Обнаженная правда

Прошёл ещё один месяц. Для Беллатрикс это было время тлеющей ярости. Она, как тень, кружила вокруг Норы, выискивая лазейку, момент, когда её рыжий пёс останется один. Но Уизли, казалось, опомнились. К Рону теперь не подступиться. С ним постоянно был кто-то из этой назойливой, вездесущей рыжей семьи. То Артур брал его с собой в гараж возиться с заколдованными деталями, то Билл и Флёр приглашали на чай, то Джордж нарочито громко и весело тащил его в свой магазин, словно пытаясь выжечь калёным железом тоску из его глаз. Она видела его через окна, когда осмеливалась подобраться ближе. Он был бледен и молчалив, но в его осанке уже не было того сломленного отчаяния, что было в день освобождения. Его родные выстроились вокруг него живой, дышащей стеной, и Беллатрикс ненавидела их за это лютой, бессильной ненавистью. А в Норе тем временем установилась своя, странная и горько-сладкая жизнь. Гермиона, которую все теперь звали просто «девочкой», стала центром этого нового маленького мира. Она бегала босиком по знакомым коврам, её смех, звонкий и беззаботный, эхом отзывался в стенах, помнивших её совсем другой — умной, собранной, взрослой. Она с восторгом открывала для себя старые детские игрушки Рона — потрёпанные фигурки игроков в квиддич, волшебные шахматы, которые сердито ворчали, когда она ставила их не на те клетки. — Дядя Рон, смотри! — кричала она, подбегая к нему и показывая ему пойманный золотой снитч. — Он блестит! Сердце Рона сжималось каждый раз, когда он слышал это слово — «дядя». Оно было одновременно лекарством и ядом. Оно напоминало ему, что она здесь, жива и, в своём роде, счастлива. Но оно же безжалостно подчёркивало пропасть, отделявшую его от той Гермионы, которую он знал. Молли Уизли нашла в этой новой реальности своё особенное, горькое утешение. Её материнское сердце, истерзанное годами войны и потерь, снова получило выход. Она с радостным, хоть и слегка печальным рвением, окунулась в заботу о «девочке». Она снова, как двадцать лет назад, будила её по утрам, заплетала ей непослушные каштановые волосы в косы, выбирала платья. Она купала её в тёплой воде с пеной, напевая старые колыбельные, и Гермиона, этот бывший гений, самый светлый ум своего поколения, с доверчивостью малышки плескалась в воде и просила поиграть с резиновой уточкой. Для Молли это было спасением. Она не позволяла себе думать о том, что потеряно. Она видела только то, что спасено: тёплое, дышащее, улыбающееся существо, которое нужно было кормить, одевать и любить. И она отдавалась этому целиком, находя в этом ежедневном ритуале исцеление и для своих собственных ран, нанесённых болью сына. Рон наблюдал за этим со стороны, со сложной смесью благодарности и щемящей боли. Его мать дарила Гермионе то, чего он не мог — простое, безоговорочное принятие. А он оставался «дядей», молчаливым наблюдателем на краю своей собственной жизни, в ожидании чуда, которое, как ему всё яснее говорил внутренний голос, могло и не произойти никогда. Пока Рон проводил дни за продажей магловских приборов, пытаясь заглушить мысли монотонным трудом, Молли водила Гермиону на регулярные осмотры в Святой Мунго. Они стали их печальным ритуалом. Гермиона шла, охотно держа Молли за руку, с любопытством разглядывая сверкающие волшебные приборы в кабинетах целителей, не понимая истинной причины этих визитов. В тот день приём вёл самый опытный целитель, специалист по магическим травмам мозга. Он снова провёл серию сложных заклинаний, водил камерой вокруг головы Гермионы, в то время как та старательно раскрашивала пальцами светящиеся узоры в воздухе. Когда свечение приборов угасло, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Целитель отвёл Молли в сторону, пока Гермиона была увлечена новой блестящей игрушкой. — Миссис Уизли, — начал он тихо, и в его голосе не было ни капли обнадёживающих нот. — Я вынужден подтвердить предыдущие диагнозы. Шансы на восстановление... практически равны нулю. Молли молча кивнула, сжимая в руках сумочку, но целитель продолжил, желая быть предельно честным. — Мы не просто имеем дело с амнезией, с потерей памяти. Мозг, столкнувшись с невыносимой травмой, не просто «заблокировал» информацию. Он... перестроился. По сути, той личности, которую вы знали, той Гермионы Грейнджер... её больше нет. Это не спящий человек, это — новый, чистый лист. И написать на нём можно многое, но вернуть старые письмена... это выше наших сил и современной магии. Слова «её больше нет» прозвучали как приговор, окончательный и бесповоротный. Все её тихие, тайные надежды, что однажды дочь её сердца очнётся и улыбнётся ей с пониманием, рухнули в одно мгновение. Она не стала спрашивать подробностей. Она лишь кивнула, поблагодарила целителя дрожащим голосом и вернулась к Гермионе. — Всё, дорогая, мы можем идти домой, — сказала она, и её голос предательски дрогнул. Гермиона радостно подняла на неё свои ясные, пустые глаза. — Домой? Там будут пирожки? — Да, милая, — Молли присела перед ней и обняла её, крепко-крепко, как будто пытаясь влить в это хрупкое тело всю свою любовь, всю свою боль, всю свою тоску по той, кого она потеряла. — Там всегда для тебя будут пирожки. И она заплакала. Тихо, без рыданий. Горячие слёзы катились по её щекам и впитывались в каштановые волосы Гермионы, которая доверчиво прижалась к её плечу, абсолютно не понимая причины этих слёз, но чувствуя исходящую от Молли доброту и тепло. Они сидели так посреди больничного коридора — женщина, оплакивающая живого человека, и девушка, навсегда оставшаяся ребёнком, не ведающая ни о какой потере. *** Год прошёл, принеся с собой горькое спокойствие. Беллатрикс, не вынося постоянного присутствия семьи Уизли и, вероятно, найдя себе новую игрушку — какого-нибудь озлобленного бывшего Пожирателя Смерти, — исчезла из их жизни. Угроза миновала, но оставила после себя выжженную землю. Рон привык к своей роли. Он смирился с работой в магазине и с тем, что вечерами он был «дядей Роном» для вечно пятилетней Гермионы. Он почти перестал ждать чуда. Почти. Тем утром он, как обычно, ушёл на работу пораньше. В Норе царила привычная утренняя суета. Молли накрывала на стол, грея на плите овсянку. Гермиона сидела на своей кровати, свесив ноги, и ждала, когда «мама» позовёт её завтракать. Она уже уверенно называла Молли этим словом, и в этом была своя, пронзительная правда. И вдруг... что-то щёлкнуло. Это было не яркое воспоминание, а скорее, как туман, медленно рассеивающийся в голове. Обрывки. Запах старых книг в библиотеке Хогвартса. Ощущение ветра в лицо во время полёта на гиппогрифе. Суровый взгляд профессора Макгонагалл. А потом — рыжие волосы и смех... такой знакомый... Она сидела неподвижно, её глаза, обычно ясные и пустые, стали мутными, в них плескалась внутренняя буря. Она смотрела в стену, но видела не её, а калейдоскоп образов, голосов, чувств. Молли, не видя её лица, позвала с кухни: — Гермиона, дорогая, иди, каша готова! Гермиона медленно повернула голову. Её взгляд упал на Молли, стоявшую в дверях с шумовкой в руке. И этот взгляд был уже другим. В нём не было детского любопытства. В нём было... узнавание. Глубокое, взрослое, полное боли и понимания. Она медленно сползла с кровати. Её движения были уже не неуклюжими движениями ребёнка, а точными, собранными. — Молли... — её голос прозвучал тихо, но это был её настоящий голос. Тот самый, твёрдый и ясный. Она сделала несколько шагов и, не говоря больше ни слова, обняла Молли Уизли так крепко, как будто боялась, что её вот-вот унесёт ветром. Она прижалась к её плечу, и её тело содрогнулось от долгожданного, выстраданного прозрения. — Я... я всё вспомнила, — прошептала она, и её слова были полны такого облегчения и такой неизмеримой грусти, что у Молли перехватило дыхание. — Я всё помню. Молли застыла, шумовка выпала у неё из рук с глухим стуком. Она обняла Гермиону в ответ, её собственные глаза наполнились слезами, но на этот раз — слезами не горькой утраты, а безмерного, оглушительного счастья. Её девочка, наконец, нашла дорогу домой. Не в Нору, а к самой себе. И самый сложный разговор в их жизни был ещё впереди. Когда Молли и Гермиона вошли в кабинет целителя для планового осмотра, он, как обычно, приготовился к короткой, печальной беседе о стабильном, но безнадёжном состоянии. Он поднял голову от пергамента — и замер. Он смотрел не на ребёнка в теле женщины, а на взрослую, собранную волшебницу. Её осанка, твёрдый взгляд, в котором светился острый, аналитический ум — всё это было таким знакомым по старым газетным фотографиям и сводкам о войне. Это была Гермиона Грейнджер. — Доктор, — тихо, но чётко сказала она, и её голос больше не был писклявым. — Я... я всё вспомнила. Целитель онемел. Его профессиональное спокойствие разбилось вдребезги. Он видел сотни случаев, но спонтанное, полное возвращение памяти после столь долгого срока и такого тяжёлого повреждения было чем-то из разряда медицинского чуда. — Мисс Грейнджер... Это... это потрясающе, — смог выдавить он, вскакивая с места и хватая свою диагностическую палочку. — Позвольте мне... я должен проверить... Пока он водил палочкой, бормоча заклинания и с изумлением глядя на показания, Молли стояла чуть поодаль. Она не вмешивалась, просто смотрела на Гермиону с тихой, сокрушительной радостью, смешанной с щемящим предчувствием. Её девочка вернулась. Когда первоначальный шок прошёл и целитель, потрясённый, подтвердил, что все когнитивные функции восстановлены, в кабинете повисла пауза. Гермиона повернулась к Молли. В её глазах стояла не детская благодарность, а глубокая, взрослая признательность и... неизбежная боль. — Молли, — начала она, и её голос дрогнул. — Я не найду слов, чтобы отблагодарить тебя. Ты... ты стала мне матерью, когда я была беспомощна. Ты спасла меня. Она сделала паузу, собираясь с духом. — Но теперь... теперь я должна вернуться в свою квартиру. Мне нужно побыть одной. Осмыслить всё. И... — она опустила глаза, — я не хочу вас больше беспокоить. И... я не хочу видеть Рона. Эти слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. Это была не обиженная девочка, это было решение сильной женщины, которая, обретя себя, была вынуждена оградить своё только что вернувшееся «я» от источника самой страшной боли. Молли кивнула, с трудом сдерживая слёзы. Она всё понимала. Она понимала слишком хорошо. Она обняла Гермиону — уже не как дитя, а как равную, как дочь, которая выросла и должна идти своей дорогой, полной ран и тяжёлых воспоминаний. — Я понимаю, дорогая, — прошептала она. — Я всегда буду рядом, если ты захочешь. Дверь Норы для тебя всегда открыта. Но она знала, что та дверь, что только что захлопнулась, — дверь в их общую жизнь с Роном, — закрыта, возможно, навсегда. Чудо возвращения памяти принесло с собой не только радость, но и новую, взрослую трагедию, последствия которой только предстояло осознать. Рон, не помня себя, мчался по улицам, едва не попадая под колёса магловских автомобилей. Слова матери звенели в ушах: «Она вернулась, сынок. Вся. Но... она не хочет тебя видеть». Он не мог с этим смириться. Не сейчас, когда случилось чудо. Он взлетел по лестнице к её квартире и, почти не дыша, застучал в дверь. Секунды ожидания показались вечностью. Наконец, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В проёме стояла Гермиона. Не та беззаботная девочка, и не та истерзанная женщина из больницы. Перед ним была собранная, холодная версия той Гермионы, которую он когда-то знал. Её взгляд был ясным, твёрдым и безрадостным. — Зачем ты пришёл? — спросила она ровным, недобрым голосом. — Гермиона... — его собственный голос сорвался. — Пожалуйста. Дай мне сказать. Хоть слово. Она молча оценила его взглядом — измождённого, отчаявшегося, — затем, с тяжёлым вздохом, отступила, пропуская его внутрь. Он шагнул через порог, и всё в нём рвалось наружу. Он не видел обстановки, не видел ничего, кроме неё. — Миона, моя Миона! — это вырвалось само собой, старый, почти забытый ласковый псевдоним. Он хотел обнять её, но её осанка, её ледяной взгляд были непреодолимым барьером. — Извини... прости, я... я давно не встречаюсь с Беллатрикс! Это всё было как дурной сон! Я был безумен, я не понимал, что творю! Он говорил быстро, захлёбываясь, его слова были полны искренней, животной мольбы. Он смотрел на неё, умоляя увидеть в её глазах хоть каплю понимания, хоть отсвет прошлой любви. Гермиона слушала его, не двигаясь. Её лицо не дрогнуло. Когда он замолчал, тяжело дыша, в квартире повисла тяжёлая, невыносимая тишина. Она медленно покачала головой. — Я верю тебе, Рон, — сказала она тихо, и в её голосе не было гнева. Была лишь усталая, бесконечная печаль. — Я верю, что это был дурной сон. Но это был твой сон. А я... я стала его жертвой. Ты просыпаешься от кошмара, и он постепенно забывается. А у меня... — её голос дрогнул, и она на мгновение закрыла глаза, — а у меня отняли год жизни. Год, когда я была ребёнком, которого нужно было одевать и кормить с ложки. И я всё это помню, Рон. Я помню каждый день. И я не могу... я не могу просто так стереть это. Она посмотрела на него прямо, и в её глазах он увидел не ненависть, а что-то гораздо более страшное — непреодолимую пропасть, вырытую его же руками. — Ты был моим кошмаром, Рон. И от этого так просто не проснуться. Слова Гермионы повисли в воздухе, холодные и безвозвратные, как приговор. Рон стоял, не в силах возразить, понимая, что все его оправдания — лишь жалкий лепет на фоне той бездны, что он создал. В этот момент из спальни, откуда её до сих пор не было слышно, раздался тихий, знакомый до боли смешок. — Какая трогательная сцена, — прозвучал сладкий, ядовитый голос. Из темноты комнаты вышла Беллатрикс Лестрейндж. Она выглядела так, будто ждала этого момента всё время. Её палочка была уже в руке, а глаза горели ликующим безумием. — Так вот куда мой рыжий пёс подался, — она медленно провела кончиком палочки по спинке кресла. — Приполз обратно к своей... скучной книжке. Я предупреждала, что ничто не вечно. Рон и Гермиона замерли, будто вкопанные. Шок от её появления был настолько сильным, что на секунду перекрыл всю их личную драму. — Как ты... — начала Гермиона, инстинктивно хватая свою палочку. — Ты действительно думала, что твои жалкие защитные заклинания меня остановят? — Беллатрикс скривила губы. — Я просто ждала подходящего момента. Чтобы убить двух зайцев одним «Авада Кедавра». Она направила палочку на Гермиону. — Начнём с тебя, девчонка. На этот раз никакой браслет тебя не спасёт. — НЕТ! — крикнул Рон, бросаясь вперёд, чтобы заслонить Гермиону своим телом. В его глазах не было страха, лишь яростная решимость. Он не позволит ей снова причинить вред Гермионе. Никогда. Беллатрикс рассмеялась, переводя палочку на него. — Хочешь принять смерть за свою пассию? Как благородно! Может, я исполню твоё желание! Гермиона, отбросив шок, приняла боевую стойку. Её ум уже анализировал ситуацию, ища слабое место. — Ты опоздала, Беллатрикс, — холодно сказала Гермиона. — Ты имела над ним власть, только когда он был слаб. Сейчас он не твой. Три палочки были направлены друг на друга в тесной гостиной. Воздух трещал от магического напряжения. Прошлое, настоящее и угроза неминуемой смерти сплелись в один тугой узел. Исход этой схватки должен был стать финальной точкой в истории, которая слишком долго длилась.