Сказка ложь, а плов — клади

— Эй, пацан, купи птичку! Вздрагиваю и заставляю себя обернуться. Я теперь пацан, надо привыкать. Ни фига себе птичка — на руке у тощего белобрысого типа восседает здоровенный черный ворон. У меня бы, между прочим, от такого пассажира рука отвалилась в первую минуту. Если все мужики так умеют, надо будет поднажать на физическую подготовку. И не спалиться раньше. — Ну купи! Ты ж явно в академию едешь! Тебе фамильяр нужен. Меня передергивает. Фамильяра только не хватало. Но если откажусь — все сразу поймут, что я не парень. А это будет конец света. Да и мне всегда нравились сказки про рыцарей без страха и упрека, всегда хотелось стать такой же — освобожу-ка для начала ворона из неволи. «Такой же»? Ну девочка я, девочка, молодцы, догадались. Но жизнь иногда заставляет притворяться тем, кем ты не являешься. Пока я тут рефлексирую, ворон успел оглядеть меня голубыми глазами и кивнуть сам себе — мол, ладно, покупай. Какая наглая птица. Но кто сказал, что делать добро легко? — Сколько? — небрежно уточняю я. Ни хрена себе. А ведь в Петербурге с работой явно просто не будет: в классическую гимназию вряд ли берут с пропиской моего медвежьего угла, юных магов учить я пока не умею, а частному сыщику нужны связи. Если приткнусь переводить дамские романчики, все сразу догадаются, что я дама, а толмачи у иностранных аристократов свои. Отец уговаривал выучиться на адвоката, мать — на медсестру, но я зачем-то настояла на своем, не думая, на что буду жить, а сейчас еще половина стартового капитала уйдет на ворона. Что ж, я теперь мальчик, а мальчикам положено слабоумие и отвага. Следующие пять минут я дрожащим голосом торгуюсь — не то чтобы верю, что удастся сильно сэкономить, просто надо играть по правилам, а то все поймут, что я робкая девочка. Вопля «Почему без юбки, позорище» так и не раздается, но мой страх прекрасно считывают, и скинуть удается от силы пару сотен рублей. Зато теперь у меня есть целая птица. Несъедобная. Отличное начало рыцарского романа. — Ну вот, птичка, — нервно говорю я, унося ворона с рынка. — Меня зовут Женя, теперь ты мой фамильяр. — Ворон скептически моргает голубыми глазами. Красивыми, блин, глазами, но мне теперь нельзя заглядываться на чужие глаза — спалюсь. Ладно, пока все начинается неплохо — меня еще не разыскали с собаками и не отправили домой, никто не узнал во мне девочку, и я даже совершила первый героический поступок — приобрела себе боевого товарища... Вдруг начинает ныть внизу живота. Этого еще не хватало! Можно, конечно, убеждать себя, что от голода — на нервной почве в последние сутки в рот ничего не лезло, — но кого я обманываю? Через пару дней вся моя маскировка может пойти прахом... а еще мне точно-точно нельзя фамильяра! Сажаю ворона на перила первого попавшегося подъезда: — Так, птица, планы меняются. Ты свободен, лети отсюда. Лети-лети. Ворон лететь не спешит. Может, голодный, может, старый и обстоятельный. Еще и голубыми глазищами пялится. Стыдно мне, стыдно, но а что делать? — Я плохой хозяин, — начинаю уговаривать. — Кормить не буду, буду би... орать. — Все-таки ударить животное я не могу даже в мыслях. — Улетай! Свободен! Сгинь! Сидит. Смотрит. Потом начинает чистить клювом перышки — и ноль внимания на меня. Полученная профессия обязывает меня держать внимание целого класса — а я одну птицу заставить себя слушать не могу. — Ладно, блин, будет тебе правда! — в отчаянии произношу я. Птица тут же выпрямляется и внимательно смотрит. — Я девочка, и мне ну никак нельзя фамильяра! — С кр-р-ра это? — вдруг произносит ворон. Ну надо же — говорящий. Сразу же отхватить фамильяра с говорящей формой — невероятное везение. Жаль, не про мою честь. — У девочек... — запинаюсь и густо краснею. Со мной разговор про тычинки и пестики провели, когда я третий день подряд стирала одежду от крови и надеялась, что скоро умру. А тут надо все это — стыдное! — рассказывать ворону. — У девочек раз в месяц идет кровь. Так что мне нельзя тебя брать, ты меня сразу съешь. Ворон снова сунул клюв в перья на шее. Ну красавец же — как отливает на солнце. А может, пусть жрет — и ну это все? Не то чтобы у меня есть хоть какие-то реалистичные планы на жизнь. — Тво-ю-ма-а-а-ать, — внезапно совершенно человеческим голосом протянул ворон. Я аж моргнула: он знает, что я девочка, и так запросто при мне ругается? Впрочем, чего я хочу от птицы. — Девочка Женя, ну как же у тебя в голове-то насрано! Прелесть просто! За что мне это? — Ни за что! — выкрикиваю я — обидно так-то до слез. — Улетай на хрен, говорю же! — Не могу, — скорбно вздыхает ворон. — Я улечу, а дерьмодемоны у тебя в голове останутся. — Так, блин! — вскипаю и со всей дури бью кулаком по железным перилам. Дома за такое ругали — девочка же. Сдираю кожу на двух пальцах, скоро пойдет кровь — может, сейчас все и закончится? — Либо жри, либо объясняй. — Жрать — это хорошая идея, — каркает ворон. — Пойдем во-о-он туда, пожрем и поговорим. У меня откровенно нет денег на всякое «пожрем и поговорим» — впрочем, если это последняя трапеза, то что я уже теряю? *** «Во-он там» перед нами ставят по огромной тарелке плова и чашке чая и чуть ли не с поклонами заверяют, что «за счет заведения». А птица просто с порога каркнула что-то про «ворон должок просит» и еще про какой-то Афган. Ладно, поплыву пока по течению. Посмотрю, как птичка расклевывает длинный рис и расправляется с мясом. Зрелище завораживающее, особенно если предположить, что следом он расклюет меня. — Жри давай, — сварливо бурчит птица, заметив, что я кручу в руках ложку. Опасливо зачерпываю и подношу ко рту — а для последней трапезы очень неплохо! Начинаю понемногу подъедать — есть быстрее на нервах не получается. — И рассказывай давай, — велит ворон, — кто тебе сказал, что фамильяры едят людей, когда у них кровь. Теряюсь. Это же все знают, нет? — К-книжка, — вспоминаю наконец. — «Князь Аверин и сорок кошек». Там и про академию, и про магов. — Книжку знаю, — сморщился ворон. — Но она же... ну... вымысел. — Сказка ложь, да в ней намек, — бурчу я. — Я тоже думала, что в мире нет никакой магии, — ворон придушенно каркает, — а потом тетя в автобусе сказала, что у нее сын в академии и чародеем слова будет. — И ты решила, что все так, как в книжке? — уточнил ворон. — А что мне еще было решать? — в отчаянии спросила я. Родители, когда я восторженно пересказывала им книгу, найденную в школьной библиотеке, посмотрели на меня свысока и сказали, что нечего о сказках думать — надо хорошо учиться и искать хорошего мужа. Других книг о чем-то подобном я никогда не видела — а через неделю после моего рассказа пропала и эта, видимо, папа попросил изъять. Вот доеду до Петербурга, запишусь в императорскую библиотеку — вдруг под видом мальчика пустят — и попробую что-нибудь найти. Кажется, про императорскую библиотеку я сказала вслух — ворон подавился рисом и долго кашлял. — Женя, твою мать, — вновь выругался он, — а что ты вообще знаешь о государственном устройстве? Дожили — какая-то птица устраивает мне опрос по школьным знаниям. — Достаточно знаю, — ледяным тоном заверила его я. — Но Петербург же, как известно, не Россия. Там что угодно может быть. — «Москва — не Россия», — поправил пернатый. — Ну-ну. Настолько все плохо. Да будет тебе известно, — менторским тоном произнес он, — что в академии девочек почти столько же, сколько мальчиков, а на отдельных специальностях даже и больше. А у одной моей кол... у одной преподавательницы академии фамильяр уже пятьдесят лет, и никто никого не съел. Ни во время родов, ни во время климакса. Сколько я слышала про Петербург, там работницам образования запрещалось создавать семью. Впрочем, слышала я это в детстве от прабабушки, пока та была жива. Остальные же на все мои расспросы отвечали, что не надо думать о всяких глупостях. Поэтому ни в школе, ни в институте я вопросов уже не задавала — неприлично. Кажется, мои знания о мире стоят еще меньше, чем я думала. — Может, все-таки съешь меня? — без особой надежды интересуюсь я. — Страшно жить. — Жить вообще страшно, — кивает ворон, — но с полной головой всякого дерьма вдвойне сложнее. Эх, и за что мне это... — Ты все еще можешь улететь! — напоминаю я. — Ну нет, — каркает он, — ты меня выкупила — значит, я буду служить тебе верой и правдой. У меня, в конце концов, есть какие-никакие представления о чести и долге. Кстати, — переводит он тему, — на кого собираешься поступать? — На чародея слова, — тихо-тихо сознаюсь я, — или на художника. Ворон тяжко-тяжко вздохнул: — Это называется «мастер слова». Ну показывай работы. Я вынула из рюкзака толстенную папку и с опаской выложила на край стола, подальше от плова. — Твою ма-а-а-а-ать, — протянул пернатый, пролистав страницы. — Фанфики по «Аверину» и Кузя в десяти ракурсах, серьезно?