idiots.

он смог. стоя на подиуме Остина, слушая, как ревела толпа, чувствуя окружающую его поддержку фанатов, Шарль улыбался. да, Ландо обошел его, но это была увлекательная гонка, а рёв мотора до сих пор стоял в ушах. конечно, хотелось быть вторым, не упустить, нагнать Макса, зацепиться как в старые добрые. но даже с отставанием, составляющим порой более семи секунд, Леклер чувствовал былую искру и внутри себя, и в глазах человека, стоящего на вершине. Макс — олицетворение победы. его спутница жизни, нескончаемая «виктория», под звездой которой он похоже родился, в очередной раз настигла его. неожиданное возвращение в борьбу за титул, которого с нетерпением ждали фанаты Red Bull и с ужасом — фанаты McLaren, окончательно произошло. и сейчас Шарль смотрел-любовался-восхищался Максом. он — символ торжества, и Леклер не мог не признаться себе в том, что хотел победы Ферстаппена. мысли текли патокой, а сердце стучало: удар раз — в голове каждый маневр болида Red Bull с цифрой один; два — ровный, с ноткой радости голос Макса, говорившего об удачной гонке; три — ответный взгляд внимательных глаз. Шарль не выдержал: отвернулся, скрывая то, что творилось внутри. снова. очередной круг гонки его чувств завершился не его победой. брызги шампанского жгли кожу, хотя оно и безумно холодное. они переглядывались, лили алкоголь друг на друга, разговаривали. но забыть свое дикое биение сердца у Шарля не выходило. как и во все прошлые разы, он пару раз тупо зависал, вглядываясь в шею, ворот гоночного костюма, горло с острым кадыком — только не в лицо, потому что тогда он бесповоротно сгорит, не оставив и пепла. пару раз Леклер ловил лукавую улыбку Норриса, а после его взгляд, указывающий лишь на одного человека — одновременно личное наказание и отрада Шарля Леклера. «вот чёрт» — пронеслось в голове, когда Ландо в очередной раз приподнял уголки губ — всё давно понял. а Ферстаппен продолжал говорить, прямо глядя на Шарля, не затихая ни на секунду, будто Норриса здесь не было вообще. Разговорчивый Макс — восьмое чудо света, не иначе. шум толпы, празднования и поздравления постепенно стихали — трасса погрузилась в послегоночный покой. Шарль спешил уйти, скомканно прощаясь с остальными гонщиками: хотелось поскорее скрыться от посторонних глаз, голосов и взгляда Макса. в сущности, бежал Шарль только от последнего. — Шарль, ты идиот, — последнее, что шепотом сказал ему Ландо. и Леклер это знал.

***

в боксе Ferrari стоит оглушительная тишина. механики закончили с разборкой и проверкой машины, в помещении не было ни единой живой души. от этого шаги Леклера отдаются эхом, проникая куда-то вглубь разума, глуша мысли, которые настолько громкие, что голова трещит. завтра предстоит разбор полетов, ошибок, проебов — всего того, что произошло на гоночной трассе Остина. Леклера ждут и бесконечные графики, и телеметрия, и бог весть, что ещё. он не хочет всего этого: для счастья и покоя ему были необходимы всего-то взгляд прекрасных голубых глаз и улыбка, греющая лучше солнца родного Монако. Макс. он всегда был как будто рядом. с малых лет Шарль почувствовал его влияние. в детстве и отрочестве это было желание доказать, что Шарль может лучше: обогнать, обойти в зачёте, показать, кто самый лучший на картинге. он до красных искр перед глазами ненавидел Макса Ферстаппена, когда тот самодовольно обходил его в гонках. ненавидел и тогда, когда долго тайком рассматривал Макса при любом удобном и неудобном случае. ненавидел и тогда, когда затягивал рукопожатие после гонки: пальцы будто сами цепляли ладонь соперника, чувствуя приятный жар. и тогда ненавидел, когда самозабвенно дрочил, заперевшись в ванной, на образ Макса, навсегда отпечатавшийся на подкорке. а ещё немного повзрослев, Шарль понял: ненависть оказалась любовью. любовью, которой было достаточно присутствия рядом Макса. где-то поблизости, в зоне досягаемости. так и было: Ферстаппен всегда маячил рядом, но не запредельно близко. у них с Шарлем были странные отношения: вроде и соперники с детства, вроде и неплохие приятели, но не друзья. двойственность их отношений сводила Леклера с ума. иногда ему казалось, что под агрессивностью Макса, его жаждой победы и безоговорочным доминированием на гоночной трассе крылось что-то ещё. такое, что доступно только одному Шарлю. Леклер был единственным, с кем Макс мог безумно долго говорить. Леклер был единственным, кому Ферстаппен старался не грубить. Леклер был единственным, чьи советы Макс слушал. возможно, он был единственным, кому Ферстаппен мог доверять, при условии, что это всё не галлюцинации Шарля. и это вселяло надежду, только вот во что, Леклер не знал сам. из мыслей о прошлом, настоящем и немного будущем, вырывают чужие тяжёлые шаги. Шарль только сейчас понял, что стоит посреди бокса добрые пять минут, не делая ровным счётом ничего, кроме воспроизводства воспоминаний о былом и рассуждений о природе его и максовых отношений. ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто находится за спиной — он подсознательно ощущает Ферстаппена всем своим нутром. — Шарль, — собственное имя из чужих уст звучит привычно и ласково, — ты в порядке? последний вопрос звучит неуверенно, как-то странно: для Макса не свойственно интересоваться другими. так считают все, но только Шарль знает, что остальные просто не являются значимыми. — да. все хорошо. только устал, — Леклер оборачивается и в эту же секунду мечтает исчезнуть. Макс попросту мутит сознание, выбивает всю почву из под ног одним присутствием в радиусе нескольких метров. всегда собранный, будто отстранённый, и прекрасный. последнее видно только Шарлю. Макс стоит слишком близко: настолько, что Леклер ощущает его запах, который невозможно с чем-то спутать. хочется поскорее отмыться от мыслей: любовь сковывает, мешает, пьянит. тянет куда-то вниз, на дно уже долгое-долгое время. и признаться тоже хочется, но это кажется таким глупым и нелепым, что Леклер лишь устало улыбается то ли Максу, то ли своей больной привязанности. — я хотел ещё раз сказать спасибо за гонку. хоть у меня и был отрыв, — в голосе слышится капля самодовольства, против которой Шарль не возражал: Макс заслужил, — но я почувствовал старую атмосферу Формулы. Шарль шестым чувством ощущает, что в воздухе висит что-то невысказанное со стороны Макса. будто он хотел сказать совершенно другое, но не решился. надежда в груди бьется загнанным воробьем. — спасибо, я тоже был рад гонке, — голос звучит чуть-чуть вымученно. Ферстаппен мнется: обыкновенно решительный, прямолинейный и даже порой грубый гонщик стоит не в силах высказать что-то важное. почему-то в важности предстоящих слов Шарль не сомневается. — Норрис сказал, что я дурак, — наконец-то выдыхает Макс в тишину, — и я это знаю. — мне он сказал, что я идиот, — тихо говорит Шарль, не отводя глаз от человека напротив. ему нисколько не страшно, — и я это тоже знаю. неловкое молчание, время будто останавливается. Шарль думает, что это шанс: на языке вертятся единственно верные и правильные слова, но они не могут выйти наружу. сердце отсчитывает удары, будто набат, предвещая что-то. — пора заканчивать этот цирк, — спокойно произносит Ферстаппен и сокращает расстояние до неприличного. Шарль нервно выдыхает, хаотичные мысли бьются внутри черепной коробки, грозясь разорвать её на части. он не знает, что будет. точнее нет, он знает, но ведь этого не может быть с ним. все размышления исчезают ровно в тот момент, когда чужие горячие, как кипяток, губы, накрывают собственные. целуют остервенело, почти кусают — Шарлю нравится. он подаётся вперёд, хватает Макса чуть выше локтя, просто чтобы была точка опоры — иначе он упадет, рухнет вниз, как Икар падал с неба, слишком близко подлетев к солнцу. Макс был его личным солнцем. максова рука в волосах кажется естественной: она по-собственнически тянет темные пряди, заставляя оторваться от губ. это произошло. точка невозврата. зелёные глаза Шарля упёрлись в льдистые напротив. в боксе нет ни единого звука, не считая двух бешеных сердец, бьющихся на пределе мощности. — давно мечтал так сделать, — признается Макс и улыбается. «аки дьявол» — думается Леклеру. — а что мешало? — не ебу. Шарлю хочется засмеяться: в этой фразе вся суть Ферстаппена, ни прибавить и ни убавить. но он не успевает: его снова затягивают в поцелуй. ещё грубее, жёстче, беспрекословно перетягивая инициативу на себя — Леклер только сильнее млеет от этого. по спине пробегает дрожь, когда там оказывается ладонь Макса. она, как раскалённый металл, обжигает позвоночник, заставляя простонать в чужие губы. это бесспорно заводит. Шарль в долгу тоже не остаётся: упирается руками в грудь Макса, при этом не давая отстраниться ни на миллиметр, ведь даже это безумно далеко. шум откуда-то сзади заставляет Леклера отпрянуть от чужого тела. вглядывается в лицо напротив, ища ответ на вопрос «что там?» и находит там лишь шок вперемешку с яростью. поворот головы назад, и Шарль обречённо вздыхает: Льюис Хэмилтон собственной персоной стоит возле заднего входа в бокс и ошарашенно моргает. — ребят, это, конечно, не мое дело, но, блять, можете сосаться где-нибудь в более закрытом месте? — второй в этом помещении гонщик Ferrari пытается разбавить неловкую паузу. получается херово. — давай так, ты ничего не видел, — спокойно произносит Шарль, хотя внутри бушует ураган: и от недавних прикосновений Макса, и от того, что их застали в расплох. вечер контрастов, ей-богу. — пять литров пива, и я ничего не видел, — улыбается Льюис во все тридцать два. — хорошо, только съеби уже наконец, — глаза Ферстаппена метают молнии, а голос гремит, как гром. — семь литров пива. за грубость, — Хэмилтона похоже начинает веселить сие действо. — хорошо, семь, — Леклер не даёт и слова вставить Максу, чтобы не повысить ставки ещё выше. — мой вам совет: всё-таки найдите место получше, а то не каждый согласится забыть всё за семь литров пива, — смеётся Льюис перед тем, как уйти в сторону моторхоумов. — я думаю, он прав, это не самое подходящее место для... того, чем мы занимаемся, — произносит Шарль. — а по-моему, в самый раз, — Макс наклоняется к уху Леклера так, что дыхание опаляет кожу, — и знаешь, я просто не смогу терпеть до «более подходящего места». Шарля тянут за ближайшую стену, где со входа их невозможно будет разглядеть. он чувствует спиной холодную поверхность: она абсолютно противоположна его разгоряченному телу. Макс не медлит: губы накрывают шею и то пошло целуют, то резко кусают, после ласково зализывая повреждённое место. Шарль плавится от каждого прикосновения, каждого поцелуя и даже просто от дыхания в шею. руки беспорядочно блуждают по телу Макса, беспомощно хватаются за ткань темной футболки, вроде с логотипом Red Bull: Шарлю не до разглядывания сейчас, только бы удержать, не отпускать. он возбужден донельзя, до того самого предела, когда кажется, что ещё шаг — и бездонная пропасть. Ферстаппен по-хозяйски снимает чужую толстовку, а рука будто невзначай тянется ниже. ответом на это служит тихий, но такой молящий стон, который заставляет продолжать быстрее. Шарль не отстаёт: дрожащая рука пытается избавиться от футболки на теле Макса, и с попытки пятой это удается. Леклеру хочется ближе, и он получает это, когда ладонь Ферстаппена оглаживает его широкую грудь, ведёт вниз по бёдрам, дразняще останавливаясь, не доходя до паха. Шарль накален до бела, ему ни одна гонка не сносила крышу настолько, как сносит Макс. поэтому его хватает на пошлый стон, которому бы позавидовал любой порноактер. — я от одного твоего бесстыдного голоса кончу прямо сейчас, — Макс дышит прямо в губы. Шарля снова лапают везде, где дотягиваются широкие ладони Ферстаппена. он гладит, шлёпает, сжимает, притягивает ближе так, что Леклер физически ощущает чужое возбуждение даже через слой одежды. тяжёлое дыхание Макса и тихий скулеж Шарля заполняют воздух вокруг. взвинчены оба, только тронь — сгорят. — пожалуйста, — только на это и хватает Шарля. — пожалуйста что? — вкрадчиво спрашивает Макс, спускаясь рукой всё ниже по животу, резко обхватывая второй задницу Леклера. — сука, у меня член скоро взорвётся, — взвывает Шарль, уже сам устремляя свою руку к паху. он не ожидал, что его конечность вздернут вверх, припечатав к стене. — ты кончишь только от моих рук, — голос отдает властью, и Леклер не может сопротивляться. из груди рвется протяжный стон, когда Макс бесцеремонно хватает член сквозь ткань серых спортивных штанов. торопится: стягивает их вместе с бельем вниз, проводит теплой ладонью по всей длине. ноги подкашиваются, а зрачки расширяются до самых краев радужки. ему бы хватило пары движений максовой ладони, чтобы бесстыдно кончить, но сделать этого попросту не дают: рука пережимает член у основания, выбивая обиженный выдох. — Шарли, ты же хороший мальчик, попроси, — горячий шепот льется в ухо, заставляя покраснеть. — пожалуйста, я хочу кончить. сейчас, — как загнанный оленёнок, произносит Шарль. — умница, смотри на меня, — хищная улыбка озаряет лицо Макса: он поймал добычу. рука возобновляет движения, внутри Шарля вспыхивает пламя: он изливается в ладонь Макса, не отводя взгляда ни на долю секунды. в глазах напротив: дикое желание и первобытная похоть. бесцеремонно обтерев руку о ткань белья, Макс приникает губами к губам Шарля. в этот раз целует больше ласково, нежно. Леклер берет инициативу на себя: резко хватает Ферстаппена за плечи, меняя их местами. Макс несильно ударяется затылком о холодную поверхность, упирается бедрами в стену. Шарль действует без промедления, не давая Максу и секунду, чтобы сообразить: опускается вниз, окончательно стягивая синие джинсы. белье летит следом, открывая вид на возбуждённый орган. ладонь тянется сама, аккуратно проводя вверх, а большой палец обводит головку. шумный выдох сверху, как погасшие огни на трассе: дают старт, полный карт-бланш. Шарль смотрит исподлобья, строя абсолютно невинные глаза, а после резко берет член в рот, старательно заглатывая. Макс тихо стонет, не ожидая такого напора. а Леклер ни на миг не останавливается: берет до основания, пошло причмокивая. выпускает изо рта, облизывает член словно леденец. насаживается потом снова, почти давится: Макса это только сильнее возбуждает. слезы в уголках глаз придают Шарлю трогательный, ангельский вид. — если бы я знал, что ты так хорошо сосешь, поставил бы тебя на колени ещё раньше, — произносит Ферстаппен в тот момент, когда член проникает в глотку, дающую крышесносное давление. Шарль сосет с невообразимым прилежанием, что Макс готов кончить только от одного вида. — да-а, умничка. проходит несколько минут, и губы Шарля покрываются белесыми каплями, которые он, без толики смущения, слизывает, глядя прямо в глаза Ферстаппена. — блять, это было ахуенно, — пытаясь совладать с дыханием, произносит Леклер. — Ландо был прав — мы невообразимые идиоты. поцелуй получается целомудренным, символом того, что они принадлежат друг другу.

***

на следующий день весь паддок трубил о странных звуках в боксе Ferrari и подозрительных лиловых пятнах на шее гонщиков всё того же Ferrari и Red Bull. но на самом деле, все всё поняли. даже раньше, чем эти два идиота.