Need you still

Я не должен был появляться в твоей жизни после того, как был признан погибшим во время взрыва. Ради твоей безопасности я был вынужден пойти на соглашение с этим ублюдком — Люциусом. Условия были донельзя просты: я добровольно предоставляю собственные способности и тело, в частности правую руку, которую его лабораторные крысы пересобрали из остатков плоти и костей в безупречный, по его мнению, механизм, для их поганых экспериментов, а взамен он и его мерзкая свора оставляют тебя в покое. Люциус поклялся, что пока я остаюсь для всех, кто меня знал, мёртвым и сотрудничаю с ними, к тебе они даже не приблизятся. Но, разумеется, я не мог просто поверить ему на слово. Мне запрещено было выходить с тобой на связь, поэтому как только я встал на ноги, первым делом позаботился о том, чтобы иметь личный контроль над тем, что тебе ничего не угрожает: пока тебя не было дома, я взломал электронный замок на входной двери, внёс свой отпечаток в базу, а затем, проникнув в твои апартаменты, оставил там несколько скрытых камер. В тот же день, когда на дворе стояла глубокая ночь, я, убедившись, что ты уже спишь, осторожно вошёл в твою квартиру, бесшумно прокрался в спальню, взял лежащий на прикроватной тумбочке телефон и установил на него крохотный трекер, спрятав его под чехлом. Уйти в ту ночь было чертовски сложно — не знаю, сколько я простоял подле твоей постели, просто наблюдая, как ты спишь. Безумно, до дрожи хотелось прикоснуться к тебе, позволить проснуться, а затем обнять, как раньше, поцеловать в лоб и сказать, что мы снова будем вместе. Ты бы, по обыкновению, назвала меня болваном, но всё равно крепко обняла бы в ответ, не в силах сдержать слёз счастья… Однако ради твоего же блага нашему чудесному воссоединению суждено было остаться в моих мечтах. Поэтому, так и не притронувшись к тебе, я смиренно покинул твои апартаменты и вернулся в секретную лабораторию Эвер, ставшую мне новым домом. Я не должен был появляться в твоей жизни. Глядя в экран планшета, где транслировалось изображение с камер, мог лишь смотреть, как тебя безжалостно пожирала скорбь. Как ты взахлёб рыдала, прижимая к груди нашу совместную фотографию, вставленную в рамку, и тот самый серебряный кулон, который я прежде носил, не снимая. Как бормотала моё имя во сне, прося не оставлять, а после резко вскакивала в кровати вся в поту. Как однажды вернулась с работы с бренчащим пакетом в руке и позже вечером, сидя на диване в гостиной, без единой эмоции на лице пила яблочный сидр — тот самый, который когда-то упросила меня дать попробовать, хотя тебе на тот момент ещё не исполнилось восемнадцать, — прямо из стеклянной бутылки. Одну, вторую, третью… из четвёртой ты пила уже куда медленнее и в итоге, осушив только наполовину, кое-как отставила её на журнальный столик, едва не рухнув вслед за вытянутой рукой и не опрокинув остальные, уже пустые, бутылки, затем упала головой на диванную подушку и быстро заснула. Несколько часов спустя, посреди ночи, от выпитого тебе стало плохо, и ты, пошатываясь на ватных ногах, поспешила было в ванную, но не успела, и тебя стошнило прямо в коридоре. Убрав, как получилось, устроенный «беспорядок», ты лениво умыла лицо и поплелась досыпать уже в спальню. И подобные сценарии глаза скрытых камер видели далеко не раз… Наблюдать все эти сцены было не просто больно — невыносимо. Словно моё сердце, ещё неистово бьющееся, вытащили из груди и с остервенением разрывали на части, втаптывали его жалкие ошмётки в грязь, а затем собирали в один безобразный ком и запихивали обратно в тело через глотку. Раз за разом, и снова по кругу. От собственной беспомощности хотелось выть до хрипа, бросаться на блеклые стены, царапать их ногтями, раздирая кончики пальцев, а затем и костяшки яростными ударами о холодный бетон, пока те не превратятся в уродливое месиво из крови, плоти и крупиц мелкого щебня… Но нет, обратить душевную боль в физическую было бы слишком снисходительно по отношению к себе. Поэтому я продолжал смотреть, не позволяя себе даже малейшего движения. Это было мне наказанием: за то, что бросил тебя и могу оберегать лишь таким извращённым способом. Некоторое время спустя Люциус сообщил, что меня отправляют в Скайхевен, где я должен буду пройти специальную подготовку для выполнения какой-то особой миссии в Дальнекосмическом Флоте. Плевать. Пока у меня есть возможность приглядывать за тобой и быть уверенным в твоей безопасности, мне абсолютно не важно, куда и зачем меня забросят эти мрази из Эвер. В день перед отлётом очередной сеанс «исследований» над моим мозгом продлился куда дольше обычного. Уже поздним вечером, еле переставляя ноги, я добрёл до своей комнатушки — камеры, — наспех принял душ и, едва присев на край койки, включил планшет. И от увиденного на экране мгновенно оторопел. Ты, одетая в уже изрядно потрёпанную пижаму, которую я подарил тебе позапрошлым летом, сидела на своей постели и выдавливала из блистера таблетки — снотворное, что тебе прописал доктор из-за частых кошмаров. Продолговатые капсулы одна за другой падали на твою раскрытую бледную ладонь. И прежде чем мой искалеченный разум сумел среагировать — осознать, что ты собираешься сделать, — ты уверенно забросила пригоршню лекарств в рот и, запив водой, проглотила. Меня словно ударило молнией — взрывной импульс, что прошиб каждую клеточку тела, не шёл ни в какое сравнение с электромагнитными разрядами, которыми меня истязали в ходе экспериментов. Будто мне вкололи лошадиную дозу адреналина, я тут же сорвался с места — планшет с громким стуком приземлился на пол. На бегу натягивая куртку, я промчался мимо ошеломлённых лаборантов в сторону выхода из комплекса. Выскочив из здания, пересёк парковку и запрыгнул в свою машину — то немногое, что осталось от моей прежней жизни, — пригнанную сюда по моему требованию кем-то из подручных Люциуса. Двигатель завёлся с коротким тихим рычанием, и я, резко выкрутив руль, погнал автомобиль прочь от лаборатории — к заветной точке на карте, клеймом отпечатанной в памяти. Пока машина вопреки всем скоростным ограничениям неслась по автостраде, мои пальцы отчаянно стучали по электронной панели — я вызывал скорую. Едва заслышав на другом конце соединения женский голос, я принялся быстро и чётко излагать ситуацию: рассказал, что произошло, назвал твоё полное имя, сообщил местоположение, а также возраст, рост, вес — согласно последним данным из приложения, к которому привязаны твои умные весы, к коим, разумеется, я подключился, когда был у тебя дома, — название препарата, примерное количество выпитых таблеток, которое я высчитал исходя из того, сколько увидел пустых ячеек в блистере, и как давно ты их приняла. С предельной внимательностью я выслушал указания к тому, что мне следует сделать до приезда помощи, и к моменту, как вызов завершился, уже выруливал на шоссе, ведущее к жилому комплексу, где ты снимала апартаменты. С пронзительным скрежетом шин об асфальт автомобиль резко затормозил на придомовой парковке. Пулей выпрыгнув из машины, я буквально ворвался в здание, и, сопровождаемый изумлёнными взглядами жильцов, перескакивая по несколько ступенек, взлетел вверх по лестнице на пятый этаж. Отсканировав отпечаток, я с силой рванул на себя дверь квартиры — удивительно, как после этого ручка осталась на месте, — и, оказавшись внутри, тут же побежал в твою спальню. Когда я увидел тебя, свернувшуюся клубочком на кровати, время на миг будто бы стало течь иначе. Точно в замедленной съёмке, ты разомкнула тяжёлые веки и подняла на меня глаза. Наши взгляды встретились лишь на долю секунды, прежде чем я подскочил к панорамному окну и рывком раздвинул настежь створку. Впустив в комнату свежий воздух, я тут же метнулся к тебе, едва сумевшей лишь немного приподнять голову в попытке вглядеться в мой силуэт. Мои предательски дрожащие руки бережно приподняли твой корпус. От вида твоего лица сердце сжалось так, будто его поместили в железные тиски: твоя кожа сделалась ещё бледнее прежнего, взгляд был затуманен, от уголка потрескавшихся губ к линии челюсти тянулась нить мутной слюны. Но, хвала небесам, ты всё ещё оставалась в сознании. — Пипс… — в тот миг я едва мог узнать собственный голос. — Не отключайся, слышишь. Смотри на меня, сосредоточься. Ты чуть свела брови, силясь внять моим судорожным просьбам, и постаралась сфокусироваться на моих чертах. — К… К-Калеб?.. — кое-как сумела выдавить ты с неуверенностью. — Да, — кивнул я в ответ сквозь натянутую улыбку, дрожащую на сбитом дыхании. — Это я, родная. Я с тобой, — моя трясущаяся ладонь легла теплом на твою щёку, большой палец нежно огладил слишком явную скулу. — Теперь всё будет хорошо, обещаю. Тебе нужно лишь немного помочь мне. — Другой рукой я мягко взялся за твой подбородок и добавил: — Открой рот. В твоих подёрнутых поволокой глазах мелькнула растерянность, однако мгновение спустя ты всё же послушно разомкнула губы. Нервно сглотнув, я покрепче ухватился за твою челюсть, нажимая пальцами на впалые щёки, заставил тебя раскрыть рот шире, а следом быстро, чтобы ты не успела испугаться, засунул внутрь фаланги и постарался надавить на корень языка. Старые шероховатые мозоли от спускового крючка и пистолетной рукояти, оставшиеся на подушечках пальцев, пришлись как нельзя кстати — попытка вызвать рвоту увенчалась успехом. Почти рефлекторно ты перегнулась через моё предплечье, чтобы тебя стошнило не на одеяло, а на пол: тело реагировало быстрее разума, одурманенного седативным. Моя правая рука служила тебе опорой, левой же я придерживал твои спутанные, совсем потерявшие былой блеск, волосы. Первый, достаточно короткий, позыв прекратился, но вслед за ним, вероятно, из-за кисловатой горклости, вставшей в твоём горле раздражающим комом, начался второй. Тебя буквально выворачивало: вода вперемешку со слизью, остатки скудного ужина, и где-то среди этого хаоса — ещё не успевшие полностью раствориться капсулы со снотворным. Я, чувствуя, как меня изнутри раздирают острые, словно бритва, когти необъятной вины, смотрел, как твоё хрупкое, истощённое тельце содрогается от рвотных спазмов, — глаза резало солью застывших слёз, которые я не имел права проливать, зубы впивались в пересохшие губы почти до крови. Это всё я. Это я виноват. — Мне так жаль, кроха, — лихорадочно шептал я, даже не стараясь вкладывать в слова громкость: тебе было не до них. — Прости меня… Умоляю, прости… Когда твоему организму уже нечего было «возвращать», ты с трудом сплюнула оставшуюся во рту вязкость со следами желчи. Закашлялась, изнеможённо хрипя и цепляясь тонкими пальчиками за мою руку. Я дотянулся до тумбочки, где остался стакан с недопитой водой, намочил свободный края одеяла и, пока ты пыталась отдышаться, аккуратно вытер им твои перепачканные губы. Неважно. Ты не вернёшься в эту квартиру: я самолично арендую другую, чтобы эти стены не смели напоминать, как сильно тебе пришлось страдать. Да. Я найду место только для нас двоих, где никто не сумеет отыскать тебя. Сам перевезу туда все твои вещи, пока ты будешь отдыхать. И больше не оставлю тебя ни на миг. Обещаю. Я снова буду готовить тебе всё, что попросишь, и прослежу, чтобы к тебе вернулся прежний вес. Буду смешить тебя глупыми шутками, играть с тобой в видеоигры, пересматривать твои любимые фильмы, собирать модели, которые ты сама выберешь, наблюдать за закатами и звёздами. И каждую ночь мы будем засыпать вместе: я, прямо как раньше, буду лежать рядом, считать самолёты, чтобы ты поскорее уснула, и гладить тебя по волосам. Только теперь не стану сбегать, как только заслышу твоё сопение, — потому что мы, якобы, уже слишком взрослые, чтобы спать вместе, и это неприлично, — нет, я буду обнимать тебя до самого утра, оберегая твой покой, чтобы ни один кошмар его не потревожил. И больше тебе не понадобятся эти проклятые таблетки… Из распахнутого окна донёсся вой сирены подъезжающей скорой и выдернул меня из омута беспорядочных мыслей. Таблетки! Я должен был найти упаковку. Пока я хаотично крутил головой, пытаясь отыскать коробку из-под снотворного, ты, тяжело дыша, распрямила, как сумела, спину и перевела на меня измученный взгляд. Столкнувшись с ним, я ожидал увидеть в твоих глазах неверие, шок, но там были лишь безграничная усталость и какое-то странное умиротворение, лучащееся теплом. — Калеб… — проронила ты так спокойно, будто тебя ни капельки не изумлял тот факт, что твой приёмный брат, который должен лежать в могиле, сидит прямо перед тобой. — Наконец-то ты здесь… — краешки твоих губы дёрнулись в слабой улыбке. — Значит, таблетки подействовали. Но… почему тогда мне так плохо? — Ты слегка сморщила носик, как часто делала в детстве, когда была чем-то недовольна. — И что это за шум? Каждое твоё слово оставляло на сердце глубокие раны, сочащиеся тягучей горестью. Как я мог такое допустить? Мои остекленевшие глаза наконец зацепились за серую картонную коробку, лежащую на письменном столе в кучке бумаг — видимо, результатов обследований и назначений врачей. В тот же момент из коридора раздалась громкая трель дверного звонка. Ты медленно повернулась на звук с до боли невинным недоумением на лице. — Нужно открыть, Пипс, — стараясь скрыть волнение за мягкостью тона, пробормотал я и коротко поцеловал тебя в покрытый мелкой испариной лоб. — Я мигом. Я сполз с кровати, с предельной осторожностью отнял от тебя руки, помогая поймать равновесие, и, убедившись, что ты в состоянии сидеть самостоятельно, поспешил ко входной двери. Дальнейшие события отпечатались в памяти прерывистыми вспышками. Я впустил фельдшеров и торопливо провёл в твою спальню. Они бегло осмотрели тебя — твоё тело покачивало, взгляд по-прежнему фокусировался с трудом, а реакции были заторможенными, — а затем, с моей помощью, уложили на носилки. На удивление, ты не сопротивлялась, не задавала вопросов, смиренно принимая происходящее как данность: то ли по-прежнему думала, что — чёрт, мне была невыносима даже сама мысль об этом — «таблетки подействовали», и оттого решила просто плыть по течению, то ли банально не нашла сил. Тебя вынесли из квартиры, и я, прихватив со стола коробку от препарата, поспешил следом. Пока мы ехали вместе в машине скорой, ты, сквозь накатывающую дрёму, цепляясь холодными пальцами за мою ладонь, всё же попыталась спросить, что происходит. Но что я мог тебе ответить? Правда была чересчур непростой и её было слишком, слишком много, чтобы обрушивать всё это на тебя в таком состоянии — чудом не расставшуюся с жизнью. Поэтому мне оставалось лишь неловко повторять: «Не переживай, кроха. Теперь всё будет в порядке». По прибытии в больницу тебя сразу доставили в отделение неотложной помощи. Там, скрестив на груди руки и нервно постукивая пальцем по локтю, уже ждал твой персональный доктор — Зейн, — которому, по всей видимости, сообщили о случившемся. С нашей последней встречи он почти не изменился — только усталость под глазами залегла чуть глубже, вероятно, из-за частых ночных дежурств. Увидев меня, он резко изменился в лице и замер — ещё бы, явно не ожидал встречи с ожившим покойником, — пока к нему не обратился подбежавший фельдшер с кратким докладом о твоём текущем состоянии. Они перебросились несколькими фразами, а твоя фигура тем временем скрылась за дверями манипуляционной. Я прислонился спиной к коридорной стене, вперившись взглядом в белые двери напротив. Беспокойство пожирало меня изнутри, отдаваясь тяжёлой пульсацией в висках и раздирая стенки горла, будто в него залили расплавленный металл. Боковым зрением я заметил, как Зейн, со следами вернувшегося шока на лице, медленно подошёл ко мне. — Не хочешь объяснить, что происходит? — спросил он осторожно, чтобы его не услышали лишние уши. — Ты ведь… — Зейн осёкся. «Должен быть мёртвым», — мысленно я закончил за него. Да, знаю. — Боги, Калеб, мы были на твоих похоронах. «Мы». Одно короткое слово, будто удар в солнечное сплетение, вышибло из лёгких воздух. Пальцы живой руки сжались в кулак — на ладони точно останутся глубокие следы от ногтей. — Хочешь знать, почему я не в могиле? — бесцветно проговорил я, даже не повернув головы, продолжая сверлить взглядом дверное полотно. — Честно говоря, — в его интонации появились непривычные несдержанные нотки — злость, — мне не особенно интересна причина. Меня волнует, почему она была не в курсе, что ты жив. Я стиснул челюсти с такой силой, что Зейн, должно быть, мог слышать скрежет моих зубов. — Это был единственный способ сохранить её безопасность. — Безопасность? — Зейн был явно взбешён, его обычно размеренный тембр теперь звенел. — Ты вообще осознаёшь, что случилось? — Коротким кивков головы он указал на двери, за которыми тебе делали промывание желудка. — Она пыталась покончить с собой. Оттого что тебя не было рядом. Это ты называешь безопасностью? Слова врезались в моё воспалённое сознание, точно осколки, крепко вонзаясь в него неровными краями, без возможности вытащить. Я мог бы велеть Зейну заткнуться, мог даже ударить… если бы тот не был прав. Я не сумел сберечь тебя. — Я никогда не прощу себе этого, — мой сдавленный шёпот был едва различим. — Все эти недели я наблюдал, как она чахнет, но ничего не предпринимал, потому что ради её же блага обязан был держаться подальше… — На мгновение я замолчал, пытаясь смириться с тем, сколь жалко звучали мои оправдания. Однако в следующий миг мой голос стал решительнее: — Но больше этого не повторится. Теперь я не оставлю её. Ни за что. — Думаешь, она захочет тебя видеть после того, как узнает, что всё то время, пока она оплакивала тебя и сходила с ума от горя, ты просто скрывался невесть где, считая, что таким образом защищаешь её? Во мне бурлящей лавой вскипел гнев, обращая попытки держать себя в руках в пепел: Зейн перешёл черту. Я резко повернулся к нему, и он, должно быть, увидел в моих глазах нечто такое, что заставило его инстинктивно отшатнуться. — Она имеет полное право возненавидеть меня, оттолкнуть. Однако я всё равно буду рядом. И не допущу, чтобы с ней ещё что-нибудь случилось. Но ты… — Я оттолкнулся от стены и сделал шаг к Зейну. — Ты не имеешь права судить меня. Потому что понятия не имеешь, что такое выбирать её жизнь ценой её страданий. На какое-то время между нами воцарилось гнетущее молчание. Тяжело вздохнув, Зейн утомлённо потёр переносицу под очками и наконец заговорил снова: — Мне правда без надобности, Калеб. Но она нужна ей. Тебе придётся рассказать ей всё. Разумеется, если хочешь остаться в её жизни. Не успел я что-либо ответить, как двери манипуляционной открылись, и оттуда вышла медсестра. Подойдя к нам, на меня она даже не взглянула и сразу обратилась к Зейну: — Состояние стабилизировано, угрозы для жизни нет. Но организм сильно истощён. Скоро её переведут в палату для восстановления и наблюдения. — Спасибо, Эмбер. Медсестра вежливо кивнула и удалилась выполнять другие поручения. Облегчение от новости о том, что твоей жизни ничего не угрожает, ощущалось почти физически, притупляя все прочие эмоции. Сквозь его пелену я едва услышал, как из динамиков где-то под потолком зазвучало объявление: «Доктор Зейн, вас просят срочно пройти в смотровую номер десять дробь четыре». Зейн мельком взглянул на меня напоследок, чуть схмурив брови, а затем развернулся и ушёл, оставив меня в пустом коридоре одного. Когда меня наконец впустили в палату, ты, уже переодетая в длинную больничную рубашку, лежала под капельницей и смотрела в окно, за которым зачинался рассвет — первые лучи солнца робко пробивались сквозь стекло, золотя твои волосы мягким сиянием. Услышав мои осторожные шаги, ты медленно повернула голову, и я увидел, что твой усталый взгляд обрёл ясность. — Так я всё-таки жива, — проронила ты, решившись начать диалог первой. — Да, — отозвался я хрипло. — Значит, — твои губы содрогнулись, — ты тоже жив. В ответ на это я осмелился лишь кивнуть. Ты сделала глубокий вдох, прикрыв глаза на мгновение, а после произнесла с неожиданной твёрдостью: — Даю тебе один шанс объясниться. От внезапной стали в твоих словах я растерянно моргнул и опустил виноватый взгляд в пол, точно маленький ребёнок, страшащийся наказания за совершённый проступок. — Врач сказал, что тебе необходим покой… — Один шанс, Калеб, — ты безжалостно оборвала мою нелепую попытку оттянуть неизбежное. На моём имени твой голос дрогнул, в уголках глаз блеснули влажные бисеринки жгучей обиды. Под твоим неотрывным взором я покорно подошёл к больничной кровати. И, оказавшись почти вплотную, рухнул подле неё на колени. Стены этой палаты стали свидетелями моей исповеди — я рассказал тебе всё без утайки. Рассказал, как защитил тебя во время взрыва, сдержав ударную волну своим Эволом, из-за чего мою правую руку практически расщепило, и что теперь вместо неё — бионическая замена, не чувствующая ничего, кроме боли. Рассказал, как очнулся в лаборатории Люциуса и, согласившись на эксперименты над своим телом, взял с него слово, что он и его цепные псы из Эвер оставят тебя в покое. Рассказал, как из-за запрета выходить с тобой на связь тайком следил за тобой, чтобы быть уверенным, что до тебя не доберутся. И как минувшим вечером, увидев, что ты чуть не совершила непоправимое, послал всё к чёрту и примчался так быстро, как только смог… Я говорил долго. Очень долго. Захлёбываясь слезами сожаления, которые был более не в силах сдерживать. Ты слушала с предельной внимательностью, не перебивала, не осуждала моих решений и действий, не сокрушалась о том, как мне следовало поступить. Только изредка задавала вопросы — и я отвечал. Со всей честностью. Мой обман едва не отнял тебя у меня — и больше я был не намерен лгать. Никогда. Ты тоже плакала, но почти беззвучно — глотая короткие всхлипы, пока по лишённым румянца щекам скатывались солёные капельки, оставляя на коже саднящие бороздки. Это последний раз, когда ты плачешь из-за меня, Пипс. Клянусь. — Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения, — сорвано просипел я, когда слова и слёзы иссякли, и приник щекой к твоей бледной руке как к чему-то священному. — Но прошу, доверься мне ещё раз. Больше я не подведу тебя. Ты тихонько шмыгнула носом, а затем положила ладонь на мою голову. Твои пальцы мягко гладили меня по волосам, и в этом жесте я ощутил безграничную нежность, которой, как мне казалось, был не достоин. — Обещай, — твой шёпот напомнил еле уловимый шелест тёплого летнего ветерка, — что больше не бросишь меня. — Обещаю, кроха. Подняв на тебя раскрасневшиеся глаза, я увидел, как ты слабо улыбнулась — впервые за долгие, мучительные, два месяца тебе удалось поверить, что боль наконец-то уйдёт, — а затем облегчённо сомкнула веки и постепенно обмякла на подушке, проваливаясь в дрёму. Пока ты спала, я, боясь даже шелохнуться, наблюдал, как солнечный свет ложится на твои ресницы, как твоя грудь ровно поднимается под тонкой тканью рубашки, ласково гладил твою кисть, ловя биение пульса в запястье. Я знал, что впереди нас ждут тяжёлые испытания, которые не закончатся, пока не исчезнут люди, желающие и способные отнять нас друг у друга. Но об этом я… Нет. Мы побеспокоимся немного позже. В этот же миг я позволил себе опустить голову на сложенные руки, закрыть глаза и заснуть удивительно быстро и крепко: зная, что смысл моей жизни снова рядом.