Бесчеловечность.

Сейчас он ничего не чувствует. Нет даже удушающей пустоты, этих сокрушительных чувств боли, отчаяния, усталости и тоски, которые он испытывает, вспоминая события в разрушенном городе. Ничего нет. Ни проблеска обжигающего жара или леденящего холода. Там ничего нет. И руки Господа, обычно тёплые и приятные, мягкие и нежные, поглаживающие измождённое лицо искателя приключений, теперь не имеют такого большого значения. Хотя он всегда был рад проявлению любви со стороны драгоценного Бога. Герман часто вспоминал, что он тогда чувствовал. Это было очень знакомое чувство, и он не мог понять, откуда оно взялось. Потом он осознал, что это была тоска по дому, которую Герман никогда не испытывал. У него не было ни родного города, ни начала, ни конца. В конце концов, даже смерть в руинах была не его судьбой, а логичным шагом в той ситуации. Это лучшее решение, которое мог принять его господин, и он принимает его как данность. Других вариантов не было. Это чувство тоски принадлежало Господу. Герман искренне боялся, что оно, такое сильное, такое разрушительное и заставляющее его желать смерти, чтобы избавиться от страданий и кошмарных событий, съест его заживо, поглотит целиком и не подавится. Эта лёгкость ужасает и заставляет его бежать без оглядки. Он вспоминает разрушенные стены домов, зданий, этот бетонный склеп и могилу старого мира, мёртвую и глухую тишину — и содрогается от желания заглушить это чувство внутри себя. Герман убегает от этого, а вокруг него целый мир — Интис, Лоэн, море Сония, корабли и поезда, люди вокруг него, звуки живых голосов... Но всё это заглушает бесконечный белый шум в его голове, и все звуки исчезают, как будто их никогда и не было. Белый шум заменяет лица, запахи, всё. Это пережиток прошлого. Мёртвый, истерзанный мир окружает его со всех сторон. От реальности не убежать. Это не его чувства, они ему не принадлежат. Господин Шут смотрит с такой болью и почти отчаянием, что не даёт ему опуститься ещё ниже. И всё снова исчезает, темнеет, как будто наступила вечная ночь или он ослеп в этой предсмертной тишине. Он смотрит в пустоту, лёжа на коленях у своего Бога. Господь что-то говорит, но Герман не понимает ни слова. То, что раньше было бесценным, утратило свой смысл. Теперь всё пусто и безлико, и он сам пуст и безличен, и он не хочет об этом вспоминать, не хочет. Герман не видел мир прошлого своими глазами, но это чувство не исчезает; оно становится только сильнее, страшнее и всепоглощающе. В какой-то момент внутри него ломается что-то более важное, чем кости. Это хрустит и скрипит старый перелом души, он ноет и не проходит, кажется, целую вечность. А потом всё полностью исчезло. Он мёртв, он — живое существо с невидящим взглядом и безвольно обмякшим телом. Всё, что делало его человеком, сломалось и треснуло под натиском этих страхов, бесконечной тоски и боли по тому, чего у него никогда не было и не могло быть. Господин Шут прижимает к себе его неподвижное, пустое, холодное тело, не ощущая никакой реакции. Всё ценное превратилось в пыль, затвердело и умерло, как растение без воды. Он терял человечность, он был на грани потери контроля, и Герман в слепой надежде на то, что Бог одумается, вернул ему человечность, которую он обрёл за свою жизнь. Всё до последней капли. Воспоминания, которые отличались от воспоминаний Клейна, эмоции, чувства, как хорошие, так и плохие, нежность и привязанность, желание быть полезным своему Богу, желание чувствовать себя нужным. Всё это теперь принадлежит ему. У Германа ничего не осталось. Его самый преданный Благословенный не выдержал переноса и теперь пуст, но всё ещё жив. Последнее чувство — меланхолия. Меланхолическое и депрессивное состояние, которое пронизывало Германа до мозга костей. Герман устал, он сломлен, он замолчал, он исчез, как разрушенный мир, погрузившийся в хаос и разрушение. Герман закрывает глаза и погружается в сон, тихо дыша. Мир засыпает вместе с ним, а нежные руки Бога снимают с него очки и лишнюю одежду, обнажая тело с бледной кожей и многочисленными шрамами. Да, теперь у него их достаточно, чтобы внешне выглядеть более человечно. Сон окутывает его, словно одеяло, кровь стынет в жилах, и он погружается в мирную тьму и уютный полумрак. Господин Шут раздевается и ложится рядом с ним. Здесь нет ни тепла, ни холода, только тьма и тени. Когда он засыпает, ночь окутывает его, и он погружается в сладкую бездну. Впервые Герману не нужно ни о чём думать. Со временем его состояние улучшится, ему станет лучше, он снова станет человеком. Но на это уйдёт очень много времени. Господин Шут прижимает к себе постепенно согревающееся тело, и они молча засыпают вместе. Сейчас им не нужен никто, кроме друг друга. *** Он перестал понимать людей. Слова звучат, но он не улавливает их смысла — только основные значения. Герман проводит время за работой, выполняя задания и приказы своего господина. В его душе не было отклика на молитвы его собственных якорей и верующих. Он исполнял молитвы, но утратил чувство их ценности. Они просто есть, и он делает это, потому что так нужно. Он не задаёт вопросов. Ничто его больше не беспокоит. Прикосновение рук Господа к его лицу, которое долгое время оставалось холодным и отстранённым, едва ощущается как тёплое. Иногда что-то внутри него шевелится, что-то, что теперь кажется странным, чуждым и далёким, и он сплетает свои пальцы с пальцами Господа, благоговейно склоняясь. Мистер Шут сжимает пальцы так сильно и напряжённо, что они могут сломаться, как хрупкое стекло, а бледная кожа под перчатками порвётся, как изношенная ткань. Она разойдётся по швам, обнажив слабо пульсирующие вены и сухожилия, извивающуюся плоть и кровь, состоящую из духовных червей. Клейн всё ещё надеется и верит, что сможет получить тепло в ответ. Он смотрит на него так, словно тот смертельно болен, — с состраданием, теплотой и всегда держит его рядом, не позволяя уйти далеко. Как будто тепло и ощущение того, что его не бросили, что его не оставят, даже когда он сломлен и безучастен, могут исцелить его израненную душу и сердце. Герман опускает взгляд и ничего не чувствует. Он молча ждёт решения Бога и следует за ним, куда бы тот ни повёл. В Ад, в Рай, на поле битвы Богов, в мир обычных людей или в Потусторонний мир — не имеет значения. Тело — всего лишь сосуд для пустой души. Тень прошлого Германа, то, что осталось. Когда они завтракают, обедают или ужинают, Герман не чувствует вкуса. Он ощущает текстуру пищи, но его язык словно онемел. Иногда он не может пошевелить пальцами — они тоже немеют. Ночью Герман не спит, а притворяется спящим, неподвижно лежа в объятиях мистера Шута и автоматически обнимая его в ответ. Но жара спала. Когда он сталкивается с Внешними Божествами, в его голове раздаётся белый шум, который становится громче, когда его кровь словно закипает внутри него. Герман закрывает глаза и во время боя полагается исключительно на слух, а после битвы даже не даёт себе нескольких минут на отдых, прежде чем собрать останки своих противников. Герман помещает останки и ценные части тел Внешних Божеств в специальный ящик, запечатанный духовными барьерами, и молится своему Богу, повторяя незабываемую молитву. Он закрывает глаза, ставит коробку на стол, опускается на колени перед Шутом, склоняет голову и докладывает об уничтожении инфекционного центра, кратко и без лишних подробностей о количестве убитых монстров. Пока мистер Шут разбирает трофеи с поля боя, Герман упоминает заражённых людей. — Продолжай. — говорит Клейн после нескольких секунд молчания. — Я хочу знать, что ты сделал с заражёнными. — Заражённых людей вылечили, насколько это было возможно, и отправили в безопасный временный лагерь. Мои марионетки продолжают защищать их и поддерживать защитный барьер. Раз в неделю доставляют провизию и предметы первой необходимости, которые распределяют между всеми. Клейн с облегчением вздохнул и приложил палец к губам Германа. Авантюрист замолчал, когда нежные пальцы погладили его скулы и шею. Герман не понимал, зачем ему говорить, если Бог всегда может прочесть его мысли и получить отчёт напрямую. Однако господин Шут настаивал на том, чтобы говорить вслух, и никак иначе. — Очень хорошо, мой Благословенный. На сегодня твои дела закончены. Можешь идти домой и отдохнуть. — Как скажете, милорд. Дома он читает книги в гостиной, ожидая возвращения своего господина, и начинает готовить ужин и напитки за полчаса до его прихода. Он знает о своём господине всё — то, что известно мистеру Шуту, известно и Герману. Он шевелит пальцами, вспоминая что-то странное. Движения становятся автоматическими ещё до того, как он это осознаёт, и он просто продолжает это делать. Герман отправляет марионеток за необходимыми ингредиентами и добавками, чтобы добиться желаемого результата и не допустить ошибок. Бог не обрадуется его ошибкам. Спустя некоторое время приготовления на столе появляются как знакомые, так и незнакомые блюда. Нежное куриное мясо, обжаренное в глазури, — он выбрал грудку и крылышки. Лапша в бульоне с отварной говядиной, нарезанной кусочками и украшенной зелёным луком, листьями салата и кунжутом. Белый рис с запечённым в духовке лососем, щедро политый кисло-сладким соусом. Овощной салат с креветками, беконом и яйцом. Ему в голову приходит опасная мысль о том, что он может потерять контроль над своим телом, и он проверяет себя на наличие признаков инфекции или болезни, но ничего не находит. Герман молча садится на стул, вымыв посуду и убрав продукты обратно в шкафы и холодильник. Странные вибрации внутри продолжаются, и он не знает, откуда они исходят. Клейн, вернувшийся домой и сбросивший личность Шута, выглядит странно. Как будто его ударили по голове или показали что-то такое, что шокировало его до такой степени, что он, словно рыба, бьётся на берегу. Всё, что он может сделать, — это в шоке или изумлении открыть рот, из-за чего все мысли вылетают у него из головы. От увиденного невозможно издать ни звука. Это... так похоже на то, что он видел в мире до катастрофы. Так знакомо, что ему хочется то ли заплакать, то ли восхититься такой привычной едой. Казалось, что всё, что связывало его с прошлым миром, уже было разрушено и не восстановилось, но вот оно, прямо на его кухонном столе. Герман, который сидел за столом и ждал его возвращения, наконец отрывает взгляд от стола и смотрит на странную реакцию мистера Шута. Лорд... выглядит непривычно с таким выражением лица. — Милорд, с вами всё в порядке? — Вопрос задан просто и спокойно. — Я ошибся? — Нет... нет, Герман, я в порядке. Откуда ты... — Клейн указывает на посуду на столе. — Знаешь об этом? В смысле, тебе кто-то рассказал? Кляйн немного запаниковал: он не знал точно, что Герман узнал от других переселенцев, и не мог представить, что Герман подумает о том, что Клейн делал до того, как стал Шутом и Великим Древним. Что ж, если это просто информация о кухне и кулинарии в прошлом мире, то всё в порядке. Поначалу Герман был очень отстранён от этой информации, но теперь, кажется, научился её принимать. Их связь была слишком сильной, и Герман делился с ним всем: от эмоций и чувств до воспоминаний, хотя и не знал всего о прошлом мире. Вряд ли это было что-то плохое, но Клейн беспокоился, что Герман может... подумать или даже предположить, что Клейн отвергнет это как нечто неприемлемое. Ранее это напугало Германа и грубо нарушило их обычное общение с Клейном. - Я... чувствовал, что должен сделать именно это. Это просто произошло, и я подчинился инстинкту. — Хорошо... Ты уверен, что не против? — спохватился Клейн, садясь на отодвинутый Германом стул. — Если тебе не нравятся эти блюдо, мы можем их заменить. — Нет, милорд, — Герман покачал головой и сел напротив. Они пожелали друг другу приятного аппетита. Клейн сдерживался, чтобы не выдать своих чувств. Еда была такой вкусной и знакомой, а её вкус почти соответствовал его воспоминаниям. Конечно, в этих блюдах не было необходимых приправ, но это было гораздо лучше, чем ничего. — Было очень приятно. - Довольный Клейн повёл Германа в спальню, чтобы тот отдохнул после вкусного ужина и долгого дня. — Завтра мы вместе приготовим что-нибудь ещё в таком же стиле. — Как скажете, милорд. Герман лёг рядом с ним, накрыл их обоих одеялом и почувствовал, как внутри разливается тепло. Это было странно, но почему-то ему не хотелось сопротивляться этому теплу. Онемение в пальцах постепенно проходило, а суставы и связки возвращались к прежней подвижности. Клейн поцеловал его в лоб и представил, что они приготовят на завтрак, прежде чем лечь спать.