локва

Впервые Дань Хэн увидел его так далеко, что не смог узнать. Вытянутый силуэт, изящный, как нефритовый кулон в форме наблы, что-то вспорол в груди, подкинул обжаренные тревогой внутренности на сковороде, и вернул на медленный огонь. Сощурившись, Дань Хэн попытался вглядеться, спрятал глаза от солнца под предплечьем, но замешкался — алое пятно чужой куртки исчезло. Не осмелившись признаться самому себе, кого именно видел, он ускорился. Стопы и голени резало невыносимо; Дань Хэн чувствовал, как каждый вяжущий песком шаг бьет по позвоночнику и как раскаленный шар амфореусского солнца держит грузную ладонь между золотыми рогами, но сдался только глубоко за полночь. Стоило в темноте острого горного кряжа заприметить пещеру — и он ввалился туда, почти теряя сознание от истощения. Забившись в каменный угол, вонзающийся буграми в плечи и спину, Дань Хэн укрыл себя хвостом и измученно запрокинул голову. Казалось, что глотку забило пылью и грязью, но вокруг не было даже намека на воду. Не было у него и еды; новая ипостась, еще не успевшая основательно закрепиться в своем владельце, уже высказывала возражения. Кажется, Гласу Пустошей слегка претила идея того, чтобы изловить какого-нибудь грызуна и, радуясь, что никто с экспресса его не видит… Из-за мыслей о сыром мясе и горячей крови во рту жадно, больно заурчало в желудке. Дань Хэн тяжело задышал, обняв колени, и подумал, что ранним утром выйдет на охоту. От нескольких миллионов душ совершенно точно не убудет, если в своем странствии он будет есть не только земельные клубни, но и живую дичь. К тому же, он даже отдаленно не представлял себе, как много он прошел, как много осталось впереди и, что самое главное… — Куда ты так упорно идешь? Он вздрогнул, с трудом разлепив закатившиеся глаза. Картинка перед глазами не сразу стала цельной, но Дань Хэн уже все понял. Тот самый силуэт сидел в паре метров от него, скрестив длинные ноги. Он не поднимал головы от собственной шпильки, которую ковырял пинцетом, и волосы, еще днем высоко забранные в пучок, сейчас висели по обе стороны головы. Очки в тонкой оправе и острый профиль делали его похожим на прообраз какой-нибудь мраморной статуи, и это казалось реальным. Как будто если бы Дань Хэн захотел и протянул руку… Но Дань Хэн не хотел. Инсин здесь, сейчас, казался ему злобной насмешкой, еще одной выходкой Дань Фэна, который, кажется, так ничего и не понял. Вместо тепла, на которое он рассчитывал, в сердце Дань Хэна вспыхнуло омерзение и ничего, кроме омерзения. Кто-то упорно пытался заставить его полюбить чужого человека, настаивал на этом, пропихивал ему в глотку, как трубку для интубации, но дышать она не позволяла. Как это должно было выглядеть в голове Дань Фэна? Он увидит в куске чужих воспоминаний все то лучшее, за что полюбили Инсина, и спроецирует это на Блэйда? Нет. Он уже видел об Инсине все, что ему было нужно. Нет-нет-нет, Дань Фэн как-то по-своему истолковал слова о наручах и этих чертовых бирюльках на поясе, будь они неладны. С трудом обведя шершавым языком сухие губы, Дань Хэн сдавленно выцедил: — Исчезни. Это не твое дело. Он не знал, чего ожидал, но почему-то продолжил смотреть, а Инсин поднял голову и неприятно сощурился. Теперь он напоминал собой не статую, а белоснежного хищного ястреба. — Заткнись, — ответил он резко, и мягкость голоса безвозвратно утонула в раздражении. — Не смей так со мной разговаривать. В этом было что-то настолько чуждое Блэйду, что Дань Хэн приподнял голову, робея от собственных мыслей. Нет, разумеется, Блэйд бывал так отвратительно груб, что хотелось вымыть ему рот со скипидаром, но… но Блэйд был так… Дань Хэн попытался вспомнить, позволил ли Блэйд себе хотя бы единый раз нечто такое, что поставило бы его собственное чувство гордости превыше потребности остаться рядом, но не смог. Они не так много говорили друг с другом, но Блэйд оставлял о себе впечатление избитой псины, которая неизбежно продолжала жаться к пинающей ее ноге, а Инсин больше походил на разозленную кошку, готовую вцепиться в глотку за любое поползновение в свою сторону. Стоило опустить веки на пару мгновений, как защипало подсохшие глазные яблоки, и Инсин исчез. Исчезла вместе с ним шпилька с надломанным цветком магнолии, которую он так упорно чинил, и этот кислотный взгляд, отвечающий на грубость. Дань Хэн плотнее сцепил руки на коленях и почему-то почувствовал себя еще более одиноким, чем был до этой кратковременной встречи. Ночью ему снилось что-то безобразное и разрозненное; в привычный ужас обесточенного экспресса, где он никак не мог отыскать холодное тело Келуса среди бесконечных, самоповторяющихся вагонов, вдруг ворвалось что-то инородное. И когда Дань Хэн распахнул дверь очередного купе, то очутился у оружейной стойки. Он был один — привычных этому сну двух фигур рядом не оказалось, но зато на нефритовых креплениях по-прежнему покоился Пронзатель Облаков. Всякий раз в этом сне, зацикленном и однообразном, ничего не менялось. Не менялся Дань Фэн в простых серых одеяних, не менялся Инсин, чье лицо казалось смазанным, как засвет на старом-старом фото. Неизменна была и красота девственно-чистого оружия; его острие еще не было окроплено ни единой каплей крови, а черно-золотая жемчужина по центру медленно вращалась, мерцая в полутьме. Копье было прекрасно, как поток живой воды, как чья-то любовь к его будущему обладателю, внезапно обретшая физическую форму. Дань Хэну почему-то показалось, что теперь, когда он смотрел на него без всех причастных, то вторгался во что-то очень интимное и священное, как молитва, предназначенная только эону и просящему. Ни о каких посредниках между ними не могло идти и речи. — Черт возьми, — фыркнули у него за спиной, и Дань Хэн почувствовал, как чья-то рука огладила его плечо, а затем потянула к себе, — и это ты веришь в то, что нельзя видеть друг друга в свадебных нарядах до церемонии? Он развернулся, холодея, почти столкнулся с Инсином грудью и сделал большой шаг назад. Нет. Это определенно была не явь, а сон, потому что Инсин даже не изменился в лице, но, бегая глазами по оружейной, Дань Хэн все никак не мог сообразить, куда подевался Дань Фэн. — Это копье достаточно острое, чтобы пронзить драконью чешую, — продолжил Инсин небрежно. В одной этой фразе было столько неприкрытого любования собой и своим детищем, что потеплело в животе. — Будь осторожен, верховный старейшина. Не поранься. Уже много раз Дань Хэн видел, что будет дальше — как, убрав кончики затянутых в перчатки пальцев с копья, Дань Фэн возьмется за отворот алой куртки и привлечет Инсина к себе, сливаясь с ним в медленном, тянущемся как мед поцелуе. Но теперь, впервые находясь на его месте, а не наблюдая со стороны, Дань Хэн отвернул голову, сопротивляясь этому отвратительному, чужеродному импульсу, и проскочил мимо, распахивая дверь. Сколько бы обрывочных видений чужой жизни не насылала зона воспоминаний, в настоящем было важно лишь одно — друг, который нуждался в нем и в его помощи. До следующего появления Инсина прошло несколько дней. Уже убедив себя, что те короткие встречи были остаточным явлением его воспаленного рассудка, Дань Хэн вдруг обнаружил его сидящим на берегу водоема. Теперь он был не в одежде ремесленника, каким его было видеть привычнее всего, а в легком чжидуо. На талии одежду подхватывал тонкий пояс, но Дань Хэн не сомневался, что следующим же действием Инсин попытается обнажиться и войти за ним в источник. Ему представилось, как темная ткань падает, обнажая четкий контур его сухого, поджарого тела, но эта мысль была мимолетной и абсолютно не возбуждающей — скорее, констатация факта, чем фантазия. Он сам уже отступил, медленно заводя руку по воде к паху. Может быть, Дань Фэн и не стеснялся бы своей наготы, но Дань Хэн чувствовал бы себя некомфортно перед ним даже в одежде. — О, — фыркнул Инсин с берега и помотал седой головой. — Даже не трать время. Там холодно так, что у меня яйца в глотку всосутся. Здесь было и вполовину не так холодно, как он говорил. Может быть, это кокетство входило в их с Дань Фэном брачные игрища — Дань Хэн понятия не имел, но сегодня, сытый и выспавшийся, располагал достаточным количеством сил для конструктивного спора. — Я не приглашаю тебя к себе, — сказал он спокойно. Срываться на эмоции, кажется, значило неизбежно превращать этот диалог в крик и ругань, и к тому же, Дань Фэн грешил искажением фактов. Ему очень хотелось верить, что негатив значит, будто Дань Хэну не-все-равно, и чертовски не хотелось слышать подобные надумки еще и от Инсина. — Ты путаешь меня с Дань Фэном. Но я — не он. Инсин прикрыл глаза от солнца рукой и откинул голову. Его взгляд был одновременно ленивым и настороженным, будто он чего-то ждал. — Что это? — спросил он. — В тебе снова заговорило драконье сердце? — Во мне нет драконьего сердца, — Дань Хэн сделал несколько шагов к берегу, а затем убрал руку от бедер. Ему должно было плевать, что думает о его наготе галлюцинация, канувшая в лету еще до его рождения. — Посмотри на меня. Он наконец вышел из воды, окатив лодыжки Инсина водой, и наклонился перед ним. С него в самом деле не спускали глаз — задумчиво, выжидающе, даже с долей интереса. — Я смотрю на тебя. Его глаза под солнечным светом были нежно-фиолетовыми, как первые цветы глицинии. — Ты видишь разницу? — спросил Дань Хэн, указывая пальцем себе на грудь. — Я с самого начала был другим человеком, но сейчас я даже не выгляжу как тот, кем был когда-то Дань Фэн. Я стал выше, и мои глаза поменяли цвет. У меня другая техника боя, другие рога, другой хвост и другие силы. Я не совру, если скажу, что во мне теперь течет кровь другой земли и другой расы. Но знаешь, что самое главное? — Что теперь ты треплешься, как не в себя? — спросил Инсин, но Дань Хэн продолжил, проглотив желание поддаться на провокацию: — Нет. Самое главное, что теперь у меня другие цели и задачи. Совсем другие привязанности и симпатии. Я другая личность, и ты обманываешься, если считаешь меня Дань Фэном. Сперва взглянув на его рога, Инсин затем отвел взгляд и рассеянно уставился куда-то в сторону бесконечного леса, уходящего копейными пиками в небо. Лицо его вдруг стало темным, как еловые ветви, но с губ не сорвалось даже полувыдоха. — Я умер? — спросил он слишком спокойно для того, кто только что пришел к самому страшному осознанию своей жизни. — И, надо полагать, давно, раз ты успел переродиться? Оказалось, что Дань Хэн не был к этому готов. Он сделал такой резкий шаг назад, будто испугался, что Инсин бросится на него за это и вырвет все свои ответы из глотки, а затем опустился на корточки, торопливо поднимая вещи с нагретых солнцем камней. Тесный бадлон лип к мокрой коже и задирал чешую против ее направления, но Дань Хэн все равно пытался натянуть его на себя. Ему хотелось уйти; не только от Инсина, но и от какого-то огромного, разламывающего ребра чувства, которое набухло в груди, как жирный гнойник. Ему казалось, что если этот гнойник сейчас с треском лопнет, выпустив вонючее и липкое содержимое, то… — Я умер? — повторил Инсин, и Дань Хэн выронил свой пояс. Проклятый толстый хвост не влезал в штаны. — Я не могу ничего тебе сказать. — Что значит, ты не можешь? — спросил Инсин резко и поднялся, оправив чжидуо. Полуобнаженное плечо спряталось под темно-синей тканью. — Ты же для чего-то начал мне это рассказывать? Терпение лопнуло. Злость сейчас казалась в тысячу раз более безопасной, чем что угодно еще. — Послушай! — рявкнул Дань Хэн и схватил Инсина за грудки, бросив бессмысленную идею натянуть сапоги на перепачканные землей ноги. — Я рассказал тебе это, чтобы ты прекратил меня преследовать! — Преследовать?! — крикнул Инсин, пихая его раскрытой ладонью в плечо. Только теперь Дань Хэн вдруг осознал, насколько эта галлюцинация в самом деле реальна. — Я тебе что, сраный неупокоенный нюйгуй?! Он сжал бадлон вместе с плечом и вдруг застыл. То самое осознание, которого Дань Хэн боялся сейчас больше, чем своей вины, больше, чем своего прошлого, вдруг настигло Инсина так же стремительно, как и первое. — Так я не умер, — сказал он очень-очень тихо. Дань Хэну хотелось залепить чужой рот ладонью, чтобы не слышать того, что из него сейчас вылетит. — Это ты что-то со мной сделал. Гнойник лопнул. Каждой клеточкой тела чувствовалось, как яд из него вытекает в брюшную полость, топит внутренности и разносится по венам. Лихорадочный жар сменился ознобом; Дань Хэн медленно попытался попятиться, но Инсин и не пытался его удерживать. Его взгляд стал пустым и бесцветным, как кусок бутылочного стекла. — Мне жаль, — выдавил Дань Хэн из себя, захлебываясь стыдом и болью. Даже если это была не его вина — он не знал, как можно сейчас повторить это Инсину в лицо. — Мне… правда жаль. Когда Инсин появился снова, вокруг уже все поглотило беспробудной тьмой. Дань Хэн сидел у костра, не шевелясь, и не желал говорить ни единого слова. Глупо было рассчитывать на то, что после этого озарения Инсин вдруг исчезнет, если от него улепетывать, сбивая ноги в кровь, но еще глупее — думать, что он никак не захочет это комментировать. — Бегаешь от разговора, как сука позорная, — сказал он негромко. Хоть они оба смотрели на огонь, искоса Дань Хэн заметил на его плечах знакомое пальто и внутренне содрогнулся. Рыжие всполохи пламени, пляшущие на золотых украшениях, вдруг натолкнули его на одну очевидную мысль — галлюцинация в виде Инсина в любую секунду могла превратиться в галлюцинацию в виде Блэйда. — Слышишь меня? — повторил Инсин. — Слышу, — угрюмо отозвался Дань Хэн. Он подбросил ветку в костер и подтянул колени к подбородку, свивая хвост вокруг ног. Инсин сидел не вплотную, но достаточно близко, чтобы сквозь треск горящего дерева и монотонный стрекот ночных насекомых можно было услышать его дыхание — глубокое, ровное. Вдруг показалось, что Блэйд никогда так не дышал. Дань Хэн даже не помнил, делал ли он это вообще — так давно он видел его в последний раз. — Я не знаю, что именно произошло, — соврал он наконец, заерзал и упер подбородок в колено, исподлобья глядя на Инсина. — Ты думаешь, что я помню прошлую жизнь, но это не так. Если я что-то и знаю, то это очень обрывочно и непоследовательно. — Тебе неоткуда знать, о чем я думаю, — отрезал Инсин, но Дань Хэн покачал головой: — Ты говорил это, когда находил меня. Инсин тоже подтянул колени к груди, но, вместо того, чтобы обнять себя, оперся о них локтями и вытянул руки. Почему-то Дань Хэну подумалось, что все это могло быть просто сном. Может быть, его сморило у костра, и на грани дремы и реальности он теперь вел этот странный диалог с пустотой во тьме. — Что-то во всей твоей складной истории плохо пахнет, — Инсин наконец посмотрел на него и сплел пальцы в замок. — Хочешь сказать, я бегаю за тобой и навязываю… что? До Дань Хэна — снова — перестало доходить, что Инсин и Блэйд — это один и тот же человек. На лице Инсина читалось такое искреннее недоверие, такой чистый, ничем не замутненный вопрос, будто сама идея казалась ему строчкой из уморительной комедии. Казалось, если рассказать о том, как настойчиво он преследовал корабль, на котором Дань Хэн покидал Лофу Сяньчжоу, и перебил всех его пассажиров в попытках добраться до своей цели, то Инсин расхохочется, приняв это за ужасную шутку. Правда, так будет, только если не называть ему причин. — Не себя, если ты об этом, — ответил Дань Хэн сухо. Ему непроизвольно хотелось отгородиться от этого эмоционально, но не получалось, потому что сам Инсин был одной большой живой эмоцией. — Само собой. Но что? — Месть, — он коротко тряхнул головой и прикрыл тяжелые веки. — За то, кем ты стал. — Кем же я стал? — продолжил Инсин. Он задавал совершенно логичные и обоснованные вопросы, но Дань Хэн его за них ненавидел. — И как? — И этого я не знаю, — соврал Дань Хэн во второй раз. — Ты не говорил мне. Он никогда не видел этот взгляд, но каким-то образом узнал его — именно так Инсин смотрел на него, когда чувствовал ложь. — Врешь ты не сильно лучше Дань Фэна. …Да, Дань Фэн. Конечно, Инсин смотрел так на Дань Фэна — просто в этом безраздельном одиночестве начало казаться, что Инсин хоть сколько-нибудь реален. — Я не вру тебе, — Дань Хэн скрестил ноги, едва не сморщившись, когда израненные стопы задели друг друга. — Но не понимаю, как ты видишь во мне Дань Фэна даже сейчас. — Этого я не говорил, — заметил Инсин, — хотя вижу логическую ошибку. Если ты говоришь, что ничего не помнишь, то я даже не могу представить, откуда тебе знать, чем и кем руководствовался в своей жизни тот, кого я люблю. Не думаю, что я стал бы праздно болтать с тобой об этом… кем бы я там ни был. И ладно бы только это, — Инсин качнул головой, будто поражаясь глупости всего услышанного, — но воспоминания? Дань Хэн, видьядхара не сохраняют никаких воспоминаний из прошлой жизни. Я спрашивал Дань Фэна об этом тысячу раз. Дань Хэн смотрел на него, как на эоново откровение. Пусть он подвергал сомнению каждое сказанное слово, но сама эта формулировка, само «Дань Хэн», сказанное без тени иронии, будто разорвало его душу пополам. Он помнил, как это бывало прежде — его имя тянули, как фальшивую ноту, перекатывали от щеки к щеке и с неприязнью выплевывали, распробовав. Смотрели, пытливо ища схожесть. Пожимали плечами, мол, как угодно. Называли Дань Хэна, но продолжали искать в нем Дань Фэна. Инсин искал правду о своей смерти. И о смерти Дань Фэна. И, возможно, Дань Хэн думал о нем лучше, чем он того заслуживал. Такую вероятность нельзя было исключать, но все равно не укладывалось в голове, что можно сказать Инсину правду. Что вообще было правдой? То, что Дань Фэн совершил нечто непростительное? То, что Дань Хэн впервые пришел в себя в стенах тюрьмы, и не мог вспомнить ни единой живой души, кроме смазанной фигуры в своих снах? Может быть, то, что когда Блэйд впервые потребовал от него ответа, то Дань Хэн даже не мог с уверенностью сказать, кем вообще является? Сны? Сны были правдой? А что у него было, кроме этого? Одни только чужие горькие слова и фантом в сознании, природу которого Дань Хэн до сих пор не установил. — Мне кажется, Дань Фэн хотел вспомнить тебя в следующей жизни, — выговорил Дань Хэн наконец с трудом. — Поэтому взял с собой три вещи, которые… — Нет, — отрезал Инсин, — эту версию я тоже не принимаю. У перерождения нет «полумер». Ты либо сохраняешь воспоминания о чем-то, либо — нет. Не рассказывай сказки. Да что уж, он об этом и не думал. Потому что, в сущности, сказать ему было нечего — Инсин был прав во всем, что говорил. Во всем, вплоть до обвинений его во лжи. — И… — Инсин, скривив губы, с отвращением ткнул пальцем в сторону. — Что это? Проследив за его жестом, Дань Хэн оцепенел, не находя в себе ни одного слова. Мороз ночи особенно жадно лизнул сгорбленную спину, и пришлось завозиться, пряча смятение в движении. Палец указывал аккурат на Пронзатель Облаков — тот самый, который был выкован для Дань Фэна. — Что за дерьмо ты на него налепил? — спросил Инсин возмущенно и схватился за древко с таким выражением, будто ему пришлось взять в руки тухлую рыбу. — Эй! Я тебя спрашиваю, черт тебя побери! Это был парадокс, не уступавший в своей неразрешимости парадоксу эона — от крика Инсина, взбешенного посягательством на его мастерство, было теплее на душе, чем от любых чужих поцелуев, глазеть на которые приходилось против своей воли. Снилось что-то жаркое и красное, но без трупов. Зато появился Блэйд — он не бежал и не бросался с мечом и, как Дань Хэн обнаружил с осторожным удивлением, даже не смотрел на него. Его взгляд переливался, как языки огня в вечернем костре, но был направлен куда-то в багряное нечто, облепившее их обоих. — Кем я стал? — повторил Блэйд медленно и вяжуще, пытаясь отлепить слова во рту друг от друга. — И как? Дань Хэн заторможенно приподнял веки, пытаясь рассеять этот дурной сон. Все внутри него скукоживалось и выворачивалось наизнанку от одной мысли, что Блэйд и Инсин — это, в сущности, одно и то же. Пока один из них ощущался, как дар свыше, пока поносил, на чем свет стоит, второй казался ожившим грехом, даже если молчал. Отказаться от этого Дань Хэн не мог, но мог позволить им медленно и неохотно соприкоснуться краешками, как двум кусочкам одного гексанексуса. Осталось только повращать немного, чтобы найти точку совпадения. — Я хотел спросить тебя кое о чем, — начал Дань Хэн медленно. Они снова сидели у костра и снова была ночь, но теперь вместо леса их окружало старое святилище, от которого едва остался камень на камне. Среди старых олив сипуха визгливо и протяжно оплакивала всю непойманную дичь. Наколотый Дань Хэном на толстую ветку кролик медленно запекался над огнем, и мысль о том, что еще недавно он готов был сожрать любую пойманную дичь заживо, казалась смешной и далекой. Инсин никуда не пропал — он оставался рядом все эти несколько дней, и теперь без всякого смысла сплетал друг с другом сухие былинки. Пальцы его были ловкими и быстрыми, но хранили на себе десятки следов от старых увечий. Впервые Дань Хэн сумел всерьез задуматься о том, как много этот человек создал, прежде чем превратиться в живое разрушение. — Ну? — напомнил Инсин, и Дань Хэн, моргнув, отвел взгляд от его рук. — Кем был Дань Фэн? Помимо того, что он был старейшиной, и преступником, и… — он запнулся так, будто сказанное собиралось выжечь ему клеймо на языке, — твоим любовником. Между зубов уже застыл ответ на очевидный вопрос: «Нет, я не избегаю знания о нем, я просто хочу формировать свое будущее, оглядываясь на то прошлое, которое есть», но его не потребовалось. Инсин не сделал ему никаких замечаний и даже не отвлекся. Дань Хэна снова догнала параноидальная и жутковатая мысль — он все понимал. Знал каждую логическую дыру в его словах и видел, что они обусловлены одними лишь виной и трусостью. Но Блэйду он мог пообещать, что будет с ним рядом на этом пути. И даже если это обещание одновременно было дано Инсину… этот Инсин не получил бы от него ни капли удовлетворения. Дань Хэн прекрасно понимал — в нем достаточно интеллекта для осознания собственной эфемерности и того, что рано или поздно они выйдут туда, где потоки памяти иссякнут. Их пути разойдутся. В приступе бессилия хотелось остаться там, где они не иссякнут никогда. Соблазн был велик; если бы не пассажиры экспресса и обещание, данное Терравоксу, Дань Хэн бы, может, так и поступил. Застрял бы в бесконечной петле одного и того же временного отрезка, но и что? Разве это не избавило бы его от всего груза одновременно? Эти идеи из головы надо было вытряхивать, как камни из сапог — часто и основательно. И вина за них отчасти лежала на Инсине. Дань Хэн никогда не допускал вероятность того, что тот, мысли о ком он так старательно гнал прочь, однажды обретет плоть, кровь, тонкие прорези морщин у глаз и заломы в уголках рта. Если он и пытался представлять, что хранило в себе нечеткое лицо этого человека, то это был гнев и высокомерие. А это оказалась улыбка. Удивительно. — Он был исследователем, — сказал Инсин. Плетение в его руках наконец начало обретать форму, но Дань Хэн пока не мог ее опознать. — Где бы мы ни были, ему все было интересно. Природа, архитектура, жители. Культура. Я помню, что он вел походные заметки, но не любил их показывать. Говорил, что однажды доведет их до ума, и уже потом… Он замолчал. Его пальцы замерли, и Дань Хэн наконец понял, почему Инсин не был слишком сильно обеспокоен собственной смертью. Чужое горе распустилось, как цветок магнолии, разорвав бутон. Обрели смысл и гнев, и этот неожиданный выбор остаться рядом, и то, как Инсин выронил незаконченную безделушку, компульсивно схватившись за голову. Заколка вылетела из небрежно затянутого узла, когда он вцепился в корни волос так, будто собирался снять с себя скальп. — Инсин, — выдохнул Дань Хэн и, не думая, опустил ветку с добычей в брызнувшую искрами золу. Он оказался куда хрупче на ощупь, чем можно было ожидать. Пальцы Дань Хэна сжались на его предплечьях, упорно отнимая от головы, а подбородок уткнулся в макушку. Инсин сопротивлялся всего несколько секунд — и схватил Дань Хэна за спину, едва не раздирая серый от дорожной пыли плащ. — Я прекрасно жил без этого знания, — выдохнул Инсин охрипше, и Дань Хэн спрятал кончик носа у него в волосах, упираясь коленями в редкую сухую траву. Все его нутро за мгновение напиталось резким, пряным ароматом. Инсин пах сладкими жжеными ветками, дорожной пылью и человеком — и, эоны, какой прекрасный и живой был этот запах. Страшно было шевельнуться, чтобы момент не ушел, и чужое тепло, набранное горстями, не выскользнуло из судорожно сжатых кулаков. Медленно, будто опасаясь этого импульса, Дань Хэн отпустил его левое предплечье. Пальцы коснулись сперва твердого ворота пальто, а затем поднялись чуть выше. Кожа Инсина была мягкой, горячей и мокрой от пота, но лишило Дань Хэна рассудка не это, а сдавленный выдох, дрожаще сорвавшийся с губ. Короткая теплая волна разбилась о кадык, и пришлось зажмуриться, сглатывая спазм в груди. Споткнувшееся о себя же сердце замедлилось, а потом забилось так, будто если Дань Хэн не собирался взять Инсина здесь и сейчас, то оно собиралось выйти и сделать все самостоятельно. — У тебя тоже, я вижу, какие-то проблемы с тем, чтобы утешить другого человека? — спросил Инсин хрипло. Высвободив макушку из-под даньхэнова подбородка, он потянулся выше, касаясь уголка его рта кончиком носа. Глубоко обеспокоенный этим жестом, Дань Хэн застыл, а Инсин, помедлив, скользнул носом выше, повторяя контур щеки, и притерся чуть ниже глаза. Второй жалкий, полузадушенный вздох принадлежал уже Дань Хэну. Он опустил веки, дрожа ресницами, и слегка приоткрыл рот, слепо, как новорожденный кутенок, надеясь на милость. — Мне казалось, — сказал Инсин тихо-тихо, и его дыхание разбилось о пересохшие губы, — ты говорил о… Он запнулся. Его рука опустилась на грудь, и пришлось всем телом податься навстречу, чтобы прижаться к ней. — О чем? — ответил Дань Хэн полушепотом. Ему не хватило совести сказать, что сейчас неважно было абсолютно все, о чем бы он ни говорил в своей жизни. — О других симпатиях? — Правда? — Дань Хэн едва шевелил губами, весь внутренне дрожа и немея от того, что вот-вот должно было случиться. — А у меня это вылетело из головы. Когда навстречу ему сделали маленькое, едва различимое движение головой вперед, Дань Хэн нетерпеливо ринулся ответить. Их рты, наконец, безудержно впились друг в друга, и Инсин оперся коленями о траву по обе стороны от его бедер, забираясь сверху. Утопая в каком-то адском жаре этого поцелуя, Дань Хэн схватился за инсинову талию, за алую ленту, корсетом сдавливающую спину, за бедра. Прикосновений было непростительно мало; хвост, конвульсивно дернувшись, впился Инсину в ляжку, обматывая ее мясистыми кольцами. — Прошлый был длиннее, — сказал Инсин ехидно. Он уже стянул с Дань Хэна плащ, небрежно отбросил в сторону все, что прежде окрестил нелепым и безвкусным, задрал бадлон, случайно взъерошив редкую золотую чешую на ребрах. Но ему, кажется, она нравилась; подрагивая от восторга и вожделения, Дань Хэн чувствовал, как Инсин вылизывает ее маленький участок под грудью. — Я был ниже, — ответил Дань Хэн, запуская обе руки ему в волосы. Инсин перебрался губами на плечо, обласкивая, и оставил там мокрый розовый след засоса. Наверное, в его губах был какой-то яд, потому что Дань Хэна тут же пробрало мелкой немеющей дрожью. — Нет. Он был длиннее. Хотелось огрызнуться не из злобы, а чтобы поддержать эту бессмысленную перепалку, но Инсин сполз назад, перебирая коленями по траве. Одновременно с долгим, покусывающим поцелуем во втянувшийся от напряжения живот, Дань Хэн почувствовал, как ослабла пряжка ремня на его штанах. — Инсин, — потянул он тихо, зарываясь пальцами в отблескивающие рыжиной пряди. Выпавшая заколка так и осталась валяться где-то возле них, но если бы кто-то ее подобрал — Дань Хэн бы лишился привилегии собрать рассыпавшиеся волосы, обмотать их вокруг запястья и придержать в узле. А ему этого совсем не хотелось. Оттуда, снизу, не донеслось ни звука, но поцелуй-укус во внутреннюю сторону бедра Дань Хэн встретил блаженным мычанием. Еще через секунду рот Инсина — горячий, эоны, такой горячий и тесный — полностью заполнился его членом, готовым разорваться оргазмом в ту же секунду. Сравнивать свой восторг было не с чем. Инсин знал это тело лучше его самого, и, может быть, в иной раз Дань Хэна перекорежило бы от этого понимания, но не сейчас. Сейчас его мелко-мелко изламывало сеткой трещин по нервам, и все, что они делали, смешалось в одно необъятное ощущение. Инсин, который склонился и обнимал его за бедра, с упоением отсасывая. Хвост, который перевил ему грудь, забравшись кончиком в щель между пуговицами пальто. Руки, которые тянули, сжимали, ласкали, трогали все, до чего могли дотянуться. — Инсин, — шептал Дань Хэн, как в бреду, уже натягивая его на себя. Колени с такой страшной силой сжимали бока, будто Инсин хотел до оргазма успеть переломить ему хребет. — Инсин… мастер… Инсин почему-то глухо застонал на это слово и, потянувшись, схватился рукой за костистый гребень между лопаток. Весь он, разметанный и полураздетый, не вызывал ничего, кроме уничтожающей нежности. Дань Хэн когда-то слышал о странных людских позывах укусить, сжать слишком очаровательного котенка, но в жизни бы не подумал, что это его коснется. В Инсина хотелось запустить не зубы, а клыки; разорвать его на куски и набить ими сердце, чтобы тогда… — Мастер, — повторил Дань Хэн, давясь и словом, и той эмоцией, которую оно выбивало из них обоих. Он вдруг замедлился, погружаясь в Инсина до самого основания, и тот беспокойно заерзал, крепче схватившись за спину и плечо. — Что? — это голодное, недовольное рычание разбилось о губы, когда Дань Хэн склонился ближе. — Кого ты видишь? — спросил он шепотом. И прекратил двигаться. Инсин, на которого он навалился всем телом и сдавил хвостом, дышал часто, как загнанный олень, но не сводил взгляда. — Тебя, — наконец выдавил он, и влажная ладонь легла Дань Хэну на щеку, оглаживая. — Я вижу тебя. Дань Хэн смотрел на него — так долго, что Инсин заворчал и зашевелился, требуя движения, — а затем уткнулся лицом в его пятнистую от свежих укусов шею и толкнулся вперед, мечтая только о том, чтобы никогда. чтобы никогда это не заканчивалось. чтобы он был рядом целую вечность; сейчас, завтра и через год, через десять, через пятьдесят и целую сотню лет. чтобы эта жизнь принадлежала ему, чтобы следующая и все последующие… Ему снова снился Пронзатель Облаков, покоящийся на подпорках из нефрита, и Дань Хэн снова смотрел на него, завороженный совершенством исполнения. Каждая насечка, нанесенная на тонкое тело древка, была сделано не случайно, а для чего-то. Для кого-то. Для него? — Черт возьми, — фыркнул Инсин весело, но не сумел скрыть легкой досады. Дань Хэн почувствовал, как его рука медленно огладила плечо, а затем потянула к себе. — И это ты веришь в то, что нельзя видеть друг друга в свадебных нарядах до церемонии? Он развернулся, встречая взгляд Инсина тепло и с едва различимой улыбкой на уголках рта. Его не хотелось перебивать; только еще раз, как любимую строчку в заученной до последней ноты песне, услышать, сколько в нем гордости. — Это копье достаточно острое, чтобы пронзить драконью чешую, — продолжил Инсин, и его пальцы медленно спустились вниз, к предплечью. — Будь осторожен, верховный старейшина. Не поранься. Дань Хэн отнял руку от копья и взялся за отворот алой куртки, притягивая Инсина к себе для поцелуя. Он был сладок, как лунный пряник — не те, которые подавали к столу на середину осени, а те, что любил Инсин. В них не было ничего от традиционного рецепта, кроме, может быть, формы, а внутрь клали шоколадную пасту, орехи, еще эон знает что… Поутру Дань Хэн искал Инсина взглядом, все пытался выцепить яркий лоскут куртки или белизну волос в зелени деревьев, но его не было. Ни звука, ни намека — он растаял, как остаточная дрема, которую случайно смахнули зевком. Было бы ложью сказать, что Дань Хэн не задержался у пепелища почти на целый день, но это ничего не изменило. Оливы по-прежнему шуршали ветвями, изредка роняя на землю упругие черные плоды, ветер сдувал с неба рваное молоко облаков и пытался прикрыть солнце этими жалкими лоскутами. Мелкое зверье, заинтригованное, подбиралось ближе и, выяснив, что поживиться тут нечем, с досадой ретировалось. Инсина здесь не было. Пришло время отправляться в путь.