Heaven is a bedroom

      Лёгкое как пёрышко прикосновение глоссы к интимному месту проникало по каждому проводку тела электричеством в искру, а после рассеивалось по всем сервоприводам, верно, отбывающая волна, напоминающая о себе дрожью каждой фаланги пальцев. Оптики тускнели, мягкий золотой свет от них ложился на лицо ласкового партнёра, и мир сужался до удобного ложе, ощущениях в теле, любимого существа. Память временно очистилась, только чтобы сохранить нынешний момент. Сиплое дыхание наполняло слуховые рецепторы, в основание позвоночного столба вгрызалось напряжение, а глосса, словно невзначай скользнувшая выше, словно заново зажгла искру. В уголках окуляров собрались горячие слёзы, предвещающие оргазм, и бёдра взмыли вверх, пока сервоприводы боролись с началом судорог, пытающимся отобрать желанную вершину. Вентиляционные отверстия выпустили пар, тело рухнуло обратно на койку, а золотой свет исчез за веками. Теплота окутала все составные организма. «Выглядишь жалко», － Прозвучало где-то там, далеко, за пределами восприятия. Не грубо, нет, даже не жестоко － лишь ласково, с любовью, такой душной, но мягкой, точно шёрстка кошки, когда прячешься носом у её тёплого брюха. Освежающего кислорода явно не хватало в помещении. И к чёрту. Даже немного хотелось умереть, задохнуться от счастья, которое уже выпирало из грудной клетки, не оставляя места ничему другому. Впечатления обострялись до максимума, даже едва прикасающийся палец к пальцу чувствовался, как крепкое объятие, близкий жест. Вентиляционные отверстия горели.       － Поцелуй меня, глупый, － уста сами вымолвили просьбу, хотя, казалось, она даже не родилась в процессоре мыслью, сразу вылетев с вокодера без обработки, совсем сырая. Эта откровенность не требовала словесного ответа. Навязчивое вторжение за личные границы, установленные рефлексами, немного напрягало тело и вызывало тошноту, пусть это и был невинный поцелуй, даже если партнёр не собирался сбросить ему в ротовую полость скользкую мышцу, кубыть бомбу замедленного действия. Внутренности быстро приспособились, и плечи расслабились, оптики приоткрылись, испытывая невероятную жажду увидеть этот взгляд, полный напыщенного высокомерия. И он там был, только процеженный привязанностью, без стыда открытой для единственного существа, кое могло принять его всего любого. Красные окуляры неморгаючи наблюдали за выражением лицевой пластины пассии. Но ничто не длится вечно, и даже любовь кончается гробом － поцелуй прекращается с неприятным чмоканьем, и Оверлорд прижимает свой лоб ко лбу Трепана, уже утопающего в экстазе после оргазма. Пальцы так и остались в лоне любимой пассии, будто знали, что без них всё удовольствие рассеется и закончится, и Трепан уйдёт в апатию, пока ничем не занят в своём ослабленном состоянии.       － Не мог бы ты сделать это снова? У тебя отлично получается это делать своими пухлыми губами, － произнёс он надтреснутым голосом, наряду с этим пальцы самопроизвольно ласкали щёки конъюнкса, выражая искреннюю привязанность, не отравленную развратом. Эта похоть была порождением чистой любви. Первобытные эмоции затуманивали всё вокруг них обоих.       － Меня два раза просить не надо, － тут же пришёл ответ, и Оверлорд засуетился, опускаясь обратно к бедренной секции партнёра. Обонятельный датчик уткнулся в сочные набухшие лепестки клапана, аппетитно омывая щель глоссой с мокрым отвратительным звуком. Жемчужина, всё ещё набухшая, заныла от повторной стимуляции. Гидравлика пресса сжималась, сервоприводы уже не держали корпус даже на локтях. Невыносимые чувства. Трёхрежимник ухмыльнулся ущербному виду конъюнкса, наблюдая за его мучениями, как тот бился в состоянии плато, уже не выдерживая эти ощущения физически, только под грудной пластиной у него зарождалось тепло: Оверлорд наслаждался видом физиономии Трепана, выражающее глубокое удовлетворение. Его грело не только блаженство партнёра под гнётом его ласк, написанное в окулярах, на лицевой пластине, но и мысль о искреннем легкомысленном наслаждении близкого меха. Не о чём волноваться, когда знаешь, что конъюнкс счастлив и ни в чём не нуждается, кроме твоих умелых манипуляторов и внимания. Глосса заменила пальцы, вталкивая своё скользкое тело внутрь влагалища, щекоча чувствительное пространство вокруг. Раздалось нервное хихиканье, и Оверлорд усмехнулся над профессором. Некогда стоический доктор мнемохирургических наук вёл себя в духе умалишённой девчонки, требующей внимания своим жутким поведением. Горячая ладонь мягко накрыла его брюхо, и магистральная система под пластиной прогрелась, выпуская больше смазки по трубе к выходу, пока Оверлорд наслаждался кисло-солёной консистенцией. Нижние серво затряслись от интенсивности ухаживаний, бёдра обняли лицо лижущего. Ещё чуть-чуть, совсем немного, самую малость. Он был совсем на краешке...       И ему было внезапно отказано в освобождении. Трепан завыл от отчаяния, тут же ощутив фрустрацию, молчаливый гнев, режущий проводку. Но это длилось недолго, и Оверлорд взял партнёра в охапку, нетерпеливо усаживая его на свои колени в горизонтальном положении, не давая ему остыть и потерять интерес.       － Любовь моя, как ты? － пробормотал трёхрежимник, заботливо укладывая лопатки и шейный отдел вместе со шлемом Трепана на койку, устраиваясь меж его ног, скрупулёзно выискивая лучшее положение для предстоящего акта. Неприятные нетерпеливые толчки бёдер панели интерфейса в нежное лоно раздражали Трепана, и Оверлорд, точно псина, уже не мог сдержать своих побуждений ворваться шипом в тесное пространство.       － Всё хорошо, но если ты так продолжишь, ты раздавишь меня, － ответил его конъюнкс со сдавленными всхлипами от каждого резкого движения. Щелчок открывающейся панели интерфейса раздался, словно выстрел, и со скользким мокрым звуком сегментированный половой орган выскочил из своего тёплого гнёздышка в поиске нового дома. Трепан, не в силах отказать себе в упоении собственного любопытства, уткнулся макушкой шлема в грудную пластину Оверлорда, дабы поразглядывать металлический выступ с кошачьим вниманием и слегка приоткрытым ртом, подобно наблюдению за странным перфомансом. Большой мех, не желая тормозить события, подогнал свой шип манипулятором к узкой щёлке пассии, вдавливая разгорячённый металл в сердцевину влагалища, издавая хриплое мычание и закрывая оптики, сосредоточившись на моменте. Трепан застенал, переживая усладу ненасильственного, но настойчивого проникновения. Немного жгло уретру эластичного влагалища, приходилось терпеть, пока тело не выплюнет ещё смазку, а Оверлорд остановился, уступая организму любимого меха во избежание неприятностей. Однажды Трепану уже приходилось терпеть долгое время зуд при мочеиспускании, когда трёхрежимник беспечно взял партнёра, значительно травмировав бедные органы изнутри. Тогда только большой мех и принял во внимание хрупкость своего партнёра, когда-то похищенного для более заземлённых чёрствых целей, пока это всё не дошло до того, что происходит в нынешние времена.       Металл тёрся о мягкую синтетическую кожу, разгоняя энергон в прилегающих трубках к поверхности нежнейшего эпителия. Шип невзначай утыкался то в уретру, то другую стенку, пытаясь найти то самое место, куда можно вдолбиться. Оверлорд с воодушевлением выдохнул, проскользнув дальше, целуя головкой толстого органа шейку магистральной системы меньшего бота, поглаживая тем временем фалангами больших пальцев портняжную гидравлику под бронёй, пытаясь остудить свой пыл и отдавая все трепетные ощущения на обеспечение эмоционального комфорта пассии. Это был уже не ужасающий тиран-похититель, а какое-то отродье неизведанной ему чувственности.       Плевать.       Было хорошо и уютно, чего же боле? Они наслаждались в обществе друг друга, предлагая безопасный автономный остров, полный покоя и умиротворения. Не было никаких преград, целей, самоуничижительных мыслей. Здесь не было опасной почвы － они синхронно смаковали самое лучшее, даже если иногда не успевали за ритмом бегущего вперёд времени и не готовы к грядущему. Всегда было и есть место, где можно спрятаться, зализать раны, пусть то физические или эмоциональные. Им есть о ком и кому позаботиться в тяжкие минуты существования.       － Что было бы, если бы я не встретил тебя? － раздался какой-то неуверенный писк с вокодера меньшего, и Оверлорд тут же остепенился, прекращая попытки вдавить шип чуть дальше шейки магистральной системы.       － Что?! － переспросил трёхрежимник, оглядев лицевую пластину Трепана в поиске пояснений, но кроме знакомых черт лица, так полюбившихся ему, немного искажённых ошеломляющим возбуждением и замешательством, он ничего не обнаружил. Хотя, ему и не нужно было иных пояснений, так как это было только изумление, быстро сменившееся небольшой досадой. － Ты действительно так заботишься об этом, когда я тебя трахаю?       － Мне просто тревожно. Эта близость обжигает, и иногда мне кажется, что я получаю больше, чем заслуживаю, － добавил Трепан, обнажив свою сентиментальную натуру, неосторожную в своих словах, но неоткрытую для любого другого существа в этой вселенной. Он был патологическим лжецом для правды вплоть до мелочей, касаясь и бытовых моментов, когда Оверлорд призывал его отдохнуть от бытовых забот, от ночных работ над научными штуками, кои были непонятны для трёхрежимника при всей его любознательности и силе скоро осваивать получаемую информацию, поэтому эти откровения и были для него сильным удивлением, выраженном на его лицевой пластине. Трепан же глядел в ответ на красные оптики конъюнкса, и взор невольно скользнул ниже на пухлые губы, вкус коих навсегда отпечатался в процессоре, что заставило горло самопроизвольно сглотнуть слюну. Он не мог не думать о них. Мнемохирург уже и позабыл, что был насажен клапаном по самое основание шипа партнёра. － Гораздо больше.       － Глупости, － отрезал Оверлорд с неприязнью, даже не удосужившись уделить внимание беспочвенным страхам. Серво с жадностью обхватили меньшего меха, притягивая к своему грузному от брони корпусу, одаривая девственными поцелуями всё лицо объекту любви, заставляя того расхохотаться от щекотки, а после горячо выдохнуть, пока шип в недрах чрева пульсировал снова и снова возобновляющимся желанием, выпуская капли вязкой смазочной жидкости. В каюте воздух был сильно заряжен и почти непригоден для работы вентиляционных систем. Духота была почти той же, что в душевых кабинках, только чрезвычайно интимная, чтобы являться бытовой, больно чувственная, чтобы можно было проигнорировать хотя бы один наноклик момента.       Счастье, говорят, любит тишину, а эти двое сливались искрами воедино в небольшом пространстве с таким грохотом, что позавидует любая порнозвезда тех времён, но с нежностью, несвойственной ни рачительному доктору наук, ни монстру с явной манией величия, их лица выражали счастье, глубокое и весомое. Громкий удар металла вместе с хлюпающим гнусным звуком раздался по помещению, ритмично повторяясь, только стоны меняли протяжность, громкость, что сумело лишь сильнее раззадорить бота сверху. Бёдра толкались вперёд с резкостью, превышающей в разы ту ласку, коя теплилась у него в ядре искры. Зрение туманилось, в основании металлического стержня что-то сдавливало, сковывая множество систем гидравлики, распутывая узлы в самых нужных местах, но запутывая их там, где должно создаваться напряжение для достижения перегрузки. Искра ликовала, каждая конечность была на грани судороги. Липкая пучина неземных удовольствий окружала всё тело, погружая его в глубины естества первородных инстинктов, и с каждым разом было тяжелее переживать накатывающий экстаз.       － Помоги, － прозвучал хриплый баритон, впоследствии Трепан, даже не раздумывая дольше мгновения, выпятил таз и выгнулся в спине, позволяя мучительному проникновению попадать в их любимое место, благодаря чему бот сверху ускорился, сбивая весь ритм, набранный ранее, что знаменовало стремительно приближающуюся кульминацию сия действа. Трение стало жгучим, почти зудящим, и клапан под этим напором выделял больше вагинального секрета, в то же время расширяясь, дабы всеми силами предотвратить травму щекотливых внутренностей. Толстый средний палец сунулся к вершине опухшего клитора, а засим начал кружить подушечкой на пучке нервных узлов, словно пытаясь втереть её в чувствительную жемчужину. Вопиющая боль излишней стимуляции разлилась по всем кабельным волокнами, разум будто пронзило мечом беспамятства. «Оверлорд!» － было слышно снизу, однако поддаваться соблазну услышать ещё прелестного нытья нельзя: у него была важная работа, которая требовала его сосредоточенности. От этого зависит их общее наслаждение и благополучие завершения акта. Палец соскальзывал с тонюсенького узла, вызывая разочарованное рычание глубокого огорчения со стороны лежачего. Оверлорд всегда стремился к победе и не позволял себе ошибок, но здесь он разрешал себе быть менее проворным, менее ловким, отдыхая искрой рядом с половинкой, невзирая на то, что эта половинка уже готова была его придушить за беззаботное отношение к её клитору. На деле трёхрежимник работал максимально осмотрительно, насколько разрешали ему его способности с чем-то таким сокровенным, давно познав все закономерности её тела, реакций. Каждое неловкое движение было замечено; путь до экстаза был тернист, долог, и шип не мог получить желанную разрядку: сам его хозяин заботился не о нём, одаривая близкого всем своим вниманием, питаясь его удовольствием, впитывая каждое изменение в его организме. Трепан ныл, толкаясь бёдрами в сторону, где было больше покалывающих ощущений, пока не произошло случайное скольжение в нужном положении, и оба взвыли － один от высасывающего из его накопителя всех соков сдавливания стенок, точно тиски, а другой от непрекращающейся мучительной стимуляции и каждой складочки внутри, и нервных окончаний клитора. Шейка матки сильно спазмировалась, не желающая принять настойчивого ухажёра. Она обязана запустить его внутрь, обязана принять его, думалось ему. Порт сжимал большой металлический стержень, крепко держал в себе; тот скользил в нём с таким трудом, что контакт в большей степени походил на звериный, отчаянный, чем на любовный. Но обмануть себя было нельзя － на лицах партнёров была тёплая кротость. Это было очень хорошо, чтобы быть действительным.       Шлем нижнего уткнулся в изголовье кровати, пока тело пыталось всеми силами пережить свалившийся на них обоих оргазм; Оверлорд опускался на свою пассию, зарываясь в объятия, совсем изнеможённый и жалкий на вид. Гидравлики визжали от сильного напора, вентиляционные отверстия свистели, и по ощущениям, должно быть, они оба пробежали долгую дистанцию марафона, потратив все запасы сил на общую победу. Экстаз ниспадал, оставляя место утомлению и размышлениям о чём-то своём, о сентиментальном, что озвучивать было бы стыдно в такой обстановке, но не для них, напрочь лишённых чувства скромности.       － Знаешь, как сильно я тебя люблю? － бормочет Трепан осевшим голосом, поглаживая по затылку шлема своей эндуры, наслаждаясь восхитительным послевкусием соития. Уставшие оптики тускнели с каждой минутой пребывания в состоянии бодрости. Серво были вялыми, еле способные напрячься чуть сильнее, чем уже есть.       － М-м-м?.. － раздалось вместо ответа от уже засыпающего Оверлорда, всё ещё погруженный смягчающимся шипом в чреве меньшего бота, не проявляя особого интереса к его словам. Он уже потерялся в ощущениях мягкого лона, довольный, как кот, и не желающий боле контактировать в общении, получив то, чего хотел. Эгоистичная мразь.       － Таких, как ты, мне больше не найти. Я бы умер, если бы это понадобилось, чтобы уберечь твою лицемерную корму от бед, － прошептал Трепан, совсем не обиженный на отсутствие внимания от партнёра. Им было уютно, и это всё, чего они требовали друг от друга: доверять и получать доверие в ответ. Воздух очищался, становясь прохладным, кондиционеры шуршали, сильно тянуло на сон, в царство Морфея, где всё хорошо, где не нужно думать о том, что завтра у конъюнкса вновь запланированы встречи, миссии, уж слишком похожие на отговорки сбежать от родных покоев, от вечно недовольного тебя с расспросами, почему опоздал и где был, за что оставил его надолго, заставляя скучать и тревожиться, как котёнку, которому не суждено больше увидеть родную маму.       И вновь эти страхи.       Это были беспочвенные тревоги, ведь Оверлорд всегда мчал первым делом к тому, кого больше всего любил, какой раз срезая время с совещаний и на поле боя, дабы убежать в объятия половинки, и в грудной пластине, в искре, жгла невыразимая радость видеть эти золотые глаза. Лишь иногда он сидел до конца, если дела уж больно важные... И ему это аукнётся. Ох, как аукнётся.