Monologue

Альберу, в бархатном дублете, расшитом серебряными нитями, скользит вдоль паркета уверенно — плавно, приближаясь, то будучи опасно близко, то отталкиваясь, водя вокруг бесконечно чёрной молодой фигуры круги, подобно хищнику вокруг жертвы. Кронпринц мог бы посоревноваться в силе с последним, однако, обманчиво ласково щуря глаза с размягчёнными плечами под слоями расшитой ткани знал что ведёт сегодняшний кароль. Щёлкнув по поверхности каблуком, почти озорно, кронпринц подался вперёд, будучи позади вросшей в пол фигуры. — Стоял в стороне весь вечер, когда звучала музыка, — длинные, изящные пальцы в высоко натянутых перчатках скользят вверх по чужому предплечью. Альберу намеренно подаётся грудью вперёд, вжимаясь теснее, и светлые пряди оказываются в поле зрения Чхве Хана, — не умеешь танцевать? Или забыл? Ответ очевиден. Перекрытое тенью лицо перекрыто отросшими чёрными прядями - Хан склоняет голову к груди, безропотно уклоняясь от ответа. Его собственные пальцы слепо потянулись вверх, ища источник прикосновения, однако ладонь умело увернулась до того, как мозолистая рука успела ухватиться за нежные фаланги. Чхве Хан не понимал. А может, просто не знал правильности. В нынешнем контакте с принцем он привык искать тепло где угодно. В стали, в лазурных, ярких глазах, которые умели становиться такими страшно холодными, что юноше хотелось съежиться. Но тело, избитое прошлым, изрезанное ошибками, высеченное жестокостью и деспотичностью эпохи, так искало тепла. Этого грязного, искаженного чувства спокойствия и нужности, когда Альберу клал руку ему на плечо, доверял как своим ушам, заливал пустой лестью, которая оборачивалась керосином и прожигала последние остатки понятия об адекватности. Чхве Хану так холодно. Так не хватает кислорода. Чужие руки обжигают, забота отдаёт ударом плетью. Падает в вату объятий, но ощущает иголки, пронзающие кожу. Верёвками согревается. — Ваше Высочество... Сухие губы еле шевелятся, и Альберу очерчивает вокруг него очередной круг, становясь впереди. Рука легла на латный наплечник. — Танец - это диалог. Слушай меня, — голос бархатный, показавшийся Чхве Хану таким сладким-сладким, — мою руку. Тут же конечности на его теле показались Хану путеводной звездой. Или оковами. Каждый шаг, каждый поворот давались с усилием. В висках стучало: он забыл, каково это – вести и быть ведомым. Забыл с той самой поры, когда в его жизни были музыка, смех и теплые прикосновения тех, кого он любил. У него всё отняли. — Раз, два, три… Шаг вперед. Нет, не так, плавнее... Тёплая ладонь скользнула между его лопаток, горячее дыхание тёплым потоком взъерошило волосы на виски, и заставило зрение поплыть. Чхве Хан навалился вперёд, когда перед глазами на мгновение потемнело. Яркий фейрверк вспыхнул перед глазами, и он ощутил себя пьяным, беспомощным, таким маленьким. Частицей, плывущей по пространству без возможности остаться в вертикальном положении. В голове смешалось всё - музыка, звон бокалов, смех. Музыка оборачивалась похоронным маршем, звон бокалов, поднимавшихся за здравие, тихим стуком об поверхность, шёпотом о скорби, а смех надрывным плачем. Темно. Альберу попятился назад, удерживая тушу. Хрипло засмеялся у уха, вплёл пальцы в растрёпанную копну влажных волос. За плечом Хана - оседавший мрак, трупы, растоптанная гордость. Позади принца пустой трон. Он нажал на плечи напротив, заставляя черноволосого откинуть голову назад, неровно выдыхая и глядя расплывчатым взглядом в высокий, расписной потолок. — В диалоге принято смотреть в глаза собеседнику. Спокойный шаг сменился. Музыки не было, но принц отбивал ее ритм каблуками, и этот стук начинал резонировать где-то глубоко внутри, выбивая заскорузлую пыль из заколоченных уголков его души. И он посмотрел. Они сделали первый оборот. Потом второй. Чхве Хан не помнил движений. Смотрел в лазурные глаза. Боролся с желанием впиться в нежные губы, прокусить. Вцепиться в горло. Перекрыть это порочное чувство отвращения, смешанного с изощрённой привязанностью. Влюбиться можно и ненавидя. А Альберу знал, что не позволит Хану сдвинуться от ноги. Удержит поводок. Нельзя ненавидеть того, кто стоит на коленях. Того, кто не человек без тебя.