрессовые ситуации в столице. После них учёный всегда видел одно и то же лицо в забвении.

* * *

      Последующие несколько дней новой жизни Хёнджина начинаются идентично. Открыв глаза, первым делом он видит светлый потолок, что так и норовит расплыться. Надевает очки. Кончиками пальцев ловит светлую пыль, что витает в воздухе, точно мука. Чихать от неё хочется абсолютно также.       Хруст застоявшихся позвонков врезается в тишину на пару с тихим грудным мычанием. Только после этого утреннего «ритуала» Хёнджин поднимается с футона.       Солнце только-только встало, а сна уже ни в одном глазу. Странно, конечно, но высыпается он здесь куда лучше покоев при академии, даже несмотря на один и тот же сон, что видит ежедневно. Тот никогда не давал ему покоя в столице, вызывая в душе иррациональное смятение, совсем не соответствующее его прагматичной натуре.       На губах ощущается вкус летнего солнца, врезающегося лучами сквозь деревянные решётки на окошках. Глаза неторопливо скользят по медленно оживающей комнате. По крайней мере Хёнджин считал те раскиданные в углу эскизы и кисти с чернилами творческим беспорядком, а не мусором. Он, на ходу завязывая волосы в хвост, медленно приближается, чтобы собрать их в стопку. Но застревает на одном из последних.       Глаза. Глубокие, чем-то напоминающие животные. Но опасности в них не было, скорее какая-то неясная печаль. Хёнджин хорошо запомнил их вчера спросонья. На другом пергаменте были когтистые руки, укрытые расписными рукавами чогори. Прищурившись, на следующих нескольких рисунках учёный вылавливает одни и те же черты: слегка вздёрнутый нос, губы-бантики, ниспадающая на аккуратное лицо чёлка.       И с каждым рисунком черты становились увереннее, а линии — смелее. Но парадокс был в том, что, чем отчётливее становилось лицо, тем призрачнее и недосягаемее казался сам образ. Бросаясь в детали, Хёнджин упускал суть. Будто знал человека лично, но понятия не имел, кого рисует. Эти, слегка рваные в своей человечности, особенности не были ему знакомы нигде, кроме сна. Именно оттуда он черпал вдохновение. Как же странно, всё-таки. Не может же ему сниться незнакомец! Да только вот Хёнджин и впрямь никогда с ним не встречался…       Это был уже какой-то иной уровень интереса. С каждым разом Хёнджин пытался запомнить всё больше, лишь бы зарисовать. Понять, что за хворь у него такая. И всё тщетно. Рисунков этих — не пересчитать. А учёный ни на шаг не подобрался к истине. Это подрывало его собственную научную гордость. То есть, как это, он не может прийти к выводу после стольких попыток? Может, проблема в том, что он ходить по кругу?       Тяжело вздохнув, Хёнджин откладывает эскиз человека со спины. Было в нём что-то примечательное. Может волосы, что рыжим полотном растекались по коже. Или веснушки на плечах. Всё такое одновременно размытое и точное до мельчайших деталей, вроде округлого шрама-пятна на копчике.       Рядом со стопкой бумаги лежит уже давно засохший неизвестный цветок, что оказался у двери в покои несколько дней назад. Но ни младшая Суджон, ни её родители не имели понятия, откуда тот взялся. Староста лишь снисходительно отметил, что, возможно, учёный понравился здешним духам. Оспорить подобное заявление никто не мог, ведь таинственного дарителя найти не представлялось возможным.       Хёнджин, изучающий ботанику с малых лет, узнал в подарке анемону. Красивый, очень нежный цветок. Только окрас совершенно необычный. Лепестки на концах белые, полумахровые, но к сердцевине багровеют, как если бы каплю венозной крови случайно уронили.       Длинный стебель уже еле держал тяжёлый бутон, потому Хёнджин лишний раз его в руки не брал. Удивлялся только, что за сорт такой, почти волшебный. Долго живёт без воды сорванный, но полностью не сохнет. Может, дикий какой?       Его тоже непременно хотелось изучить. Но трогать конкретно эту особь казалось чем-то неправильным. Было чувство, что анемона как-то связана с человеком с эскизов. Только как — неясно.       Странные взаимосвязи, ничем не подкреплённые. Без изучения чего-нибудь Хёнджин определённо начинает терять хватку, предаваясь интуиции. Конечно, та его не подводила обычно, но строить догадки без минимальной базы — верх неприличия для учёного.       В дверь невесомо стучат, отрывая от роя мыслей. Звук эхом расходится по всей просторной комнате. Хёнджин только и успевает обернуться, как из-за двери выглядывает уже знакомое улыбчивое лицо, неловко машущее рукой.       — Утро доброе, господин. Хорошо спалось ли?       Девушка входит неспешно, придерживая одной рукой поднос с завтраком, а другой прикрывает за собой дверь. Поклон выходит смазанный и нелепый, но с кладью в руках такие вольности простительны. Да и, признаться, как-то учёному было безразлично. Хёнджин же садится на пол, смачивая кисть в чернилах, а в ответ на заданный вопрос, похлопывает по месту аккурат около себя.       Благо, с госпожой Суджон не нужно много говорить. Она ненавязчива и легка, как цветы в её причёске — теряется или манит своим ароматом в зависимости от ситуации. И, несмотря на происхождение, девушка была интересным собеседником, что мог поддержать большинство приземлённых тем. В отличие от своего отца, в ней не было фальши. И это Хёнджина успокаивало.       — Сон… — задумчиво тянет хёнджин, проводя кистью над бумагой, будто мысленно определяет будущие штрихи. — Понимаете ли, госпожа, снится мне один занятный сон всё время. Да только ускользает его суть каждый раз.       Учёный, не отводя глаз от бумаги, чувствует, как девушка присаживается рядом, шурша платьями. Рассматривает рисунки так, будто видит их не каждый день. Беззастенчиво поднимает один из последних в воздух, приглядываясь. Хёнджин в ответ на такую вседозволенность хмыкает, но не возникает.       От деревенской девушки многого требовать не стоит, и всё же некоторая наглость её красит. Ощущается в госпоже Суджон стержень. Искра, которой не сыщешь в столице — её зачастую гасят ещё по малолетству. А тут девушке уже около двадцати. Это невероятно интересный случай.       И, вопреки изначальному плану, Хёнджин чувствовал, что играть роль не приходится. Она становилась не целью, а достойным соратником. А может и другом в перспективе. Зарекаться не хочется.       Спустя долгие минуты молчания, учёный вырисовывает на листе лицо в профиль. Аккуратное, миловидное. Почти женское, но прослеживаются в нём всё же угловатые черты мужчины. Переносица усыпана веснушками, а губы слегка приоткрыты, демонстрируя маленькие клыки.       — Вам снилось когда-то одно и то же, госпожа? — аккуратно начинает Хёнджин, откладывая кисть. Всматривается в получившийся эскиз и поправляет очки, щурясь. — Не что-то конкретное, а ощущение. — Глубоко вдыхая, учёный пытается вспомнить детали собственных пережитых эмоций. — Ты стоишь в темноте, а тебя со спины прожигают два янтарных глаза. Человек кружит в воздухе, как призрак, запоминаясь лишь чувством потери с утра.       Суджон, подхватившая с подноса свежий виноград, замирает. Её взгляд, обращённый на Хёнджина, становится серьёзным. Она возвращает ягоду на место, а затем прилежно складывает ладони на коленях. Сглатывает беззвучно и опускает голову, сминая розовую чхиму на бёдрах.       — Да. — Шепчет госпожа, стараясь быть как можно тише. — Только чувствую я холод. Исходит он от пола и стен, что окружают меня в храме.       Отвернувшись в сторону, девушка сжимает напряжённые тонкие ладони в кулаки, впиваясь отросшими ногтями в кожу. Учёный поворачивается выжидающе, замечая, как белеют костяшки её пальцев. Тишина повисает в воздухе, ожидая вердикта.       — Знали бы вы, как там холодно, — усмехаясь, Суджон ловит взгляд Хёнджина, а затем всё же подхватывает виноград пальцами и съедает его. — В самой глубокой его части.       После завтрака было принято решение прогуляться. Заслышав, что учёный хочет узнать жителей поближе, девушка захлопала в ладоши, растягивая тонкие розовые губы в довольной, по-матерински тёплой улыбке.       Она почти мгновенно поднялась на ноги, зазывая идти прямо сейчас, пока не стало жарко, середина июня ведь на дворе. Но Хёнджин всё же попросил немного подождать. Ему нужно было переодеться.       Улица встречает их ярким солнечным лучом, только поймав взглядом который, Хёнджин тут же чихает, вызывая у Суджон заливистый смех. Всё её лицо на свежем воздухе светлеет и становится намного счастливее.       — Вам не нравится быть дома? — в лоб спрашивает учёный, вызывая в больших карих глазах смятение.       — Люблю прогулки, господин. — Улыбается девушка, не принимая пререканий. Взгляд её мечется по медленно заполняющимся улочкам. — В такие моменты я знаю, что меня не тронут, — аккуратно шепнув, она окончательно закрыла тему.       Хёнджин кивает сам себе, понимая, что дела обстоят куда серьёзнее. Всё же, тот хлопок несколько ночей назад ему не приснился. Староста действительно не брезговал применять силу по отношению к дочери. Что за варварство. Не сказать, что в столице мужчины были воспитаннее, но многие воздерживались от физических наказаний кого бы то ни было. По крайней мере своими руками.       Медленно скитаясь под цветущими деревьями, Суджон доводит Хёнджина до одного из ханоков. Тот ничем особо не выделяется, кроме красной и синей тканевой ленты на двери, переплетённых вместе.       На крыльце сидит женщина, напевая что-то себе под нос. В её руках зелёная куртка от ханбока, на которой та золотистыми нитями вышивает узоры, украшая рукава. Лишь когда Суджон привлекает внимание своим поклоном, женщина отвлекается, тепло улыбаясь.       — Девочка моя, здравствуй, — нежно лепеча, смеётся женщина. От её глаз лучиками идут морщинки. Старая, но очень жизнерадостная, судя по всему. Она переводит взгляд на спутника и щурится. — а вы Хёнджин, верно?       Учёный одобрительно кивает, склоняясь в приветственном поклоне.       — Могу ли узнать ваше имя, госпожа?       — Мёнхи, дорогуша. — Кивает она, снова принимаясь за дело.       Её пальцы, покрытые тонкой паутиной прожилок, ловко пропускают золотую нить сквозь шёлк, любовно разглаживают ткань, приходясь кончиками. Поднимая тёмные, слегка уставшие глаза, Мёнхи замечает заинтересованность Хёнджина и одобрительно кивает, принимаясь объясняться:       — Вышиваю цветы для платья нашей малышки Суджон.       Женщина стреляет довольными глазами в фигурку упомянутой и любуется ей пару секунд. Кажется, они очень близки, если судить по тому, как обе госпожи сияют в присутствии друг друга. При родителях же Суджон всегда была незаметна, как новолуние.       — Как думаете, господин учёный, лотосы подойдут? Или лучше хризантемы, для долголетия? — интересуется Мёнхи.       Хёнджин задумчиво поправляет очки, сползшие на переносицу, и честно пожимает плечами от некомпетентности. Он, к сожалению, не имеет понятия, что будет лучше для самой Суджон. И, признаться, даже смысла в вышивке не видит. Брак в его понимании — лишь формальность, передающая традиции и права, но не имеющая ничего общего с любовью.       Впрочем, девушка не выглядит опечаленной этим событием. Значит, всё в порядке. Тем более традиции — есть традиции. И Хёнджин их уважает, несмотря на личные взгляды. И даже если его в данный момент больше интересуют белая анемона с кровавой сердцевиной, а не упомянутые женщиной лотосы да хризантемы.       Ответить словесно он так и не успевает. Из ханока на посторонние звуки выходит парень. Хёнджин припоминает: именно он забирал его вещи по приезде в деревню. Крепко сложенный, загорелый, с короткими смоляными волосами. От любого другого местного его мало что отличает. Но сразу видно, что улыбка от матери досталась — такая же широкая и тёплая.       С его появлением Суджон просияла, заливаясь румянцем в цвет своего ханбока. Парочка встретилась взглядами и поклонилась друг другу.       — Это мой жених, господин. — кивает девушка в сторону молодого человека. Тот отводит взгляд, смущённо потирая шею. — Санджун.       — Скромничает, хитрец. — Смеётся Мёнхи, не отрываясь от вышивки. — А кто вчера целое ведро форели из реки вытащил и на всю деревню хвастался?       Санджун отворачивается, складывая руки на груди. Фыркает почти обижено, но глаза его смеются, оставляя вместо себя полумесяцы. Была в нём какая-то детская непосредственность. И это подкупало. Хёнджин таких простых людей не встречал в столице. Не ведал даже, что можно так: добродушно друг к другу, без утайки, без уличающих колкостей.       — Матушка, хватит! — подключается Санджун к разговору, наклоняется к ней и берёт за плечи. Не грубо, по-семейному. — Господин учёный явно не за тем пришёл, чтобы про мои уловы слушать.       Хёнджин прикрывает ладонью рот, чтобы спрятать мягкую улыбку. Осознаёт в моменте, что ему, как минимум, не тягостно находиться в этой компании, а как максимум — интересно.       Присаживаясь на ступеньку повыше, чтобы рассмотреть вышивку Мёнхи, получается украдкой глянуть на Суджон.       Та расслабленным взглядом обводит их всех, а, встретившись глазами с учёным, подмигивает, прикладывая палец к губам, будто происходящее сейчас — их общий секрет. Или что-то в этом духе.       Половица рядом с Хёнджином прогибается и скрипит, когда Санджун садится по правую руку, обойдя его со спины. От подтянутого тела ощущается внутреннее, совершенно чужое тепло. Оказавшись вблизи, Хёнджин замечает на его переносице несколько еле заметных веснушек, так похожих на…       Он жмурится и ведёт плечом, поправляя бордовые рукава с серебристой перьевой вышивкой. Нет смысла задумываться о сне сейчас, но насколько вообще распространены веснушки? Хёнджин вряд ли вспомнит хотя бы одну девушку или парня из столицы. Там все были бледны, как льняное полотно, и до ужаса болезненны. Значится ли, что человек из снов принадлежит этим местам?       — А вы, господин, с сетями работали когда-нибудь? — вдруг спрашивает Санджун, отвлекая Хёнджина от мысленного монолога.       А тот, привыкший к тому, что столичные мужчины меряются чинами и цитатами Конфуция, на секунду теряется. Ему предлагают урок не риторики или дискуссии, а настоящего, простого дела. Он отрицательно вертит головой, заинтересовавшись. Парень поднимает с земли запутавшийся комок верёвок, перебирая те в крепких руках.       — Вот, поглядите. — Показывает с гордостью Санджун, задирая подбородок, будто может удивить этим уважаемого человека. — Старая, я её раз семь чинил, но она ещё долго прослужит.       — Боюсь, мои познания ограничиваются академическими узлами на шнурах для свитков, — усмехнувшись, отвечает Хёнджин, но в его голосе нет высокомерия, лишь лёгкая скованность стыда.       — Ничего, научим! — Санджун озорно хохочет, а затем кидает кроткий взгляд на Суджон, будто желая её одобрения. Заметно, как он пытается перед ней красоваться. Но, в каком-то смысле, это даже умилительно. — В деревне без этого никак. Вот, смотрите...       Пока Санджун, ловко вплетая верёвку в петлю, подробным объяснением занимает Хёнджина, Мёнхи поднимает голову. Его взгляд падает на Суджон, молча наблюдающую за уроком поодаль.       Её глаза, распахнутые и изумлённые, похожие на камушки оникса, так внимательно следят за движениями жениха. Женщина на это что-то для себя осознаёт, кивая пришедшей мысли. И озвучивает её незамедлительно, привлекая внимание остальных:       — А ты, девочка моя, не бойся. Выбирай хризантемы, — вдруг говорит она, возвращаясь к прерванному разговору. — Лотосы, понимаешь ли, для лунного света и тихой воды. А ты рождена под волей солнца.       Мёнхи свободной рукой показывает неопределённо в сторону гор. Хёнджин поправляет очки, провожая взглядом движение. Странно, ведь в той стороне запад, а солнце даже не вошло в зенит. Но он лишь пожимает плечами, списывая на какую-то местную причуду.       Глядя на Суджон, Хёнджин неуверенно кивает, подтверждая слова женщины, мол, правда.       — Хризантемы прочнее. Как наш Санджун. — Заканчивает свою мысль Мёнхи под тихое бормотание сына.       — Я бы выбрал анемоны, — тихо вклинивается Хёнджин и ловит под стёклами очков несколько удивлённых взглядов. — В последнее время они очень привлекли моё внимание.       — Звучит достаточно… интересно, — вежливо улыбнувшись, Мёнхи складывает руки на коленях.       Кажется, ей было неловко разъяснять столичному человеку, что это совсем не соответствует традициям. Но Хёнджин и сам в курсе. Он ведь как никто разбирается в культуре. Но из всех присутствующих поняла его лишь Суджон. Её тоже тревожил тот усохший цветок причудливого окраса, что сохранил учёный в покоях.       Но понимающий кивок стал единственным ответом Хёнджину. Почти сразу взгляд девушки соскользнул на Санджуна. И учёный замечает, как она смягчается, смотря на жениха.       В этих глазах — не просто договорённость семей, а тихая, настоящая привязанность. Чистая. И всё же, хризантемы ей действительно подходят больше. По крайней мере рядом с ним.       — Вот, господин, попробуйте сами.       Санджун протягивает Хёнджину почти готовый узел. Тот, не совсем готовый к подобным экспериментам в своей жизни, принимает его совсем неловко. Неумело старается повторить то, что объяснял и показывал ему парень.       — Тянете сюда. Да, именно! — у учёного получался средней степени паршивости узел, готовый распуститься в любой момент, но поддержка собеседника не знала границ. — Теперь ваша сеть не порвётся. Наверное…       Хёнджин резко поворачивается и хмурится. Выглядит он при этом не строго, а скорее обиженно. Как же так, его гордость задел деревенский парнишка!       Хотя, с другой стороны, грелось что-то в груди. Осознание. Хёнджину ещё многому предстоит научиться. И это приятно знать.       Санджун же, неловко посмеивается и машет руками, мол, не то имел в виду, и смеётся.       — А если и порвётся — вы почините, уже ведь знаете как.       Учёному не остаётся ничего, кроме как кивнуть. И правда. Уголки губ сама собой поднимаются. Кажется, здесь, в деревне, он стал куда чаще улыбаться.       Хёнджин смотрит на свои пальцы, испачканные в смоле. Неказистый, но относительно прочный узел получился со второго раза. Впервые за долгие годы он сделал что-то, что можно пощупать. И это странное, простое действие приносит ему необъяснимое удовлетворение.       Пришло время покинуть новых знакомых. Суджон глубоко кланяется перед смеющейся госпожой Мёнхи, обещая прогуляться с ней в ближайшее время. Бросает последний нежный взгляд на Санджуна, что застенчиво отпускает её руку, и нагоняет уже отошедшего на приличное расстояние Хёнджина. Боднув его локтем куда-то в районе плеча, привлекает внимание к себе.       Хёнджин ещё несколько минут молчит, смотря себе под ноги и пиная мелкие камни, попадающиеся на пути. Что-то в голове не укладывается. Пазл не собирается даже в тишине.       — Они... настоящие. — Невольно вырывается у него настолько тихо, что чириканье птиц заглушает голос.       Вопрос это или утверждение — неясно ни ему, ни Суджон, что, сложив руки за спиной, качает головой как-то смиренно.       — Потому что они — это и есть деревня, господин. — Вторит ему тем же голосом девушка, поджимая губы. — Не храм, не отец, а они. И ради этого можно многое стерпеть.       До самого возвращения домой они более не говорили. На сегодня лимит исчерпан. У Суджон были свои дела в деревне, а Хёнджину с трудом даётся такое количество взаимодействий с людьми. Слишком уж много осознаний и моральных потрясений, точно выйди он из анабиоза спустя долгие годы скучного существования.       Снаружи уже громко журчали цикады. Стемнело незаметно и как-то быстро. Вечер подкрался со спины, вогнав Хёнджина в странное ощущение потерянности после долгого погружения в себя. Он неспешно поднялся и принялся зажигать свечи.       Пламя затанцевало, отбрасывая причудливые длинные тени на стены. Учёный всматривается в отложенные листы и новые наброски, фокусируя внимание: там были лица Мёнхи и Санджуна. Сначала неловкие, будто неумелые. Но с каждым следующим рисунком — вышло их около семи — становились всё увереннее и правдоподобнее. Живее.       Хёнджин хорошо их запомнил. Теперь уж точно. Такие счастливые, улыбающиеся. Тёплые. Они будто созданы, чтобы ими проникнуться, это неизбежно.       Под руку вновь попался портрет незнакомца, выглянувший из стопки от неаккуратного движения. Хёнджин берёт кисть, задумчиво хмурясь.       — Ты когда-нибудь улыбался? — бубнит себе под нос риторически, а затем удивляется собственной простоте.       Выводит несколько линий на чистой бумаге. Замирает. Напряжённые пальцы странно заныли, будто сведённые в судороге. Хёнджин не мог. Он не видел, потому и не мог нарисовать. Это раздражало.       Наперекор себе всё же выводит штрихи. Но те выходят такими неподходящими этому лицу. Улыбка на новом рисунке была искажённой, кривой. Обнажала не радость, а клыкастый оскал. Всё было как обычно, кроме неё.       Оказалось, что Хёнджин не мог представить этого человека счастливым. А человека ли? Такие острые зубы явно не принадлежат чему-то святому.       Кисть с глухим звуком падает на пол, оставляя на бумаге кляксу посреди листа, напоминающую кровавый след. Хёнджин потирает глаза под очками и жмурится от головной боли. Что же такое происходит?       Свеча почти догорела, а он всё сидел перед испорченным эскизом, глядя в пустоту, запертый между призраками прошлого и будущего.

* * *

      Было непроглядно жарко, стрекочуще. Тихо. По виску стекал пот, то и дело скатываясь каплями за шиворот чогори. Самый длинный световой день в году наполнен до отказа запахом душистых анемонов, которые Хёнджин перебирал в руках, выходя из леса по протоптанной дорожке.       Несмотря на разнообразие собранных образцов, ни один цветок, как ни странно, не был похож окрасом на ту анемону, что лежала дома. И размеры были заметно другими: стебли из леса — короткие и тонкие, уступают в длину и ширину. Это был определённо иной сорт, совершенно. Будто и не отсюда вовсе.       Прошерстить бы здесь всё тщательнее. Но у учёного язык не поворачивался сказать, что он в силах найти его среди одинаковых, совершенно неотличимых сосен самостоятельно. И в этом была проблема.       Природа очень затягивала, как успел заметить Хёнджин. Счёт времени он определённо потерял, хоть и не отклонялся от курса протоптанных дорог. Смог сполна насладиться запахом хвои и обилием мелких травоядных зверушек, но времени это заняло куда больше, чем он предполагал.       На опушке, например, вновь встретил оленя — кажется, их здесь довольно много, — но тот не сбежал, как в прошлый раз, по пути сюда. Стоял и всматривался в Хёнджина. Тот не мог пошевелиться под этим необъяснимо тяжёлым взглядом животного. Оно не может напасть, но у учёного где-то в груди клокотал иррациональный трепет перед ним.       И только когда Хёнджин отвёл взгляд на секунду, поправляя воротник ханбока, олень мигом растворился в чаще. Бесшумно, будто и не было. Трепет под ложечкой скользко отступал, сменяясь лёгкой дурнотой от жары. Даже раскидистые ветки не помогали, пропуская духоту в воздух. В остальном всё было достаточно спокойно.       Уже выйдя на тропу, что вела прямиком в деревню, Хёнджин остановился. Его доселе приличное настроение сменилось странным чувством опасности. Абсолютно необъяснимым и тяжёлым. Каждый луч солнца, что отливал на линзах очков, казался ослепляющим и дискомфортным.       Наконец, подходя к крайним домикам, Хёнджин слышит привычную возню. А затем пронзительный высокий звук.       Не крик. Пока ещё нет.       В самом начале это был просто голос, сорванный и громкий, врезавшийся в стрекот цикад. До боли знакомый, стоит отметить. Потом — ещё один. И ещё. Женские крики и стоны были оглушительно тревожны. Хёнджин прибавил шаг, полностью входя в этот дикий хор, как в пучину. Слов нельзя было разобрать, но тон был скорбный, почти истерически неверящий.       Хёнджин замирает на месте в отдалении от скопившейся нервной толпы. В руке сжимаются стебли анемоны. Он совершенно не понимает, что происходит, и пытается найти всему объяснение, оглядываясь по сторонам: пожар? Ссора? Но не было ни дыма, ни гари, а крики голосов были скорее наполнены животным ужасом, чем гневом.       И только когда учёный врезается взглядом то в кровавые разводы под ногами людей, то в странные следы на дороге, начинает понимать, что это — опаснее и страшнее всего, что он когда-либо видел.       Холодный пот стекает по шее. Глаза скользят к ханоку, у которого все столпились. Красная и синяя ленты скучающе покачивались на двери, будто им безразличен происходящий мрак. Буквально позавчера он, Хёнджин, сидел здесь и учился у Санджуна плетению сетей. А сейчас что-то было не так. Например, отсутствие парня и безудержные крики Мёнхи, среди которых Хёнджин выловил несколько тревожных:       — Как же так?! Джун-и, мальчик мой…       Женщина глухо ревела, прислонившись к лестничным перилам, пока окружившие, точно коршуны, соседи пытались выяснить, что же произошло. Лишь староста стоял поодаль, в противоположной от Хёнджина стороне. И смотрел. Ни на скорбящую мать, а на него, учёного. Пристально, выжидающе, неодобрительно. А на лице — какая-то неясная то ли тревога, то ли паника, что он скрывал под напускной важностью.       Была у Хёнджина смутная, подозрительная уверенность, что волнует господина Суджона что-то другое. И эта мысль гасила все страхи одной практически неприкрытой злостью, от которой стебли анемонов в кулаке заскрипели и обломились. Как можно быть таким безразличным?! К человеку, к жениху дочери, к душе, в конце концов. Хотя, чего стоит ожидать от подхалима.       Хёнджин, тяжело выпустив сбившийся в горле воздух, сжал пухлые губы и напряжённо прервал зрительный контакт со старостой, дёрнувшись на звуки со стороны. И увидел её.       Госпожа Суджон шла со стороны реки, её нежно-розовый ханбок намок у подола и облепил ноги, делая её движения более смазанными и скованными. В руках она крепко держала небольшую корзинку с абрикосами. Девушка шла, слегка покачиваясь, с рассеянной улыбкой.       Заметив учёного, она поторопилась подойти к нему, как её резко и грубо затащил в толпу родной отец. Глухой стук — фрукты, что несла девушка, выпали из рук и рассыпались по земле, сразу забытые и раздавленные. Никто не обратил на это внимания.       Люди судорожно расступились, впуская Суджон в круг. Хёнджин издалека увидел эту картину: непонимание происходящего сменилось немым ужасом. Теперь-то она увидела правду, что уже знали все, кроме неё.       Женщина, обнявшая её за ноги и горько рыдающая, выбила всю почву из-под ног, заставляя хрупкую фигурку подкоситься.       Суджон медленно, будто планирующий лист, опустилась на землю рядом с Мёнхи, пачкая ханбок в пыли и грязи. Теперь она, глядя снизу вверх, искала в чужих глазах ответ хотя бы на один собственный вопрос, но попытки были тщетны. В то же время руки крепко обвили шею, прижимая ревущую женщину, будто пыталась забрать боль скорбящей матери. Обе госпожи дрожали, спрятав лица в плечах друг друга.       Суджон не кричала. Её лицо было бело, как полотно, и мертвенно пусто. Ладонь соскользнула вниз, сжав сведённые судорогой пальцы, впившиеся в дерево, пыталась успокоить Мёнхи. Жест этот был более красноречивый, чем любые слова. Она сделала то, что никто не пытался до неё — прочувствовать боль. Жертва, скорбящая о жертве.       А затем Суджон подняла голову. Её глаза — тёмные и глубокие, — минуя десятки лиц, врезались прямо в Хёнджина. Немая ярость, поднимавшаяся из души Суджон, сжирала его без остатка безмолвным вопросом одними губами.       Что же учёный собирается делать теперь, сбежит из проклятой деревни?       И в этот самый момент, глядя на разворачивающееся горе матери и жажду мести невесты, Хёнджин наконец понял кое-что очень важное.       Санджуна не было так же окончательно и бесповоротно, как и того оленя в чаще. И этот уход был не природной случайностью или тихой смертью, а чем-то иным, что все здесь знали, но боялись назвать. Вслух. В присутствии приезжего. Ведь Хёнджин, как бы не пытался, не станет «своим» в этом маленьком мире. Даже сейчас, стоящий в отдалении, он это отчётливо понимал.       Но это не значило, что горе не коснулось и его. Ведь парнишка, которого потеряли сегодня, был близок. Не как друг или родственник, а как мимолётная радость, сладкий фрукт или глоток воды в жару. Таким был Санджун. Его смерть стала утратой и для столичного учёного, что буквально на днях имел честь быть с ним знакомым.       Пальцы бессильно разжались, выпуская из рук сорванные в лесу анемоны. Те припали к ногам, пачкаясь пылью и грязью. Нежные лепестки больше не представляли ценности. Важнее было совсем другое: умер не человек, а надежда Хёнджина на спокойствие. И начиналось что-то новое. Древнее, страшное и очень, очень опасное.       У него нет выбора, кроме как принять этот вызов. Ради Санджуна. Ради Суджон, что роняет редкие слёзы в ладони. Ради себя. Это уже не научный интерес, а намерение сохранить себе и другим жизнь.       Ведь не просто же так Хёнджин откуда-то издалека слышит еле различимое клацанье зубами. Но, обернувшись в сторону леса, не находит ничего. Совсем.

* * *

      Чёрные камни на отполированной до блеска доске стоят в хаотичном, абсолютно ленивом и лишённом стратегии положении. Беспорядочное наступление, агрессивное, как и хозяин фишек. Они окружали белые, но не могли сомкнуть кольцо, будто рука, управляющая ими, в последний миг дрогнула.        Белые же, вопреки, имеют какую-то, известную только Солнцу, цель и тактику. Безупречная оборона. Каждый камушек защищал соратника, создавая непроницаемую стену. Но в этой стене не было ни одной бреши для контратаки. Это была позиция того, кто привык спасать, но разучился жить сам.       Луна предприняла попытку наступления: поставила чёрный камень на линию жизни белых, в самую уязвимую точку. Солнце, не моргнув, убрало соседний белый камень, позволив себе пожертвовать им, чтобы сохранить всю эту выстраданную систему.       — Одно и то же. — Взвыла Луна. — Не брезгуешь пожертвовать кем-то ради своего покоя. Да вы деспот, господин.       — А ты лезешь туда, где атаковать — удел глупца. — Бесстрастно парировало Солнце, даже не глядя на доску.       Ход измученный и заученный годами.       И, как бы удивительно ни выглядело, шли они вровень. Исхода у игры как такового не было. Падук заведомо был проигран обоими. И, абсолютно также заведомо, выигран.       Вечный, лишённый конца, луч разрезал шесть сотен лет существования Луны и Солнца. Трёхсотая партия, а они так ни к чему и не пришли: камни стояли в центре. Там, где единственно верного выхода не представлялось. Да как и любого другого.       Это перестало иметь смысл ещё на шестьдесят седьмой игре, которую они не могли закончить примерно восемь человеческих лет. Дальше — хуже. Партии шли десятки, а то и более лет. И кончались лишь с позволения заскучавшей Луны, что сметала фишки и начинала игру с самого начала.       Джисон сделал новый ход, не глядя на доску. Медленно, ритуально. Глаза были прикованы к пустым и скучным напротив. Это было взаимно — янтарь не мог найти хоть каплю понимания в чёрном турмалине. Минхо подвинул камень, наконец забирая чёрный себе, потирая тот меж пальцев.       Игра с нулевой суммой, они усреднили своё положение.       Ему в лицо пускают кольцо сизого дыма. Плевать. Ни один мускул на идеально бледном лице не дрогнул. Лишь тонкая ладонь разрезала туман, а бровь вздёрнулась от увиденного в клубе дыма предзнаменования. Солнце прикрывает глаза, чтобы рассмотреть детальнее то, что нашептал им с Луной ветер перемен.       Этот момент кажется бесконечным, как и каждый в их бесконечном цикле. Журчание воды в горячем источнике, у которого они расположились, притихает. Снег снаружи валит немыми хлопьями, но не мешает сосредоточившимся лисицам. Обычно завывающие на вершине горы ветра также соизволили успокоиться. Пещеру поглотила пелена молчания, в которой имело значение только то, что можно увидеть своими глазами.       Поднебесье было гнездом, крепостью и единственной значимой вещью в бренном существовании переродившихся девятихвостых демонов. Его нужно было оберегать и защищать. По крайней мере так считал Минхо.       Луне было абсолютно параллельно мнение скучного строгого Солнца, что улыбалось последний раз триста двадцать пять лет назад, когда вылечило погибающую от хвори белку. Джисон отлично запомнил тот день, но сказать об этом вслух считал выше своего достоинства.       И всё же они здесь: на самой вершине гнезда, где вокруг клубился душный пар горячего озера, а их прогретая пещера, делённая со Звездой, пахла порохом и мокрыми камнями.       Гроты-дома других находились ниже, были холоднее и теснее. Так уж повелось, что пещера у горячего источника принадлежала вожаку. И Солнце, вступившее во власть пять сотен лет назад, не изменило лишь эту одну-единственную традицию. Ведь Луна ненавидела холод.       Джисон откинулся на локте, раскуривая табак в гомбандэ, заглянул в образовавшийся дым, сощурившись. Не хватает света в этом месте, ой как не хватает.       — Ну и смельчак, — в голосе было скучающее урчащее любопытство. — Не церемонится, прямо днём когти пускает. А пахнет хуже псины. Мерзость.       Минхо не реагирует, рассматривая привычно недоигранную и оставленную партию в падук. Жалко, весь новый — всё тот же, если на чистоту, — план пошёл крахом из-за непредсказуемости Джисона. Как и всегда. С другой стороны, это было так привычно, что перестало иметь значение.       — Он нарушает покой. — Констатирует Солнце. — Я не для его грязных лап выстраивал порядок столько времени.       На белоснежном лице впервые появляется какой-то оттенок, что Луна подмечает сразу. Глаза блеснули собственнической неприязнью. И так было всегда, когда вопрос касался Поднебесья и деревни.       А затем он перевёл знакомый пустой взгляд на Джисона. Что ни век, так одно и то же. Скукота.       Обе лисицы, заслышав что-то очень далёкое, прислушались, дёрнув попеременно пушистыми ушами. Луна когтистым пальцем провела воображаемый круг в ещё не сошедшем тумане и усмехнулась:       — Три, два… — хмыкает, стряхивая пепел с трубки прямо в кипящее озеро.       У входа в покои показалась тревожная дёрганная тень. Конечности фигуры нервно подрагивали, не решаясь проникнуть внутрь, точно метаясь из стороны в сторону.       В зубах кумихо держала несколько анемон с багряными сердцевинками, которые Солнцу и Луне приглянулись однажды. Теперь всегда, когда старые цветы вяли, рыжая лисица приносила новый букет в покои.       Джисон, не поворачивая головы, следил за вошедшим краем глаза, прищурившись. Эти цветы были первой вещью, которую Феликс создал, а не уничтожил, после своего перерождения, примерно полвека назад. Выносливость и упрямое стремление цвести, напоминали Луне о самой Звёздочке.       Излюбленные же тюльпаны и забавные дафны осыпáлись в прах буквально за ночь в горном холоде. А эти анемоны, выращенные Феликсом, могли не увядать неделями.       Возможно, именно поэтому они с Минхо и позволили ему заселиться в пещеру у самого сердца Поднебесья, втайне надеясь, что его стойкость окажется заразительной. Чувствовали с самого начала, что этот лисёнок — нечто большее, путеводное.       В конце концов в скрытую тьмой и наружным холодом пещеру бесшумно входит рыжая кумихо, стряхивая с девяти хвостов наваливший искристый снег. Она аккуратно кладёт анемоны на тёплый камень, будто совершая ритуал подношения. Дёргает чёрным носом, кряхтя и фыркая.       — … Один. — заканчивает начатый отсчёт Джисон и щёлчком пальца откидывает стлевший уголёк с гомбандэ. — Будь здоров, Звёздочка.       Оглядевшись опасливо на предмет редких посторонних, лисица скидывает с себя шкуру, обращаясь в человека лишь с некоторыми изъянами, вроде чувствительных рыжих ушей и хвостами за спиной. Феликс гнёт шею настойчиво, сбивая с затёкших суставов хруст, и глубоко кланяется лисицам перед ним.       За две сотни лет сосуществования Феликс совсем не изменился. Так и имеет манеры пугливого лисёнка. За это его любили Солнце с Луной, пригревая у самого сердца стаи, но недолюбливали остальные, завистливо огрызаясь, когда тот объявлялся в Поднебесье. Потому ли Феликс предпочитал жить в том странном домике в лесу не знали даже его покровители.       — Там…       Он не может сложить мысли воедино, на что получает тяжёлый вздох Минхо, и оттого тушуется ещё больше. Джисон нетерпеливо жестикулирует рукой, призывая продолжить.              — Сосны у подножия нашептали о новом человеке. — Выпаливает на одном дыхании Феликс, перебирая подол своего чогори. — Я и так почуял, но они подтвердили. Он здесь! И я уже видел его в окне его комнаты. — Тихо признаётся он и слышит тихое присвистывание. Чёртов Джисон.              На снисходительную пару янтарных глаз Солнца смотреть кажется невозможным. Никакого тепла. Напряжение повисает в воздухе. Становится всё душнее, дышать почти физически тяжело.              — Твоё… увлечение людьми, — делая на этом акцент, — терпелось до сей поры лишь потому, что оно было безобидным. — Подбирая слова как можно нейтральнее, начинает Минхо, но его голос всё быстрее скатывается в холодный укол. — Но теперь, — когтистые руки обводят покои, а левый указательный палец останавливается на Феликсе, — ты должен забыть об этом.              — Но, С-Солнце! — протестуют в ответ.              Феликс инстинктивно делает шаг назад, опасливо оглядываясь по сторонам, когда Минхо поднимается и делает шаг вперёд. Тёмно-шафрановый ханбок, всегда такой идеальный, не издал ни шелеста в сторону младшего, а тот уже напряжён.       Солнце давит этой опасной аурой, какой обычно обращается с непокорными. Он никому не позволит подвергать опасности Поднебесье и многовековой договор. Даже если это его Звезда.              — Разговор окончен. — На бесстрастном лице отразилось что-то брезгливо-разочарованное. — У нас, — Солнце стреляет глазами на Луну позади, но, конечно же, не получает поддержки, — больше нет возможности закрывать глаза на твои увлечения.              Минхо, в секунду обратившись в чёрную, точно смоль, лисицу, быстро пропал из пещеры телом, а затем и душой. Его горящий ёйоджу перестал болезненно щипать глаза злобой.       Джисон, валяющийся на полу всё это время, покачивает расслабленно хвостами и присвистывает.       — Умница, Звёздочка! — хохочет Луна, щурясь хитро. Серый ханбок аж зашуршал звонким гаденьким смешком. — Мы в немилости Солнца. Никакой нам удачи…       Феликс привык пропускать мимо ушей весь трёп Джисона, ведь тот говорил что-то дельное через раз. И то, если силками выбивать. Любит он подливать масла в огонь и загадками твердить. А ещё советы у него дурацкие — смертность слишком уж высока.       Но Звезда умудрялась выживать каждый раз, чем и забавляла Луну.       То, что его использовали в роли подопытного кролика — ясно, как белый день. Но проблема в том, что Джисон всегда давил на больное — единственную причину, почему Феликс вообще продолжал проживать свою вечность в облике кумихо. Но, в конце концов, ненависти они друг к другу-то и не испытывали. Понимали, что в этом нет смысла, ведь впереди у них очень много времени.       Входя внутрь, поближе к белобрысой лисице, Феликс складывает руки на груди и поджимает пухлые губы, заостряя взгляд на озере. Круживший пар был прозрачен и обезличен, не нёс за собой никаких предзнаменований.       Запрет Минхо Феликсу совсем не понравился, но обойти его значило подписать себе смертный приговор. И в общем перечить лисице, что выходила его с первого дня перерождения, казалось неправильным. Предательством. Но всё же…              Луна оценивающе оглядывает его растерянное, невероятно глупое в своей наивности, лицо, а затем цыкает. Как обычно не было в этом жесте ни одной доброй ноты. Ему не нравилось, когда Звезду, обычно инициативную и слегка безрассудную, останавливает что-то низменное, вроде совести. — Не слушай его, моё Солнце ведать не ведает, что такое любовь. — Бесцветно хмыкает он и переворачивается на спину, выпуская дым из гомбандэ в потолок.       Джисон тоже с трудом припоминал, что это такое, если честно. Забылось как-то. Но всеми силами старался Феликса поддержать — навести на путь истинный.              Перед глазами Звезды является человек в бордовых одеждах посреди рощи. Тот самый, о котором шептали сосны-подруги.       — Это твоя новая забава?       Звезда кивает активно и получает в ответ зевок. Кажется, не пришлась старшему по вкусу эта кровь. Но Феликс привык очень важное мнение Джисона игнорировать. У того вообще предпочтения странные по существованию, или точнее — их отсутствие.       Что любит Феликс? Много чего в самом деле: чаи заваривать, цветы выращивать. А древний и скучающий Джисон скажет, что это людской мусор и фыркнет ещё обязательно. Луне нравилось дразниться, особенно с Солнцем, и курить. А больше и ничего.              Тяжело вздохнув, Звезда рассматривала русые волосы человека. Под утренним солнцем те казались совсем светлыми. Жаль только эти странные штуки — кажется, люди звали их «очками» — на глазах не позволяют разглядеть их цвет. Мягкая улыбка трогает аккуратное лицо, но клыки всё равно прорезаются под верхней губой.       — Он тот самый. — Заговорщически шепчет Феликс.       Джисон понимает, о чём речь. Всё-таки две сотни лет уже слышит и наизусть знает феликсовы стенания о возлюбленном из прошлой жизни. Проходили, знаем.              Звезда прикладывает два пальца к ямке меж ключиц, слегка сдвигая в сторону голубой чогори. Ёйоджу гудит и трепещет слабым тёплым светом — желтоватым с вкраплениями красного.       Луна, заметив это, спешно развевает дым белёсыми хвостами, опасаясь, что Звёздочка снизойдёт до инстинктов примитивных животных. Страсть оскверняет Поднебесье — таково скромное мнение его Солнца.       Недолго думая, Джисон щёлкает пальцами, заискивающе ухмыляясь:       — Хочешь увидеть своего щенка? — снисходительно уточняет он, получая неуверенный кивок. — Выйди в солнцестояние.       Лицо Феликса исказила едкая гримаса скепсиса. Он отодвинулся от лежащего рядом старшего и скорчил самое брезгливое выражение, какое только мог.       — Опять? — недоверчиво протянула Звезда. Голос предательски дрогнул. — Ты помнишь, что было в прошлое солнцестояние?! Как я искал его?       Ещё бы. Джисон помнит. Это был самый интересный день за последние пару десятков лет! В рыжем комке шерсти с трудом узнавалась их Звёздочка: горящие глаза и шерсть, точно электризованная, наполненная энергией Инь, провонявшаяся, покрытая с головы до лап кровью туша. После осмотра деревни стае было нечего есть практически целый месяц. Куча кроликов и оленей из леса попросту испарились.       А, вернувшись в гнездо на рассвете, он, Феликс, так сладко выл, когда Минхо его отчитывал, параллельно приводя в чувства. Скулёж был слышен на всё Поднебесье. Джисону это поласкало слух и забылось на следующий день, а вот злые языки шептались о происшествии ещё какое-то время — Феликс страшился приходить на гору до конца зимы.              — Такое забудешь, — весело фыркает Джисон, качая парой хвостов в воздухе. — Инь была густой в этот раз…       — И, думаешь, Ян меня пощадит, а я останусь в здравом уме и рассудке?       Феликс нервно сжимает кулаки. Кончики ногтей впиваются в кожу. У него до сих пор перед глазами то страшное, плывущее, мерзкое. Он кожей ощущает тот холодный, но не отрезвляющий снег. Навязчивый шёпот, зовущий проверить: он ли в домике, или просто мясо, наполненное кровью и страхом. Когти, что яростно ломались об кору древних сосен.       И Звезда не хотела этого больше. Особенно зная, что он где-то рядом.       Джисон же на чужие метания только закатил глаза, поджимая губы. И чего это он вообще должен Феликса уговаривать?       — Ян выжжет ту силу, что свела тебя с ума. — Жестикулирует свободной рукой Луна. — Но она же ослепит всех, включая тебя самого.       А смысл тогда идти вообще? Опять он с загадками своими. Звезда уже собирается открыть рот и ответить что-нибудь, да поязвительней, но ему зажимают указательным пальцем губы. Джисон оказывается за спиной и холодно дует на оголённую шею. Проныра.       — Да. Ты будешь слаб и уязвим. — Продолжает Луна в покое и шуме горячей воды. Убирает палец на прощанье задевая обкусанную чувствительную кожу губ коготком. — Но твой разум будет кристально ясен впервые за двести лет. Разве не этого ты хочешь? Увидеть его, а не просто учуять кровь?       Феликс замолчал, нахмурившись. Руки на груди сложил и оттолкнул тело старшего от себя локтем. Он ненавидел признавать, что в ядовитой каше из слов Джисона всегда прорезалось зерно горькой правды.              Звезда прожила двести двадцать два года в тумане одержимости, погоне за несуществующим и, как оказалось, ещё не родившимся. И единственным проблеском ясности стало то самое кровавое безумие, от которого он теперь бежал, сломя ноги. Теперь лисица боялась этой части себя так сильно, что не желала встречаться с ней глазами.       Готов ли Феликс поставить на кон всё, или это был лишь детский лепет, длящийся две сотни лет? Именно такой вопрос мысленно доносил Джисон до своей маленькой Звёздочки, заботливо намекая, что других шансов уже не подвернётся.              В голове медленно собирается воедино какой-никакой, но план. Как обойти всевидящего Минхо, который шкуру с него спустит в случае чего. Как найти человека и…заговорить. Последний пункт был на стадии рассмотрения. Феликс ещё не был готов к таким эмоциональным потрясениям.              — Озеро, — хмыкнула Луна, когда заметила подозрительно шагающую прочь фигуру на периферии. — Отмойся на закате, чтобы Солнце моё не загрызло тебя в порыве ярости. От Ян его тошнит.              Теперь-то Джисон полностью теряет интерес к Феликсу и, не оборачиваясь даже, лениво машет рукой, мол, проваливай. Ему не терпелось увидеть, к чему же приведёт Звёздочку его совершенно небезопасный план. В сохранности его жизни Луна не сомневалась совсем — слишком уж волевой и упрямый.              Феликс на негнущихся ногах покидает их пещеру, оказываясь на краю горы. Длинные рыжие волосы развивает кусачий холодный ветер. Кумихо, вдыхая полной грудью, чувствует в нём стремление перемен и тонкий аромат чего-то пряного, слегка солнечного, местами цветочного. Такой запах слышится впервые. Не местный.              Соответственно это его запах.       Зенитное солнце освещало лес и накрывало прогретую землю. Феликс знал, что будет душно и тяжело, но в форме лисицы, может, он выдержит это с наименьшими потерями.       Обернувшись, Звезда сразу звучно фыркает, дёргая ушами. Дурацкий рефлекс. На подкорке слышится ехидный голос Луны, желающей ему здоровья. Не время думать об этом. Перебирая рыжими лапками и расчищая дорогу пышными хвостами, Феликс спешно спускается с горы. Испытание предстоит не из простых.

* * *

      Солнце, подпитывающее Ян, не светило, а выжигало всё человеческое раскалённым ножом, возная его куда-то в районе лисьей холки. Пронзало иглами землю, заставляя демоническое естество задыхаться спёртым, тяжёлым воздухом. Это было больно физически — принимать горячий, премерзкий кислород, доселе такой влажный и лесной.       Феликс продвигался с невидимым простому люду трудом, но Инь, нестабильная и истощённая, колыхалась вокруг маревом, то и дело заставляя лисицу останавливаться, чтобы перевести дух от головокружения.       Лапы, дрожащие и разбитые, еле держали, хотя он и пытался всеми силами отогнать боль ожогов. Больнобольнобольно. Так невыносимо, что Звезда готова завыть, рухнуть раненым зверем и сдаться.              Он был невидим, но каждая собака да кошка, пробегавшая мимо, ощетинивалась и шипела в пустоту, чуя зверя. Инстинкты кричали Феликсу зарыться в землю, спрятаться в тень и не вылезать до заката. Но он полз вперёд, потому что другой, совершенно навязчивый инстинкт, гнал его. Чувствуя тонкий, почти увядающий аромат, что принёс ему ветер в гнездо, Звезда уже не могла им насытиться и спешила найти обладателя.              Но он был слеп в том, чему учился две сотни лет — в охоте. Всё видело, всё знало о его намерениях, но игнорировало сердечные порывы. Пыль резала глаза, а мстительная Ян поглощала.       Лисица снаружи не справлялась. Ни нюх, ни скорость демоническая не играли роли. А человек внутри был слишком слаб и ослеплён. Феликс чувствовал себя хуже с каждой секундой в адском, выжженным и концентрированном чистилище, где любой шорох казался враждебным. Особенно тот, что шёл из леса.              Детский смех заставил вздрогнуть, истошно оборачиваясь по сторонам в поисках источника звенящего звука. Маленькая девочка, тыча пальцем, громко смеялась. Оглушительно. Феликс зажмурил слезящиеся глаза и прошмыгнул в закоулок меж домами, лишь бы скрыться, лишь бы не сорваться.              Блуждая мимо домов, Звезда остановилась у самого зловонного. Здесь было много Инь, обычно такой привлекательной и наполняющей. Но здесь было зловонно. Запах крови стоял такой, что тошнота заставила спёртый воздух в глотке вырваться кашлем. Страх. Горе.              Феликс повёл носом, закрыв его лапой. Уши дёрнулись, вслушиваясь в громкий плач изнутри. Звук, какой обычно издаёт олень при смерти: дикий, отчаянный. Добыча. Лёгкая, сытная, наверняка способная защитить его от ненавистной экзекуции Ян.              Слюна наполнила пасть, челюсти со скрипом двигались. Когти впились в землю, туловище покачивалось, готовое к прыжку.       Нет. Нет. Нет.       Его собственная мысль позвучала оглушительной пощёчиной, заставив потерять равновесие и отшатнуться, делая предусмотрительный шаг назад.               Загнанно дыша, Феликс упёрся взглядом во входную дверь в попытке прийти в себя. Смог различить цветастые ленты. Синяя и красная. Мёртвая и живая. Его, до сих пор рвущий на куски, инстинкт поплавился, позволяя выдохнуть хрипло, всё ещё ощущая дикий трепет грудной клетки.              Грубая кровь, жестокая. Багровое пятно зияло пропастью между ним, Поднебесным, и чужаком, что скитался по их лесам. Тем, о котором твердили Луна и Солнце последние пару дней.              Он сделал опасный, но очень показательный шаг, который был обращён ко всему гнезду. Это была война демонов, где люди — лишь разменная монета. И следующей может стать его человек.              Феликс не переживёт этого дважды. Он точно сойдёт с ума. И чтобы предотвратить, спасти и сохранить он обязан найти его раньше. Уберечь. Любой ценой.       Пусть Солнце клыками будет впиваться в шею, когтями драть глаза, но Звезда сделает то, для чего получил шанс на перерождение. Он искупит свою вину перед человеком и собой. Даже если придётся отдать жизнь. И воспоминания, что он потерял с обращением в кумихо, тут уже были ни при чём.              Лисица двигается дальше под козырьками ханоков, чувствуя запах жжёной шерсти от собственных пушистых и уязвимых хвостов. Не стоит больше задерживаться на одном месте надолго.              Лапы приводят к самому большому домику на окраине. Феликс замер, прижавшись к шершавой стене. Холод стылого дерева и тень были свежее, чем Инь в морозную ночь.       Мышцы расслабились, глаза начало затягивать густой усталостью. Заслышав гул голосов, Феликс заглянул в тенистый переулок между ханоками. Глаза испуганно расширились, а зубы клацнули от страха.              Там, в тенистом переулке между домиками, стоял низкорослый мужчина в одиночестве, как-то неестественно, подобострастно застыв в поклоне. Был издалека похож на марионетку, чьи нити уходили в густую тень под самой крышей. Он что-то бормотал в пустоту, и его глаза были остекленевшими от страха. По виску стекал холодный пот.              — … Должен быть найден и уничтожен. Договор превыше всего, — долетели до Феликса обрывки фраз, произнесённые невидимым собеседником.              И он знал этот голос. Так хорошо, как никто в этой деревне. Только одно существо в лесу, если не во всём мире, могло заигрывать с тишиной, дышать ей, сливаться с ней, что даже воздух вокруг замирал.              Минхо был здесь. Невидимый. Вездесущий. И очень, очень недобро настроенный. Феликс отсюда ощущал тяжесть ёйоджу и его наверняка густой, алый, неровный оттенок. Может, даже, он видел его отсвет…              Думать о причине разговора времени не было. Ещё секунда, и уничтожен будет сам Феликс. Минхо, видят звёзды, и глазом не моргнёт. Он терпеть не может в этой жизни несколько вещей: Луну, неповиновение и таких вот трусов, что подслушивают приватные беседы.              Староста что-то бормотал в пустоту, но Феликс уже не слышал. Всё естество кричало, что пора бежать. Он попятился назад, медленно перебирая лапами. Задняя так невовремя разломила сухую ветку. Чёрт побери. Феликс резво глотнул воздуха, обжигаясь изнутри.              Тишина под крышей дрогнула и обратилась на него вместе с пустым взглядом старика. Тот ничего не увидел и вернул взор на собеседника.              А вот Солнце не спускало сгусток абсолютного внимания. Тяжёлого, как свинец. Звезда чувствительными хвостами ощущала не взгляд строгого старшего брата, а безразличие хозяина, чья псина допустила непростительную оплошность.              И обещал Минхо не ярость, а методичную аннигиляцию. Ту, которую заслуживает предатель и обманщик Феликс.              Он не стал дожидаться. Ни приговора, ни своей приближающейся кончины. Решил перенести её на ночь, там уж его найдут в любом случае — вернётся он в Поднебесье или нет.       Лисица бросилась, куда глаза глядят, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в глотке.              Он сносил всё на своём пути, нечаянно врезавшись в девушку. Та, потеряв равновесие, свалилась на ноги, оборачиваясь по сторонам и роняя цветы из растрёпанных волос. Виновника подсечки так и не нашла. И не смогла бы. Магия кумихо, даже на грани истощения, была сильна. Да только Феликса это волновало меньше всего сейчас. Ему бы скрыться от навязчивых глаз, что мысленно продолжали его преследовать.              Солнце не последовало за Звездой. Но та знала, что беды не миновать. Приказ был нарушен. И следующий, логичный — вернуться, пока поздно не стало, — Феликс также собирался проигнорировать, наконец учуяв слабый солнечно-цветочный запах. Там. Глубоко в соснах.              Бежать в лес — откровенная форма самоубийства! Пожелай всё же Минхо последовать за ним, это был бы предопределённый путь в пасть гибели. Солнце знало каждую опушку, тропинку. Но аромат шёл как раз со стороны его места.              Там уж, даже потеряв след, он сможет хотя бы омыться, как и советовал Джисон. Сотрёт Ян, поглотит уже имеющуюся там родную Инь. Тогда и думать будет проще, чувства притупятся.       Лес был единственным вариантом сейчас. Ведь там можно было быть кем захочешь: сбросить личину и стать настоящим — не кумихо, не демоном или беглецом, а Феликсом. Со шрамами, отросшими непослушными волосами, пятнами-веснушками. Существом, которое ищет свою утраченную половину души.              Он отправится к озеру, переведёт дух, смоет грязь. Залижет раны да ожоги, воспалившиеся на уязвимой внутри человеческой оболочке. И обязательно начнёт поиск заново, уже зная, что охотится не один.              Подняв голову, Феликс видит едкое солнце чуть ниже зенита. Тот раскалённый нож, что вонзался в тушку раз за разом. Но теперь он вёл его. Времени ещё много. Он успеет. Даже в худшем случае успеет найти след вновь.              Лес, как и всегда, принял его густым запахом хвои и тихим шёпотом. Стал соучастником его бегства. Снующие от ветра кроны укрывали, зализывая волдыри; олени расступались, указывая верный путь. И даже когда в каждом стволе виделся знакомый силуэт Минхо, Феликс не отступал. Да, тот знал местные сосны вдоль и поперёк, но это была не его территория.       Феликс же был ближе всех к местной флоре и фауне. Он дышал вместе с ней, а не доминировал. Потому она и стала к нему благосклонна со временем. Наверное, как никто в этой деревне. Поднебесье. А может, как никто больше в этом мире.              Феликс бежал без оглядки, то и дело уворачиваясь от острых, заученных кустарников и протоптанных копытцами ям. Чем глубже он проникает, тем отчётливее становится запах смолы, старого дерева и цветов. Тех самых. Этот аромат сносил крышу так, что и без того нервные лапы на секунду подкосились, чуть не впечатывая лисицу в ствол сосны.              Он остановился, встретившись глазами с пасущимся оленёнком. Тот, прищурившись, звучно фыркает, бьёт копытом по земле и дёргает мордой в сторону востока — туда, где воздух звенел от чистой, немытой человечности, а не отдавал смрадом.       Зверь не понимал слов, но чувствовал намерения: этот хищник бежал не чтобы убивать, а чтобы смыть с себя что-то чужое, найти что-то важное. И лес указывал путь к воде.              И у кумихо, воплощения раздора и греха, нет времени, чтобы вести светские беседы с животинкой, которую он сам и сожрёт, но…              Феликс кряхтит в ответ. Что-то в звуке этом напоминало скуление. Не прискорбное. Вопросительное.              Оленёнок качает головой и сверкает глупыми глазками. Знает всё, хитрец, и любезно делится тайной: чужак здесь, иди туда, к своему дому.              У Феликса перехватывает дыхание, но он, медленно ступая вперёд, старается не выдать паники. Но срывается на бег, как только зверь оказывается позади.              И только завидев вдалеке знакомое строение, Феликс позволил себе расслабиться. Выдохнуть тяжёлый ком в горле, задыхаясь от жары и удушающего стоящего точно в ноздрях аромата.       Он опал на пыльные иголки, что впивались под шерсть, и содрогался от проступающих человеческих черт. Всё лисье комкалось и сходило, точно змеиная кожа, пока не растворилось в воздухе, подняв пыль на воздух. Феликс звучно чихнул трижды, закрывая когтистой ладонью нос.              — Спасибо, Джисон, — хрипнул он, зная, что его услышат там, в самом сердце горы. А может и увидит.              С одной стороны, Звезда всегда была вежлива, а с другой — напоминала Луне о её же предсказуемости, которую та так ненавидит.              Подходя ближе, Феликс смотрит на ханок, как впервые. Он не строил его, а вырастил. Десятки лет приносил сюда брёвна, стёсывал собственными когтями балки, вплетал в стены заклинания покоя — выводил цветы с багряной сердцевиной, наполняя те теплом надежды.       И теперь это логово могло укрыть его от любых страхов, а взамен просило лишь одного — быть человеком. Уязвимым и хрупким, но человеком. Ни одной лисицы здесь не водилось. Ведь запах травяного чая и шум украденных вееров был людским, абсолютно гнусным для демонов развлечением.              Остановившись у самого порога, Феликс взглянул на отражение в наполненной водой бочке: лицо, покрытое красными пятнами и язвами; волосы у лба склеились от пота и лезли в глаза. Те самые, янтарные и уставшие, сухие.       Сморгнув инстинктивное желание утопиться в кадке раньше, чем Минхо его настигнет, Феликс потирает дверную ручку, но замирает. Она теплее дерева в тени. Войти внутрь он так и не решается. Ощущает какой-то странный мандраж. Опускает взгляд. На пороге, у самых ног, небрежно лежит папоротник. Не его рук дело.       Здесь уже кто-то был. И этот кто-то не боялся. Был уверен в том, что делает.              Глубоко втягивая воздух, Феликс давится. Душно. Пряно. Слишком концентрировано. Цветы, солнце, мёд. Так пах он.       Схватившись ладонью за горло, Феликс мечется глазами по сторонам, пытаясь найти источник аромата, но пусто. Удушающе пусто. И опьяняюще. Дёрнув носом ещё пару раз, он отводит ладонь и понимает: этот запах теперь исходит от него.              Он трогал ручку двери. Он, возможно, смог её открыть. Он…              Феликс снова срывается на бег, но уже чтобы быстрее отмыться от этого запаха. Не потому, что тот был противен. Наоборот. Он был так хорош, что сожжённый Ян кумихо не был достоин носить его на своей жалкой, прогнившей коже.              И тут-то, у воды, было слегка прохладнее. Сосны, будто всё понимая, не пропускали солнечный свет, наваливаясь и укрывая озеро одеялом из иголок. Здесь можно было смыть с себя не только пот и боль, но и эту обволакивающее, сладкое наваждение чужого присутствия. Или утонуть в нём, наполняя озеро новым, доселе незнакомым воде ощущением, помимо впитавшейся Инь.              Тишину разрезает шуршание ханбока. Феликс развязывает красивый бант. Белая лента с золотистой вышивкой опадает на землю, за ней и нежно-голубой чогори. Паджи слетают следом. Одежда бесформенной кучей остаётся в ногах, будто ещё одна сошедшая с Феликса кожа. Ступни ощущали колючую гальку под собой, а тело — несвойственную кумихо наготу. Не ту, что по коже шла мурашками, а внутреннюю, где клубились грудные шепотки.              Босая нога ступает в слегка нагретую, но освежающую воду, заставляя задержанный в лёгких воздух слететь с губ. Облегчение. Забираясь глубже, Феликс теряет одну мысль за другой: бегство, страх, духота Ян и слышимый везде аромат перестают иметь значения. Голова пустеет, становится легче. Наконец-то можно дышать полной грудью.              Холод дна, что должен сковывать, вопреки, освобождает. Ожоги затягиваются с невероятной скоростью, оставляя за собой лишь бледную молочную кожу и несколько слегка шершавых пятен от особо настырных шрамов. Очищение.              Чем дальше заходил Феликс, тем явственнее ощущал, как его поглощает Инь, зализывая раны, придавая сил. Это было нежно, почти приятно.       Зажмурившись и набрав в лёгкие побольше воздуха, Феликс ушёл под воду с головой. Мир сузился до влаги и шума в ушах. Перед глазами темно и мутно. В этой изоляции страх перед Солнцем и Ян отпускал его окончательно, сходя с кистей оковами. Смывалась грязь, маска демона, запахи разные-разные. И было желание лишь одно на данный момент: вынырнуть другим — в идеале, человеком, — тем, кто достоин сделать следующий шаг.              Когда Феликс поднялся, с длинных рыжих волосы стеной хлынула вода. Пряди липли к спине и защищали от внешнего мира. Он аккуратно водил ладонями по плечам, шее и груди, смывая с себя мнимую грязь. Уголки губ расслабленно приподнялись вверх от этого влажного ощущения лёгкости во всём теле. После такого изнуряющего дня это казалось самым приятным ощущением за последние две сотни лет существования.              Откинув голову, чтобы убрать мешающую прядь с лица, Феликс застывает на месте. Светлые слипшиеся ресницы задрожали, как крылья бабочки.              Совсем рядом, в десяти метрах, у берега сидел человек. Омывая руки водой, он держал на коленях блокнот и два цветка: свежий, только сорванный, и засушенный. Второй бутон человек взял руки с невиданной аккуратностью и мягкостью. Внимательно рассматривал, ощупывал кончиками пальцев грани лепестков. А затем сравнивал с первым.              И Феликс узнал его. Не мог не узнать этот бардовый, расписанный серебром ханбок, русые пряди, ниспадающие на лицо и взгляд.              Человек смотрел на него. Не сквозь, не куда-то вдаль, а именно на него. На Феликса.              Время остановилось. Магия, что должна была его скрывать, не треснула и не дрогнула, как в деревне. Она просто испарилась в тот самый миг, когда они встретились взглядами, являя всю феликсову сущность напоказ.       Хотел того он или нет — оказался выставленным на обозрение его человека, под его выжидающим, слегка прищуренным взором. Почему тот будто и не удивлён вовсе?              Феликс не пытался прикрыться, спрятаться, сбежать. Стоял как вкопанный. Вода стекала по волосам, лицу, грудной клетке и впадинке меж ключиц, где сейчас, в самой глубине его демонического тела клокотал ёйоджу густым синим оттенком.              Человек не шевелился, будто притаившись. Ни один мускул на лице не дрогнул. Спустя тягучие секунды — минуты? — бездействия он отложил вещи с колен и поднялся, возвышаясь над хрупкой фигурой в воде. И тут Феликсу захотелось съёжиться под прямым, выжидающим огнём этих глаз.              Они не смотрели на наготу, а сквозь неё. На всю встревоженную сущность, заглядывая куда-то глубоко. Взгляд медленно, изучающе скользил по очерченным скулам, груди, подмечая, как кожа покрылась мурашками, как бледно-розовые соски напряглись от холода и напряжения.       Это было не вожделение, а детали, которые подмечал этот пронзительно-внимательный человек. Скользнув ниже, к рёбрам, его брови чуть сдвинулись к переносице. Феликс задержал дыхание, будто его схватили за горло.       Изгиб подрагивающих бёдер, пускающих волнительные круги по воде, тоже не остался без внимания. Взор скользил по ним с такой методичной, хищной точностью, будто сверял живую плоть с чем-то в своей голове.              Феликсу стало не по себе — этот человек смотрел на него не как на незнакомца, а как на экспонат, чьи параметры уже давно были занесены в какую-то мысленную опись. Он чувствовал себя голым перед ним — не физически, духовно. И это было ещё хуже. Ведь, если тот увидит в его теле монстра, коим он и являлся, всё обрушится раньше, чем Феликс успеет что-то предпринять.              И тогда их глаза встретились вновь. И плескался в чужих узких не страх, не ярость, а узнавание. Смутное под стёклами очков — так ведь эти стекляшки звали людишки? — но вполне различимое. Почти собственническое, будто он нашёл давно утерянную вещь, что так долго искал.              Воздух, загустившийся смутным воспоминанием, заставил человека приоткрыть губы, желая что-то сказать. Но тот так и не вымолвил ни слова.              А Феликс, от которого скорее всего жаждали объяснений, понял одну простую истину: он ничего не вспомнил. Ни того самого дня, когда эта душа погибла по его вине в прошлой жизни, ни их совместного прошлого. Ни-че-го.       Получается, две сотни лет он искал его впустую? А нужно ли на самом деле вспоминать? Мысли, только утихнувшие, роились ещё громче, чем раньше.              И среди них Феликс уловил за хвост только ту, что вынудила его открыть рот:              — Я… детектив из столицы. Моё имя Феликс. Расследую пропажи.       И ведь не врал практически. Не договорил. Приукрасил. По крайней мере намерение у него и правда такое было, хоть и не первостепенное. И не совсем связанное со смертью того парня, чей ханок прогнил от кровавого смрада.              Ложь висела в воздухе нагой и неуклюжей, как и сам парень перед человеком. Навеянный сновидениями, но совершенный незнакомец. Тот самый с многочисленных набросков. Совпадало всё: от огненно-рыжих волос до веснушек на костяшках когтистых пальцев.              И Хёнджин видел не детектива, нет. Это не знало столичных приличий, раз явилось нагим перед кем-то незнакомым. Перед ним было существо, что совершенно не умело лгать, извиваясь под его взглядом, но не отступая. И смотрело оно на него с такой бездонной животной нуждой, что Хёнджин невольно вспомнил, как это существо — Феликс, его зовут Феликс, — поглощало его в одном из снов. Не физически — взглядом. Этим блестящим, почти стеклянным.              Это был не человек. Сон, что обрёл плоть. Тайна, что сводила Хёнджина с ума от невозможности её изучить практически целое десятилетие. Являться этот Феликс начал ему ещё в семнадцать.       Он был гипотезой. Мысленной, ненадёжной, но имеющий право на существование, особенно в нынешних реалиях. Ведь, вполне возможно, был связан с переполохом в деревне, смертью его… знакомого. Друга? Первого человека за долгое время, от которого не хотелось отвернуться. И это очень вероятно.              Детектив Феликс. Звучало так абсурдно, что лицо впервые изменило выражение на что-то снисходительное, будто перед ним ребёнок неумело врал, алея щеками.       Но Хёнджин собирался говорить не с детективом, а с тем, кто скрывался за этой маской, наброшенной так небрежно. И собирался снять её в очень скором времени. Истинная личина была ему необходимее любых свитков и покоя, ради которых он сорвался сюда.              С тем, в конце концов, чьё тело он знал вдоль и поперёк. Шрам на копчике хочется рассмотреть для убедительности.              — Хёнджин, — почти торжественно произнёс он, вверяя в руки Феликса своё имя, как что-то важное. Намёк. Он знал о лжи, но принимал её шаткие условия. — Изучаю местные свитки, а теперь и сегодняшний инцидент. — Учёный сделал многозначительную паузу. — Оперативно вы, господин детектив.              Насмешка. Очевидная брешь в легенде. Хёнджин её видел и едко апеллировал. У Феликса уголок губ от нервов защемило. Полный провал.              Так они и стояли в тишине. Их разделял метр воды, столетия существования и бездна невысказанного.       У каждого своя цель. Хёнджин хотел найти виновника смерти Санджуна, выяснить личность этого подозрительного существа и спокойно заниматься работой. Феликс хотел только Хёнджина. И это было основной причиной, почему он вообще предстал в этой жизни перед ним в обличии не-человека.       И объединяло их определённое желание: не допустить ошибку.              Доверия не было. Лишь тонкая нить уговора, что переплетала их неуверенные пальцы.              Хёнджин протянул руку, чтобы помочь Феликсу выбраться из воды. Тот, приоткрыв в удивлении уже синеющие губы, принял. Тонкие пальцы, не привыкшие к теплу человеческой кожи, на мгновение судорожно сжались, будто хватая ускользающую жизнь, а затем обмякли, повинуясь.       На запястье, там, где кожа была тоньше всего, на секунду проступило тусклое сияние ёйоджу — бессознательный, животный ответ на прикосновение родственной души. Он тут же шумно сглотнул, и желтоватый свет угас.              — Простудитесь, детектив, — аккуратно улыбается учёный, отстранённо, не ведая, как эта вежливость переворачивает внутри Феликса абсолютно всё.              Не знал и Хёнджин о том, что Феликс ради этой встречи согласился на немилость Солнца. Впрочем, ему и не нужно ведать о таком. Пусть спит крепче.              Одеваться Феликс не торопился. Его лично физическое оголение не пугало. Хёнджина, кажется, тоже. Он наблюдал за хрупкими предплечьями, что стряхивают с себя остатки воды и запоминал. Мысленно оставлял каждый изгиб на бумаге.              Через мгновение пятнышко шрама на копчике маячило перед его глазами. Точно он.              Хёнджин отвернулся первым, чтобы собрать свои вещи. Это была не вежливость, а прекращение наблюдения. Он получил практически всё, что хотел от телесного, что было в этом существе.              А Феликс, всё ещё мокрый, не мигая, глядел ему в спину, цепляясь за полупрозрачные узоры на бордовой ткани. Чувствовал, как место, куда только что смотрели эти пронзительные глаза, горит, как от ожога Ян. Только безопаснее, более щадяще.              Они заключили сделку. Но партнёр, который знает твоё тело лучше, чем ты сам, — это самый опасный партнёр из всех возможных.