Свет, рождённый в памяти

Ёшики смутно помнил тот день.  Проливной дождь, запах сырости, всепоглощающий холод, проникающий под кожу. Тревога. Сильная тревога. Он срывается с места. Непрекращающийся стук в ушах заглушал все звуки вокруг, одновременно перемешиваясь с треском лесных веток, так и норовивших попасть под ноги. Ёшики бежит в такт ритму своего сердца: резко, беспорядочно и до безумия быстро.  Ливень напористо стучал по листве будто где-то вдалеке, не здесь; из-за холодных капель взор мутнел, однако серые глаза продолжали лихорадочно осматривать каждый уголок тёмного и устрашающего леса. Фонарь телефона был единственным источником света во мгле, хотя и не шибко спасал положение. Тревога росла. Странное чувство сковало живот в плохом предчувствии, которое так сильно старался отогнать от себя юноша. С каждой минутой сил оставалось всё меньше. Холодные капли на щеках вдруг стали теплеть, становясь солёными. Ёшики содрогнулся, но не от мокрого холода, а от короткой, появившийся невзначай ледяной мысли. Такой же ледяной, как и внезапно замеченное тело друга… бездыханное, присыпанное мокрыми листьями. Последнее, что отпечаталось в памяти — прикосновение к холодным щекам, взгляд в стеклянные, безжизненные и потемневшие глаза, выворачивающие тело и сознание наизнанку.

***

Далее — всё как в тумане. Единственное, что помнил Ёшики – истошный, почти животный крик. Будто ненастоящий, наигранный. Такой непонятный, пытающийся быть забытым, вычеркнутым навсегда из памяти. Только вот… — Хей, Ёшики! Хватит дрыхнуть, — толчок по локтю заставил Цуджинаку раскрыть усталые глаза. Знакомая белая макушка показалась в поле зрения, озаряя того своей чарующей улыбкой. Появившееся чувство облегчения помогло брюнету выдохнуть, однако в груди всё ещё щемило. Наверное, ещё не проснулся до конца. Ёшики осмотрелся, возвращаясь к реальности. Глаза медленно обвели помещение класса и остановились на одноклассниках, собирающих вещи в сумки и негромко о чём-то беседовавших. Тем временем странная усталость вновь утяжеляла веки…  Он снова задремал на уроке. В последнее время юноша в принципе очень много спит, от чего количество кошмаров увеличилось как минимум вдвое. Хоть и прошло уже полгода с того дня. И лишь совсем недавно Ёшики открылась новая правда, а если быть точнее — подтверждение этой правды: в Хикару вселилось что-то неземное. То, что нельзя описать словами. Это мгла, бесформенная нечисть, забравшая тело его лучшего друга. С виду всё казалось прежним: те же белокурые мягкие волосы, светло-серые живые глаза, добрая улыбка во все тридцать два и очаровательный клык, добавлявший ему особой дерзости. Хикару перед ним: живой и полон сил. Однако тело его было холодным, как у трупа. Хотя, технически, он и был трупом. И Ёшики был уверен, что таким он был как снаружи, так и внутри.  А внутри… Нечеловеческая жидкость, меняющая форму, как ей заблагорассудится, словно вода, применяющая вид сосуда, в котором находится, только более густая и липкая, напоминающая в какой-то степени щупальца; вся эта бесовщина казалась такой абстрактной, далёкой, без чёткого описания и представления облика, что у настоящего человека, да и не только человека, но и у любого живого существа невольно пробегал холод по всем внутренностям, покалывая где-то в районе спины. А её цвет Ёшики уже видел раньше, когда сильно тёр глаза, и перед ними появлялись цветные и неясные тёмные мошки, притупляющие зрение и рисующие несуществующие узоры. Такая фантасмагория, безусловно, давила на него, притягивая всё ближе к сырой земле. Однако, несмотря на ужас ситуации, где-то в пучинах подсознания мелькала неправильная надежда, сдерживающая юношу от болезненного падения. Каждый день; нет, каждую секунду Ёшики думал об этом. Он уже давно заметил, что с другом что-то не то. Недавнее признание «Хикару» подкосило его ещё больше, чем в тот самый день. День, который разделил его жизнь на «до» и «после».  Полгода Ёшики прожил в пустоте. Казалось бы: всё в порядке, Хикару рядом с ним, теперь уже навсегда, но что-то действительно не давало покоя. До признания монстра жизнь протекала совершенно нелепо, а боль в груди не утихала и стала константой, обычным состоянием, к которому Ёшики начал привыкать, несмотря на то что Хикару был рядом… Это странно. Впрочем, когда всплыли на поверхность страшные слова истины, ситуация стала не лучше. Узнав правду, Ёшики не находил себе места. Он не мог принять тот факт, что Хикару погиб. Вместо него был монстр, выглядящий и ведущий себя в точности как до боли родной ему беловолосый юноша: голос, манера общения, поведение — всё было копией без изъяна. Таких идеальных сходств просто не могло быть… Однако они были. Единственное незначительное отличие, которое тоже, естественно, было замечено Ёшики — различия в интересах. Хикару не любил учиться, а «Хикару» наоборот с увлечением посещает занятия. Хикару обожал арбузы, а «Хикару» больше предпочитает мороженое. Ёшики находился меж двух огней, метался между горькой правдой и сладкой ложью, но, будем честны, второй вариант ему, действительно, был больше по душе. Однако вечные терзания не отступали, а горе утраты с каждым днём становилось сильнее… Отдушину он находил лишь в монстре. Хотя брюнет даже монстра не мог назвать монстром, у него просто язык не поворачивался. Всякий раз, как с уст слетало близкое «Хикару», а тот с доброй улыбкой откликался, сердце обливалось кровавым теплом и ощущением, что всё одновременно правильно, но так нелепо. И Ёшики винил себя. Винил за слабость, неспособность противостоять тянущему сладкому чувству, винил за невозможность отпустить… А позже, также по своей вине, в полном одиночестве содрогался от неконтролируемых рыданий и всхлипов; от осознания, что ничто уже никогда не будет как раньше.  Ещё один толчок, на этот раз сильнее. — Ты слышишь меня? Пойдём. Я тебе показать хочу кое-что, — голос под ухом снова разрезал воздух, и Ёшики вздохнул.  Наконец полностью открыв глаза и медленно встав с своего места, Цуджинака убрал учебники и пенал в ничем непримечательный чёрный рюкзак и обернулся. На выходе из класса его уже поджидал «Хикару», нетерпеливо улыбаясь, почти прожигая его своим энтузиазмом: — Шевелись! Ты на мертвеца похож, Ёшики!  Ёшики невольно и с горечью усмехнулся. Умеет же он подбирать слова.  Цуджинака подошёл к беловолосому, одновременно с этим поправляя свою длинную чёлку, что небрежно ниспадала на лоб: — Что ты хотел мне показать?   «Хикару» довольно улыбнулся, видя интерес в глазах друга. — Я тебе покажу, что внутри меня, — белобрысый как-то странно ухмыльнулся, посмотрев прямо в глаза Ёшики. — Уже давно хотел это сделать. Пойдём в подсобку, там сейчас никого не должно быть. Сердце брюнета пропустило удар. Тревога усилилась и он сглотнул, однако молча кивнул и направился за другом, который уже успел преодолеть незначительное расстояние чуть ли не вприпрыжку.  «Подсобкой» оказалось помещение у спортивного зала, полное всякого спортивного инвентаря: баскетбольные и волейбольные мячи, маты, теннисные ракетки и прочие необходимые для занятий предметы. Ёшики зашёл в небольшое светлое пространство за «Хикару», ему сразу же ударил по глазам пробивающийся сквозь полупрозрачный тюль солнечный свет, отчего тот невольно поморщился. «Хикару» же было хоть бы хны.  Юноша расположился у окна, осматривая обстановку. — Садись, — он кивнул в сторону матов, поглядывая на Ёшики. Тот послушно сделал шаг вперёд и сел на мягкие маты, пока не до конца понимая, что сейчас произойдет.  Рука «Хикару» потянулась к воротнику рубашки и расстегнула пуговицу. А затем ещё одну. Ёшики внимательно следил за каждым движением, постепенно чувствуя, как пересыхает во рту. Когда рука ритмично расстегивала оставшиеся пуговицы, белобрысый усмехнулся, чуть смущенным тоном признаваясь: — Хах… Немного извращённая атмосфера, да? Ёшики вздыхает, опуская взгляд в пол, стараясь скрыть собственное смущение, однако действий его не прерывает: — Боже… Что мы вообще делаем? — небольшая хрипотца в голосе выдала его волнение, хотя, похоже, «Хикару» ничего такого не заметил. Когда рубашка была расстёгнута, Ёшики поднял взгляд на его торс, вдоль которого зияла черная дыра. Брюнет поднял брови, не веря своим глазам. Она казалась неестественной на его светлой коже. Хикару опустил взгляд, туда же, куда и смотрел Ёшики: — Хочешь потрогать меня внутри?  В ту секунду в голове пронеслось миллион мыслей, Ёшики застыл. Даже не успев косвенно проанализировать ситуацию и понять хотя бы немного, что вообще происходит, не говоря о том, чтобы открыть рот и произнести хоть слово, он моргнул, в то время как «Хикару», не долго думая, схватил руку друга и с заметным напором протолкнул её в дыру. Ёшики дёрнулся от неожиданности и неизвестности, окутавшей его руку. Это было так… необычно. Как и предполагал Цуджинака, внутренности «Хикару» тоже были холодными. Слизкая и упругая, но при этом податливая масса, напоминающая… маринованную курицу? «Хикару» тем временем продолжал улыбаться, явно наслаждаясь происходящим. Его рука крепко держала запястье Ёшики, не давая ему сдвинуться.  — Приятно, — глаза монстра сверкнули красным оттенком в ярком солнечном свете, выражая удовольствие. — здесь меня ещё никто не трогал. Ёшики сглотнул. Мысли путались, цепляясь одна за другую, взгляд беспомощно метался от сжатой им руки до чудовищных глаз. Стены и без того небольшого помещения будто начали наступать, сужаться, как бы нарочно выталкивая кислород не только из самой комнаты, но и из лёгких брюнета.  «Хикару» немного поёрзал, меняя положение, проталкивая Ёшики дальше, уже по локоть. С губ монстра слетел неожиданный и сдавленный полувздох-полустон, а щёки начали розоветь на глазах. Он придвигался ближе, кладя подбородок на голову Ёшики, при этом не отпуская его руку: — Это очень приятно. Будто кто-то гладит по голове, — он почти шепчет, голос его значительно меняется.  Внутри Ёшики все переворачивается. Близость, смена тональности в его голосе, холод, поглощающий его руку, но одновременно с этим и жар, исходящий от его собственного тела — всё это заставляло внутренний голос юноши умолять, чтобы тот остановился. Однако неясное ощущение сковало тело, покалывая в разных участках конечностей, из-за чего он не смог произнести ни слова.  Ёшики не знал, сколько прошло времени. Это тянулось бесконечно. Это ощущалось как коварная сладострастная пытка, пропитанная сдавленными вздохами «Хикару», кои только разгоняли кровь, настырно приливавшую к бледным щекам. Беловолосый умело направлял чужую руку в самые далекие уголки его сущности, проникал под кожу и отдавался болезненным стуком в каждом атоме тела.  Сам того первоначально не ощутив, запутавшись в пучинах сознания, Ёшики почувствовал, как «Хикару» заглатывает руку всё дальше и дальше. Края дыры начали расходиться, а тело «Хикару» рваться, словно бумажное.  Округлив глаза, он приоткрыл сухие губы, и лишь смог невнятно пробормотать, поглощенный не только чужим нутром, но и внезапно появившимся страхом: — Хикару… Оно меня затягивает.  «Хикару» прищурился, знакомая кривая улыбка тронула его губы, после чего с резким хлопком он отстранился, а от дыры на животе не осталось и следа. Всё закончилось также скомкано, как и началось. Ёшики поднял глаза, тяжело дыша, невольно отряхивая руку, недавно находившуюся в «Хикару», на что тот весело усмехнулся. — Знаешь, я не такой уж грязный там, — беловолосый протянул к нему свою руку, снова обхватив его за запястье с особым трепетом, опосля прижав его ладонь к своей груди, всё ещё оголённой: там, где секундой ранее зияла тёмная растянувшаяся дыра. — Видишь? Всё в порядке.  Ёшики мигом отвёл глаза и отвернулся, скрывая румянец под своей, благо, длинной чёлкой. — Почему ты… — «Хикару» поднял бровь, оказавшись перебитым на полуслове. — Заткнись… — пробормотал Ёшики, не в силах составить разумное предложение; не то, что бы вообще в этой ситуации было хоть что-то разумное. Он лишь смог  легко высвободить свою руку из чужой хватки. К горлу подкатило чувство вины. Горькое чувство, прорезающее живот. Сердцебиение с дыханием ускорились, возрастая в геометрической прогрессии. Стены помещения, давившие ранее, начали наседать с двойной силой. Ёшики зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает не только ком, но и режущая боль, заставляя глаза начать слезиться.  Что он творит? Что он делает? Зачем обманывает себя? Зачем… Мягкая рука. Лёгкое касание, словно пёрышко, обводит его скулу, нежно обхватывая щёку. Контраст ощущений заставил поёжиться. Открыв трепещущие глаза, Ёшики сквозь странную пелену встречается взглядом с теми же живыми улыбающимися серыми. — Ёшики, всё хорошо. Я рядом. — улыбка не сходит с лица «Хикару», будто приклеенная. Паника начинает медленно отступать. Перед глазами всё ещё плывёт, но ком в горле даже не думает исчезать, давя с новой силой на шею, отдаваясь во рту горько-сладким неправильным привкусом.  Прикосновения «Хикару» обжигали, и дыхание уже перехватило уже не от испуга, а от скрытого пыла в его движениях, мягкости его тёплых рук.  — Ты испугался? Я не хотел причинить тебе вред, — произнёс «Хикару» с неподдельной искренностью, рука юноши с щёк друга осторожно двинулась к его макушке, слегка игриво поглаживая её, что доказывала кривая ухмылка в уголке рта. — Просто не смог остановиться.  Ёшики мотнул головой, все ещё чувствуя жар собственных щёк: — Ничего… — собственный голос казался неестественно тихим, стыдливым, будто неконтролируемым.  Хикару открыл рот, чтобы что-то сказать, и Ёшики даже мог предположить что именно: наверняка очередную колкость или шутку, дабы разрядить атмосферу; однако беловолосый тут же замолчал. Резкая пауза всё же заставила Ёшики поднять глаза, внимательно рассматривая черты лица друга: прежняя игривость и задор канули в небытие, его брови чуть поднялись и изогнулись в незнакомом положении. Одним словом, лицо «Хикару» дрогнуло, на нём появилось новое чувство, что-то похожее на… вину?  — Ёшики… Прости меня. — голос его звучал тихо, напряженно, подрагивая на каждом слове. Рука соскользнула с чужой макушки, неслышно упав. Ёшики вздрогнул. Взгляд его осматривал совершенно новое выражение лица, что случалось редко, ибо каждый раз из-за непонятной неловкости отводил глаза, прикрываясь чёлкой, специально избегая взгляда. В груди снова болезненно кольнуло. — Я серьёзно… Прости, что… Слова «Хикару» прервались громким стуком шагов где-то неподалёку от занятого ими помещения.  Ёшики перевёл взгляд в сторону двери, тотчас же волнение и резкое желание уйти заставило его опуститься с матов и встать на пол. — Давай не здесь, — он почему-то шепчет, его глаза ловят чужие в последний раз, не замечая там ровным счётом ничего из-за пережитого только что спектра эмоций, и движется к двери на неслушающихся ватных ногах.  

***

Дорога домой была напряжённой. Даже чересчур. Постепенно солнце начало заходить, оставляя желтоватые отблески на кронах деревьев. Юноши шли спокойным шагом, ведя рядом с собой велосипеды по уже давно знакомой им тропе. Привычный срекот цикад не смог заглушить пролетающие в голове Ёшики путающиеся мысли.  Ему казалась, что он находился во сне; накатила та же усталость, что была сегодня днём ранее, когда он только проснулся от дрёмы в школе.  После случая в подсобке никто из друзей не проронил ни слова, то ли чего-то боясь, то ли просто не имея настроения после случившегося на привычную им болтовню. Из раздумий Ёшики вырвала пролетающая прямо мимо его носа большая стрекоза. Он провёл её взглядом, увидев, что та, переливаясь на солнце, села на покрытый свежей травой каменный забор.  Брюнет любопытно подошёл к ней, желая разглядеть существо поближе, ибо за короткий миг не успел разобрать, к какому виду оно относится. Он осмотрел необычной формы крылышки и усики насекомого, а после вздохнул, пробормотав себе под нос: — Натсу-аканэ. Впрочем, таких в Кубитати было полно, для него это было не ново. А вот для «Хикару»… Чтобы хоть как-то прервать оглушающую паузу между ними, брюнет решил свести тему на что-то нейтральное: у нынешнего беловолосого как раз был интерес к всему живому. — Слышал, Хикару? — Ёшики заговорил, всё ещё не отводя взгляда от стрекозы. —  Это натсу-аканэ. Её часто путают с аки-аканэ, но они совершенно разные…  Мгновенного ответа Ёшики не дождался. Он, наконец, отвёл глаза от стрекозы, которая тут же вспорхнула и улетела куда-то ввысь. Повернувшись, Ёшики рядом с собой… никого не обнаружил?  Брюнет беглым взглядом за секунду осмотрел землю рядом с собой, покрутив головой несколько раз вокруг своей оси.  — Хикару? Ответа не последовало. — Хикару, ты меня слышишь? Это не смешно.  Ёшики ещё раз осмотрел тропу вокруг себя, поворачиваясь во все стороны, глаза суматошно пробежали по контуру растущих у дороги кустов, неподалёку стоящих домов и утопающих в закатном солнце деревьев.  Брюнет застыл. Такого не могло быть. «Хикару» только что шёл рядом с ним, его присутствие чётко ощущалось, хоть Ёшики и витал в своих мыслях. Он же не мог так просто взять и испариться, верно?  Наверняка он спрятался. Да, точно. Сейчас Ёшики подойдёт к этому кусту, и оттуда на него выпрыгнет, весело смеясь, беловолосый хитрюга, да ещё и толкнёт его, а после будет долго пытаться повторить мимику испуганного лица, захлёбываясь хохотом, и вспоминать эту ситуацию при каждом удобном случае.  Однако… Резко отпустив ручки велосипеда, который тотчас же с громким стуком повалился на землю, Ёшики закусил губу, почти бессознательно наклоняясь и раздвигая кусты, царапая руки об острые ветки, в попытке найти хоть что-то, хоть какой-то намёк на присутствие.  — Хикару… Хикару, ты где? Голос пронизан отчаянием и непониманием, а глаза начинают щипать. Ёшики выпрямился, оставляя куст в покое, и резко почувствовал боль в висках, сопровождающуюся головокружением. Наверное, его похитили. Пока Ёшики «развлекался» с глупой стрекозой, кто-то непременно схватил «Хикару» за горло, лишив возможности дышать, и утащил в злополучный лес. Но тогда почему… Почему Ёшики ничего не услышал? Ни крика, ни шагов, ни какого-либо другого звука сопротивления, а только звенящий стрекот в барабанных перепонках?  Ноги не слушались. Ёшики снова оборачивается и тут же испуганно дёргается, кое-как держа равновесие, чувствуя, как душа уходит в пятки.  Откуда ни возьмись прямо за его спиной стоял «Хикару». Будто ничего и не произошло. Только вот выражение его лица, на этот раз, не выдавало абсолютно ничего. Глаза опущены, устремивши взгляд в никуда, а губы расслаблены.  Голос его звучал тихо, но оттого и устрашающе: — С кем ты разговариваешь, Ёшики? — Ч-Что? — Оглянись. Здесь никого нет. Ёшики, почему-то, оглядывается назад, испугавшись, что сзади может кто-то караулить, но ничего не обнаруживает. Лишь пустынную тропу и колышущиеся ветки деревьев. Цуджинака поворачивает голову обратно. «Хикару» снова нет. Исчез, провалился сквозь землю. С губ Ёшики слетает нервный смешок, он ощущает себя безумцем. Слабость не давала вздохнуть, принять рациональное решение, будто он не руководил мозгом и телом.  Резкая колющая боль пронзила виски, и Ёшики почти согнуло напополам. Он схватился за голову, судорожно вздыхая, чувствуя, как земля уходит из под ног. — Хикару погиб, Ёшики, — громкий голос в голове пронзил его, словно стрела охотника. —  Его больше нет. Слова монстра, произнесённые голосом Хикару, текли неестественно и пусто, были пропитаны чернотой, словно тёмные воды пучин бездонного океана, докуда не достает солнечный свет. Ёшики сглатывает, страх сменяется странной вспышкой агрессии, на долю секунды сковавшей его тело. Ком в районе горла начал привычно резать кожу.  Что за бред он несёт? Как смеет упоминать об этом? Брюнет крепко зажмурился, чувствуя, как по позвоночнику пробегает дрожь, а воздуха стало резко не хватать. Он не понимал и не хотел понимать, что происходит. Почему так резко стало страшно? Почему грудь будто сковало железными цепями, а глаза заслезились? Чувствуя, как неоткуда взявшаяся горячая слеза скатывается по щеке, Ёшики медленно распахивает глаза, уже наверняка зная, что именно он перед собой увидит; «Хикару», всё ещё принимающий образ его горячо любимого… лучшего друга, наконец показал себя. Он нависал над Ёшики, его тело почти полностью было окутано непроглядной тьмой, выглядевшей как чернеющий дым, от человеческого у юноши почти ничего не осталось: лишь еле-заметные и такие родные изгибы тела, а также белые неопрятные волосы, кое-где проглядывающие сквозь беспросветную мглу.  Тёмные от страха глаза Ёшики находят чужие, на этот раз до безумия красные, готовые ослепить своим нечеловеческим свечением, отражающие калейдоскоп чувств, но одновременно такие пустые.  Голова у Ёшики идёт кругом, а ноги подкашиваются, когда изо рта вылетают слабые слова: — Я знаю, — голос юноши дрожит, готовый сорваться. — Я спрашиваю о тебе. О монстре. Что происходит? Почему ты исчез только что? Дрожь усилилась. Сердцебиение ускорялась с каждой секундой, почему-то появилось желание провалиться сквозь землю и наконец-то умереть, чтобы больше не испытывать это щемящее чувство. Ужасная боль, слабость перед самим собой, ощущение того, как мир вокруг начинает исчезать — единственное, что мог разобрать Ёшики в бесконечном потоке мыслей в данный момент. Взгляд темноволосого метался, не мог найти себе места, взирая на тёмную ауру чудовища, от которой несло мёртвым холодом. В голове резко и без причины возник вопрос, адресованный самому себе: «Я что, сошёл с ума?» На лице «Хикару» появилась злобная ухмылка, стремящаяся вверх и прорезающая остатки несуществующей плоти в уголках губ: — О монстре? Каком монстре?  У Ёшики полностью ослабели и подкосились ноги, и он с характерным стуком упал на колени, рвано хватая ртом воздух. Нечленоразборные шумные звуки заполонили голову, голос «Хикару» кое-как долетал до его сознания, смешиваясь с потусторонним звоном. Цуджинака всхлипывает, стараясь держать эмоции в узде, и крепко впивается ногтями прямо в землю, чувствуя лишь трепещущую боль в голове, разъедавшую его разум с каждой секундой. — Ёшики… Я тогда не успел договорить. Звук эхом отдавался где-то в точке пульса. Это был уже не Хикару… И даже не «Хикару». А нечто иное…  Подступившие к горлу слёзы начали душить Ёшики, выбивать последний воздух из лёгких. Ещё сильнее стиснув зубы и болезненно сжав кулаки, он содрогался от боли, копившейся в нём так долго. Вся эта тянущая боль, которую он подавлял, наконец неудержимо вырвалась на свободу, подобно вулканическому извержению.  Осознание. Именно оно резало Цуджинаку без ножа. Впивалось остриём всё глубже в плоть с каждой секундой. Некоторые глубокие раны могут и зажить, если вовремя оказать помощь, в то время как сердце Ёшики не срастётся уже никогда, чтобы он ни делал, как бы не пытался ещё раз себя обмануть: всё напрасно.  Страдания содрогающегося Ёшики ничуть не смутили голос. Он равнодушно продолжил, отдаваясь эхом в ушах, постепенно становясь тише и тише, пока не смолк совсем: Прости меня.  За то, что сбил с толку.  За то, что не был рядом.  За то, что оказался плодом твоего воображения. 

***

И здесь… Всё встаёт на свои места. Один. Вот почему он постоянно был один. После смерти Хикару он не смог выпрямиться. Хотел лечь рядом с ним в могилу и никогда больше не вставать. Но что-то заставило его попробовать жить дальше. В том числе в память о Хикару, для возможности иметь хотя бы воспоминания с ним, ибо после смерти такой перспективы явно не будет. Только если, конечно, неупокоенные души и нечисть действительно существуют.  Он знал, что навязчивые грёзы до добра не доведут. Но и не думал, что так поверит в собственную фантазию… Дабы оправдать постоянную и неисчезающую боль в груди, он придумал и «Хикару».  Каждый момент, встреча, взгляд — всё было обманом. А Ёшики любил обманывать себя. Скрывать себя настоящего, притворяться, чтобы никто не посмел подойти ближе. Кроме разве что… Теперь это не имело значения. Морально Ёшики погиб в тот самый миг, когда погас свет. Вместе с Хикару. Настоящий Ёшики окаменел, погребённый под обломками памяти и привязанный к прошлому, из которого нет выхода. Но самое важное, предназначенное лишь для одного Хикару, осталось невысказанным. И тот никогда уже не узнает, что именно.  Наверное, Цуджинака никогда больше не будет счастлив. И в принципе… не будет.  Но Ёшики точно знал, что Хикару жив… В его памяти.