Часть 1
21 октября 2025 г., 16:13
— Тебе бы не помешало переспать с кем-нибудь, Райли.
От такого заявления Гоуст чуть не уронил штангу на себя. Они с Соупом уже провели в зале некоторое время, и сержант как раз подстраховывал его, пока тот пытался взять больший вес.
Мактавиш помог ему сгруппироваться и аккуратно положить штангу на стойки. Лейтенант несколько секунд просто переводил дыхание, а затем посмотрел на напарника.
— Джонни, какого хрена? — возмущённо произнёс он.
— Гоуст, я же вижу. Ты уже очень давно ходишь напряжённым, — начал оправдываться Мактавиш, — ну, больше обычного. Мало того, я ведь чувствую.
— Джонни, не неси чепуху. Мне не нужен этот сраный секс.
Лейтенант солгал. Всё последнее время он был дерганым, резко отвечал на вопросы новобранцев. На днях он даже начал спорить с Прайсом, да так, что перешёл на крик.
Райли и сам понимал, что ему нужно выпустить пар. Но желания найти кого-то на одну ночь не было уже давно. И виной всему был один сержант, который прочно засел у него в голове. Гоуст давно питал к нему отнюдь не товарищеские и даже не дружеские чувства.
Поначалу он пытался их игнорировать, но каждый раз проигрывал в этой борьбе, пока однажды просто не смирился с ними. Ему хотелось находиться рядом с ним каждый день, каждый час, каждую минуту. Слышать его голос, смотреть в его невероятно голубые глаза… А прикосновения… Они были редкими, но такими ценными.
Когда Соуп хлопал его по плечу после удачной миссии... Когда подсаживался к нему в столовой так близко, что их бёдра плотно прижимались друг к другу... Во время спарринга Гоусту приходилось себя контролировать, чтобы не задержать ладонь на его груди слишком надолго.
Но точкой невозврата стал тот момент, когда Джонни сказал, что может помогать ему во время полнолуния. Запах волка Мактавиша действовал на него успокаивающе. Его присутствие очищало разум и прогоняло кошмары.
— Ты уже очень давно ходишь как оголённый провод — глянешь на тебя, и сразу 220 получаешь, — лукаво произнёс Мактавиш. — Твоему мохнатому «я» явно это нужно.
— Я способен себя контролировать, — парировал Гоуст.
— Настолько способен, что чуть не отгрыз Прайсу голову, ага.
Гоуст не стал отвечать на это и просто повернулся в сторону раздевалок. Он хотел поскорее принять душ и уйти в свою комнату, лишь бы не продолжать этот разговор.
— Лейтенант, тебе нужно найти кого-то, — догоняя Гоуста, сказал сержант, — и желательно того, кто справится с твоим волком.
— Мне не нужен секс на одну ночь, — ляпнул Гоуст, не подумав, и тут же пожалел об этом.
— Значит, ты, оказывается, романтик, лейтенант, — весело проговорил Соуп. — Тогда нужно найти того, кто растопит этот ледник, — прислонив ладонь к груди Гоуста, произнёс он.
Райли спустя мгновение отшатнулся. Его дыхание сразу участилось, и он надеялся, что Мактавиш этого не заметил. Он быстро переоделся, игнорируя взгляд сержанта, чтобы поскорее уйти отсюда. «Не такой уж я сейчас и вонючий, — подумал он, — приму душ у себя в комнате».
Попрощавшись с Соупом, он уже выходил из двери спортзала.
***
В течение следующей недели Соуп наблюдал всё те же нервные выходки и, устав на это смотреть, решил действовать. До полнолуния оставались сутки. Для места, где они проводили каждое полнолуние, Мактавиш решил сделать всё должным образом. Этот дом уже был оборудован для всех удобств превращения: стены усилены, окна заблокированы. Но Соуп решил в этот раз сделать всё по-другому. Приехав раньше, он принёс мягкое одеяло, которое бросил на пол, несколько подушек (для Райли он принёс пожёстче), взял свою лампу из спальни, чтобы создать приглушённый свет. Позаботился о запасах провизии и воды. Старался сделать из пустого и мрачного дома более домашний и уютный. Он нервничал, потому что не знал, как отреагирует Гоуст, но сдаваться не собирался. Приближение полной луны ощущалось в воздухе. Он был электрическим. Обострённые чувства оборотней улавливали каждую деталь: запах еды, звук дыхания, напряжение в мышцах. Лейтенант должен был скоро прийти, и Соуп начал волноваться ещё сильнее. Он продумывал все детали: что сказать, как объяснить свои чувства. Слова Райли о том, что тому не нужен просто секс, дали Соупу надежду. Дверь с тихим щелчком открылась, и на пороге появился Гоуст. Он был без своей фирменной балаклавы, но его обычная маска отстранённости была на месте. В движениях чувствовалась скованность, предчувствие скорого превращения. — Прайса предупредил? — его голос прозвучал низко и немного хрипло. Соуп, возившийся с расстановкой контейнеров с едой, обернулся. Его лицо озарила нервная и широкая улыбка. — Конечно, сказал ему, что у нас плановое техническое обслуживание. Гоуст фыркнул, но уголок его губ дрогнул. Он бросил оценивающий взгляд на комнату. Райли, как и всегда, ожидал увидеть голые стены и немного удивился. Он обратил внимание на дополнительный декор. Но изменился не только дом. Что-то витало в воздухе. Не только запах дикой природы и металла, но и что-то ещё. Что-то сладкое и тревожное. Нервозность Соупа была почти осязаемой. — Устроился с комфортом, — констатировал Гоуст, снимая куртку и аккуратно складывая её. Его движения были точными, выверенными, будто он пытался сохранить контроль над каждым мускулом. — Всё для моего лучшего волчка, — парировал Соуп, но шутка прозвучала натянуто. Он не суетился, как обычно, а замер посреди комнаты, глядя на Райли. Тот почувствовал на себе этот взгляд и медленно повернулся к нему. Лунный свет, пробивавшийся сквозь маленькое бронированное окошко, выхватывал из полумрака лицо сержанта — решительное и непривычно серьёзное. — Джонни? — Гоуст нахмурился. Он знал каждую гримасу Соупа. Это было не то выражение лица, с которым обычно подходят к полнолунию. Это было выражение человека, собравшегося с духом перед прыжком с обрыва. Соуп сделал глубокий вдох, его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Саймон. Нам нужно поговорить. Прежде чем... — он мотнул головой в сторону окна, за которым висела огромная луна, — прежде чем это случится. Гоуст замер. Внутри у него всё сжалось в ледяной ком. «Разговор». Это слово всегда вело за собой три вещи: неловкость, боль и потерю. Он рефлекторно сделал шаг назад, его поза стала закрытой. — Сейчас не лучшее время, Мактавиш. Луна... — Именно поэтому! — Соуп перебил его, голос прозвучал с неожиданной страстью. — Потому что ты здесь. Потому что ты приходишь именно ко мне. И я... я больше не могу. Гоуст почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он хотел отвернуться, уйти в тень, спрятаться, но ноги будто вросли в пол. Зверь внутри, уже проснувшийся от зова луны, насторожился, учуяв не опасность, а нечто иное. — Ты сказал, что тебе не нужна связь на раз, — продолжил Соуп, делая шаг вперёд. Его глаза, обычно такие озорные, теперь горели серьёзным, почти болезненным светом. — И я понял. Понял, что ты... что у тебя уже есть чувства к кому-то. Гоуст выдавил из себя короткий, сухой смешок. — Брехня. — Это не брехня! — Соуп снова шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Теперь их разделяло меньше метра. — Ты стал злым, как раненый барс, ты рычишь на всех... и смотришь на меня так, будто хочешь либо придушить, либо... — он замолчал, сглотнув. Гоуст молчал. Его сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Он чувствовал жар, поднимающийся под кожей — и от луны, и от этого разговора. — И я решил, — голос Соупа дрогнул, но он продолжил, — что если у этого счастливчика есть шанс, то почему его нет у меня? Он посмотрел на Гоуста прямо, не мигая. — Это я, Саймон. Всё время это был я. Тот, кто тебе нравится. Тот, кого ты боишься подпустить к себе слишком близко. И, чёрт возьми, я так устал притворяться, что мне достаточно просто быть твоим напарником! Воздух вырвался из лёгких Гоуста со свистом. Все его защитные стены, все оправдания, которые он так тщательно выстраивал месяцами, рухнули в одно мгновение под тяжестью этих слов. Он видел искренность в глазах Соупа. Чувствовал её своим звериным нутром. — Джонни... — его голос был чуть громче шёпота, полным неподдельного ужаса. — Ты не понимаешь. Мы... мы не можем. Я не могу. Если что-то пойдёт не так... я потеряю тебя. А я... — он замолчал, не в силах выговорить самое страшное. «А я не переживу этого». — Ничего не потеряешь, — прошептал Соуп, наконец закрыв оставшееся между ними расстояние. Он не стал хватать Гоуста, не стал обнимать. Он просто осторожно поднял руку и прикоснулся к его щеке. — Потому что я уже твой. Целиком. Навсегда. Вне зависимости от формы. Прикосновение обожгло, как ток. Гоуст зажмурился, инстинктивно потянувшись навстречу его руке. Его собственная рука дрогнула и поднялась, чтобы схватить Соупа за запястье — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, прижать к себе эту связь с реальностью. — Это безумие, — прохрипел он, уже чувствуя, как кости начинают двигаться под кожей, как зверь просыпается, но на этот раз его дикий рык был смешан с облегчением. — Самое лучшее безумие, — улыбнулся Соуп, и наконец в его глазах появилась та самая знакомая озорная искорка. — Так что, Райли? Дашь своему волку признаться моему? И когда первая волна боли от трансформации накрыла Гоуста, он не отпрянул. Вместо этого он кивнул — коротко и почти невидимо, — и его пальцы сильнее сцепились на руке Соупа. В его золотистых, уже не совсем человеческих глазах читался не страх, а ответ — долгожданный и безоговорочный. Кивок Гоуста стал не словом, а взрывом. Словно плотина, сдерживающая месяцы — нет, годы — молчаливого желания, треснула и рухнула. Боль трансформации, всегда бывшая одинокой и яростной, внезапно отступила перед новой, всепоглощающей волной. Не рычание, а сдавленный, хриплый стон вырвался из груди Гоуста, когда пальцы Соупа вцепились в его куртку, притягивая его. — Я знал, — прошептал Соуп, его голос уже низкий, с бархатным рыком, — знал, что под этой броней скрывается что-то горячее. Их первый поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Столкновение зубов, губ, отчаяния и облегчения. Гоуст ответил с той же яростью, с какой он всегда сражался — отдаваясь этому полностью, без остатка. Его руки, уже с когтями, впились в плечи Соупа, не причиняя боли, а лишь приковывая его к себе, словно боясь, что это мираж. Он оторвался, тяжело дыша. Его глаза, теперь полностью золотые и вертикально-узкие, пылали. — Джонни... — его голос был диким рыком, но в нём слышалась мольба. — Я не... я не могу контролировать... — И не надо, — прервал его Соуп, его собственные черты становились острее, а в глазах зажигался тот же звериный огонь. — Просто будь со мной. Всегда. Он снова поцеловал его, и на этот раз это было медленнее, глубже. Человеческая нежность пробивалась сквозь звериную страсть. Гоуст позволил себе утонуть в этом. Он позволил рукам скользнуть под футболку Соупа, ощущая, как тот вздрагивает под прикосновением его шершавых, меняющихся пальцев. Каждый звук, каждый запах был умножен в тысячу раз — солёный вкус кожи Соупа, запах пота, металла и дикой грозы, громкое биение двух сердец, сливающихся в один ритм. Одежда мешала, была преградой между двумя природами, жаждущими соединиться. Они срывали её друг с друга не в порыве ярости, а в стремительном, взаимном согласии. Ткань рвалась под когтями, но ни один из них не заметил этого. Когда их тела наконец соприкоснулись без преград, Гоуст замер на мгновение, ошеломлённый. Прикосновение кожи к коже, жар, исходящий от Соупа, его полное доверие — это было сильнее любого превращения. Его зверь, всегда бывший олицетворением одиночества, утих, найдя, наконец, своё пристанище. — Я здесь, — прошептал Соуп, обвивая его руками, его собственное тело уже изгибалось, готовое к финальной стадии перемен. — Я с тобой, Саймон. Всегда. Их следующее соединение было уже не борьбой, а единением. Движения были неистовыми, но в них не было агрессии. Это был древний танец, ритуал, где каждое прикосновение было клятвой, каждый стон — признанием. Они не просто любили друг друга — они заново открывали друг друга, находя в партнёре и родственную душу, и свою вторую, дикую половину. Гоуст, всегда старавшийся быть тихим и контролирующим, позволил себе крик — хриплый, раздирающий, полный освобождения. И в ответ он услышал своё имя, выкрикнутое голосом Соупа, в котором уже не осталось ничего человеческого, только чистая, животная страсть и обожание. Когда финальная волна накрыла их, это было не падением, а полётом. Они рухнули на подушки, сплетённые в объятия, их тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось. Тела их полностью преобразились — два огромных волка, тёмный и светлый, чьи шкуры были испачканы пылью и потом, но чьи сердца бились в идеальной синхронности. Светлый волк — Гоуст — тихо ткнулся мордой в шею тёмно-каштанового — Соупа. Низкое, утробное ворчание, не имевшее ничего общего с угрозой, было понятно только им двоим. Это был звук обладания, защиты и безграничного доверия. Их полнолуние только начиналось. Но впервые за всю свою жизнь Гоуст не чувствовал себя чудовищем. Он чувствовал себя целым. Любимым. Последние клочья человеческого разума уносились прочь под нарастающий гул крови в висках. Превращение было не болью, а освобождением. Гоуст выпрямился во весь свой рост — теперь под два с половиной метра мускулов, покрытых блондинестой, короткой шерстью. Его морда, увенчанная острыми ушами, была искажена не яростью, но жгучей, животной жаждой. Когтистые лапы сжались, впиваясь в собственные ладони. Перед ним, оперешись на колени и локти, замер Джонни. Его спина, покрытая тёмной шерстью, плавно изгибалась, а хвост нервно подрагивал. Низкое, покорное ворчание вырвалось из его глотки. Не страх, а вызов. Приглашение. Гоуст перевернул Соупа, прижав его спиной к своей груди, а свой пах — к его ягодицам. Хвост сержанта затрепетал; Райли схватил его и потянул. Мактавиш взвыл — не от боли, а от страсти и желания. Белый волк начал вылизывать себе путь по шерсти каштанового, спускаясь к его заднице. Разорвав острыми когтями спортивные штаны, которые мешали, он уткнулся в промежность, вдыхая мускусный аромат. Дикая сущность Гоуста вырвалась наружу. Он, раскрыв пасть, принялся лизать дырочку Соупа, оставляя обильные следы слюны. Он готов был захлебнуться в этом аромате. Волк под ним не мог себя контролировать: он извивался, выл, скулил, требуя большего. Его хвост метался из стороны в сторону с бешеной скоростью. Уткнувшись мордой в одеяло, он пускал слюни. Проникнув языком в дырочку, Гоуст принялся вылизывать её изнутри, раскрывая Соупа, готовя его к чему-то большему. Гоуст навалился на него всей своей массой — грубо, по-хозяйски. Одна когтистая лапа вцепилась Соупу в бедро, заставляя того выгнуться ещё сильнее, другая обхватила его горло — не сдавливая, а просто фиксируя, напоминая, кто здесь главный. Горячее дыхание обожгло ухо Джонни. Его тело, большое и тяжёлое, прижало Соупа к полу. Острота ощущений зашкаливала. Гоуст чувствовал каждую дрожь тела под ним, слышал учащённое, сдавленное дыхание, улавливал запах возбуждения, страха и полнейшей готовности. Это опьяняло. Соуп застонал, когда Гоуст вошёл в него. Резко, без предупреждения, заполняя его целиком, разрывая надвое. Боль смешалась с удовольствием, вырвав из его глотки нечеловеческий, визгливый вой. Его когти с силой царапали пол, оставляя глубокие следы. Лейтенант прохрипел у него за спиной; его движения были не просто порывистыми, а яростными, утверждающими власть. Это был не секс, а завоевание. Помечение территории. Слияние не через нежность, а через грубую, животную необходимость. Он не ласкал его. Он владел им. Впивался зубами в загривок, не до крови, но достаточно сильно, чтобы заставить Соупа скулить и выгибаться навстречу каждому толчку. Его мощные бёдра двигались в неистовом, первобытном ритме, от которого содрогалось всё тело под ним. — Скажи, чей ты, — рычал Гоуст, его голос был густым, как смола. —Твой! — выдохнул Соуп, его собственный голос сорвался в высокий, отчаянный визг. Признание, вырванное силой и страстью, стало последней каплей. Гоуст издал оглушительный, торжествующий рёв, впиваясь когтями в бёдра Джонни. Он не останавливался, продолжая с бешеной яростью входить в сержанта. Райли чувствовал каждое движение Соупа, каждое напряжение его мускулов, и отвечал им, двигаясь в том же первобытном ритме. В этом не было ничего человеческого, но в этом было всё, что они не могли сказать словами: «Я твой. Ты мой. Мы — одно». Перевернув волка под собой, он так же резко вошёл в него, не уменьшая темпа, продолжая погружаться всё глубже. Соуп схватил его за голову и прижал к себе для поцелуя. Их языки сплелись в диком, животном ритуале. Каштановый волк почувствовал новое, особенное напряжение в своей заднице и сквозь волны удовольствия осознал, что это узел белого волка. Возвысившись над Мактавишем, Гоуст взвыл, изливаясь внутрь и заполняя его своим семенем. Его тело на мгновение окаменело, а затем обмякло, всей тяжестью обрушившись на Соупа. Тишину нарушало лишь их тяжёлое, хриплое дыхание. Золотые глаза Гоуста пылали в полумраке, изучая своё творение — запрокинутое лицо с остекленевшим взглядом, вздымающуюся грудь, следы от когтей и зубов на каштановой шерсти. Он склонился и грубо, почти жадно, вылизал полосу на шее Соупа, слизывая несуществующую кровь, помечая его своим запахом окончательно и бесповоротно. — Мой, — прорычал он уже без вопроса, с безраздельной собственностью в голосе. Соуп, всё ещё не в силах вымолвить и слова, лишь кивнул; его хвост слабо взмахнул по полу в знак согласия. Он потянулся и лизнул его морду в ответ — жест подчинения, преданности и полного принятия. Они не сразу разъединились. Несколько долгих минут Гоуст оставался внутри, тяжело дыша; их тела всё ещё были единым целым. Затем Райли осторожно лёг рядом, а сержант, не переставая, вылизывал его морду и шею, успокаивая и лаская. Их звериная страсть утихла, сменившись тяжёлым, удовлетворённым покоем двух хищников, нашедших друг в друге и добычу, и любовь.***
За окном простирались бескрайние зелёные холмы, поросшие вереском. Дождь стучал по стеклу, но в камине потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и уютом. Гоуст, в простом свитере и без признаков тактического снаряжения, стоял у окна, наблюдая за штормом. Его поза была расслабленной, какой не была никогда. Соуп вошёл в комнату, неся две кружки с дымящимся чаем. — Смотри-ка, буря разыгралась не на шутку. Почти как в тот раз в Захеди. Гоуст обернулся. На его лице не было маски, и на нём играли отблески огня. Он взял кружку. — Только теперь нам не нужно никуда бежать и никого убивать. — Скучновато, да? — ухмыльнулся Соуп, но в его глазах светилось абсолютное счастье. Гоуст посмотрел на него — на этого шумного, упрямого шотландца, который стал его якорем, его домом и причиной дышать полной грудью. — Нет, — тихо и совершенно искренне ответил он. — Ни капли. Он потянулся и привлёк Джонни к себе, обняв за плечи. Они стояли так молча, слушая, как вой ветра за окном смешивается с треском огня. Здесь, вдали от войн и секретности, им больше не нужно было ничего говорить. Они были дома. И они были свободны.
