На стыке двух миров

Утро выдалось серым. Впервые за долгое время небо заволокли тучи, будто бы сама природа оплакивала потерянную свободу юного принца. Море ворчало под бортом, вздыхало длинными волнами, будто бы само было недовольно тем, что корабль снова отрывается от берега. Туман лениво клубился между снастями, цеплялся за паруса, и казалось — сам воздух свистел под аккомпанементы чаек, что кружили над палубой. Пираты были шумны, как всегда. Смеялись, спорили, швыряли друг в друга тряпки, тащили бочки, переругивались из-за каждой мелочи. Утро после драки — как похмелье, тяжело, но жить можно, им этого хватало. Кто-то уже глотал ром прямо с горла, кто-то натирал пушки перед отплытием, а кто-то шептался, бросая взгляды в сторону кормы, где за толстой дверью скрывалась малая каюта. — Видал его? — хрипло засмеялся один, сжимая в зубах окурок. — Глазищи, будто изумруды в грязи. — А кожа? — отозвался другой, шлёпнув ладонью по бочке. — Словно светится, как у рыбёшек в глубине. — Говорят, голос у него колдовской, — втянулся третий, — чуть споёт — и море слушает. — А ты бы не слушал, будь он рядом? — хмыкнул первый. — Я бы не выжил, — заржал второй. — Так что пусть себе молчит. Морская падаль. Они смеялись, хотя в голосах проскальзывала нервозность — та самая, что остаётся, когда кто-то видел смерть слишком близко. Ночью все поняли, на что способен Корвус, когда кто-то тронул мальчишку. Никому не хочется ходить с разбитой рожей и с дырками от пуль. Теперь даже смех утихал. Оставались лишь косые, недовольные взгляды, стоило ему выйти на палубу. Где-то наверху хлопнули паруса, ветер срывал последние капли с верёвок. Надвигались грозовые облака — тяжёлые, почти чёрные, обещающие скорый дождь. Но команде было плевать: штормы они встречали чаще, чем добрые сны. — Поднять якорь! — крикнул боцман. — Есть, поднять! Цепи заскрежетали, палуба дрогнула, корабль чуть накренился — и плавно пошёл вперёд, будто проснувшийся зверь потянулся к свободе, к новым горизонтам. "Гончая" рванула на запах добычи. А где-то под палубой, за тонкой стеной, сидел тот, о ком шептались. Слушал, как звенят цепи, как скрипит дерево, как мир вокруг начинает движение — но уже без него. По ту сторону иллюминатора клубился серый рассвет — мутный, словно сам день не желал просыпаться. Волны бились о борта, и от этого стекло дрожало, размывая очертания моря за ним. Лир сидел, поджав ноги, в чистой, но старой рубахе, слишком грубой для его кожи, но здесь не приходилось выбирать. У моряков не было доступа к дорогой ткани, да и не было в ней нужды. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его закрыли здесь, — казалось, будто он сидит здесь вечность. В каюте не было солнца, только качка, скрип и редкий шаг за дверью. Он всё ещё чувствовал руки, что держали его ночью. Грубые, пьяные, чужие — и ту ярость, что вспыхнула, когда появился Корв. Она пульсировала где-то под кожей, как отголосок шторма. Лир сжал колени крепче, будто хотел стереть воспоминание. Но за ним — неизбежно — приходило другое: как он заслонил его собой, как рычал, как зверь, и как взгляд его в тот миг был не человеческий, а полный боли и чего-то… похожего на страх. Дверь тихо скрипнула, и в проёме появился старик — сутулый, с руками, обожжёнными солнцем. В руках у него была миска и свёрток ткани. Он был одним из старейших на корабле, звали его, кажется, Оррен, хотя команда чаще называла просто «дедом». Когда-то он был штурманом, а потом — костоправом и поваром, кем угодно, лишь бы не сходить на берег. Лир заметил, что его глаза, мутные от прожитых лет, всё ещё смотрят на мир с тихим уважением, будто он видел слишком многое, чтобы презирать хоть что-то живое. — Ешь, — хрипло сказал он, ставя плошку рядом. — Каша холодная, зато без плесени. Лир поднял глаза. Его губы дрогнули, будто он хотел поблагодарить, но голос застрял где-то в груди. Старик вздохнул, присел на бочку. — Думал, не выживешь, — его руки — сухие, узловатые, пахнущие мазями и смолой — двигались осторожно, почти с нежностью, когда он обрабатывал Лиру ссадины. Не так, как привыкли пираты, быстро и грубо, а будто боялся навредить. — Слишком тонкий для этого мира. Лир слушал, затаив дыхание, и в какой-то миг понял, что этот человек — единственный, кто не видит в нём ни чудовище, ни трофей. Только мальчишку, что был неопытен и напуган. Он напомнил мальчику деда, того, кто когда-то учил его слушать шум воды и понимать, где под волной прячется живность. Тот тоже говорил мягко, с чуть хрипловатым смехом, и пах травами, морем и временем. От этого воспоминания в груди стало тесно, но и чуть спокойнее. — Я.. не знал, — выдохнул Лир тихо. — Что люди такие. Старик усмехнулся, без злости: — А ты думал, какие? Море делает всех зверями. Кто слаб — тонет, кто силён — топит других. — он замолчал на мгновение. Оррен не задавал лишних вопросов, не касался его происхождения, не пытался вытянуть тайны. Только иногда бросал короткий взгляд — внимательный, как у тех, кто умеет видеть боль. — Береги себя, парень, — сказал он, поднимаясь. — На этом корабле доброта не выживает, если не умеет кусаться. — Спасибо... — и Лир, впервые за всё это время улыбнулся. Потому что вдруг понял — этому человеку можно верить. Хоть чуть-чуть. Хоть на время. *** Корв вышел на палубу грузным шагом, чувствуя, как скрипит древесина под его ногами. Его грудь тяжело поднималась от каждого вдоха — раны, хоть и перебинтованные, ещё не зажили, а боль пульсировала в теле, как напоминание о том, что было ночью. Но его не волновала боль. Он был пиратом, и боль — это часть жизни. Что его по-настоящему беспокоило, так это мысли, которые терзали его с каждым шагом. Небо было серым, и туман не спешил рассеиваться, обвивая корабль холодным облаком. Волны уткнулись в борт, вздымаясь и спадая, как тяжёлое дыхание. Здесь, на палубе, под чёрными парусами и в воздухе, наполненном солью и гниющими ветрами, мир казался привычным. Но даже эта привычность не могла унять огонь, что пылал в его груди. Мужчина потер рукой лицо, стирая с себя остатки сна, потом привычно коснулся кобуры, что уже много лет покоилась на поясе, обводя пальцами потёртую кожу, коснулся рукояти шпаги, задержался и шумно выдохнул. Все ещё жжёт. Прошлая ночь навсегда засела в голове, он впервые сражался не за честь, не за золото — за кого-то. Так отчаянно, будто от этого зависела жизнь. И теперь в голове, как набат, звучало одно имя. Лир. Имя, произнесённое с той болью, что заставляла сердце сжиматься. Он знал, что его не пустят к омеге. Знал, что Ред насторожен, но не понимал причин. Догадывался. Но не мог отпустить. Не мог забыть. Его взгляд метался по палубе, и вот он остановился на двери маленькой каюты. Скользнул по ней, как по невидимой линии, которая разделяла его мир и мир мальчика. За этой дверью был он — тот, кто хранил в себе всё, что Корв не мог забыть: его лицо, его запах, эти невинные изумрудные глаза, золотые веснушки и мягкие губы, которых он так и не смог коснуться. И песнь... Не спетая, но уже разлитая в воздухе, как заветная мелодия, которой никогда не хватало. Корв стиснул зубы, упёрся обеими руками о перила. Его тело скрипело от напряжения, но душу терзал только один вопрос. Почему этот мальчишка стал для него такой болью? Почему его сердце не отпускает его, словно чешуя, застрявшая под кожей?

"Всё равно чувствую его. Всё равно… Хочу".

Он всё ещё чувствовал его запах — едва уловимый, сладкий, будто мёд, растворённый в солёной воде. Вчера он подходил к двери каюты, хотел войти, хотел хотя бы увидеть его — убедиться, что жив. Но старик, тот, что перевязывал мальчишку, встал на пути и покачал головой. Не сказал ни слова, только взглядом велел не мешать. Брюнет тогда остался стоять неподалёку, в тени. И услышал — голос. Тихий, едва различимый, словно из другого мира. Своё имя. Произнесённое шёпотом. Слабо, хрипло, но живо. Этого хватило, чтобы всё внутри сжалось и вспыхнуло. Он закрыл глаза, погружаясь в волну ощущений, которые не исчезали, не уходили. Это был яд. Но, черт возьми, это был яд, от которого невозможно было отказаться. Позади послышались шаги — размеренные, тяжёлые, будто земля сама шевельнулась под ними. — Как долго ты ещё собираешься страдать? — голос Рэда прозвучал без злости, но с той хриплой усмешкой, за которой всегда пряталась забота. Корв не обернулся. — Не твоё дело. — Моё, — отозвался капитан, опершись рядом на перила. Ветер трепал его плащ, в тёмных волосах, где уже проглядывалась седина, запуталась соль. — Пока ты под моей командой — всё моё дело. Даже твои демоны. Молчание растянулось. Снизу доносился гул команды, стук вёсел, ругань боцмана — обычная жизнь корабля, которая не знала, что на палубе сейчас решается нечто большее. — Он жив, — тихо сказал Ред. — Твой мальчишка. Старик за ним присматривает. — Знаю. — Знаешь, но всё равно смотришь на его дверь, будто там клад всех морей. Корв хмыкнул, не найдя, что возразить. — Ты ведь понимаешь, — продолжил Ред, глядя вдаль, — если он останется на борту, бед не оберёмся. Люди уже шепчутся. Полкоманды ждут, когда он запоёт. Другие — когда ты сорвёшься. — Пусть ждут, — бросил Корв. — Я не их зверь. — Нет, — капитан усмехнулся. — Но ты и не человек, когда рядом тот, кто тебе дорог. Корв резко повернулся к нему, глаза полыхнули. — Не смей. — Спокойно, — Ред поднял руки. — Я не враг. Просто говорю: держи себя в руках. Ещё неделя — и сойдём на Тартуге. — он кивнул в сторону горизонта, где туман редел под солнцем. — Прошлая стоянка была и так чёрт знает чем. Из-за пробитого киля чуть весь трюм не ушёл ко дну. — И ты всё равно повёл нас дальше. — А что мне оставалось? — Ред усмехнулся, но в голосе звучала усталость. — На берегу тоже нет спасения. Ни для нас, ни для него. Корвус ничего не ответил, лишь бросил беглый взгляд на того, кто уже давно стал его семьёй, и отвернулся. И ещё долго смотрел, как тучи расходятся над горизонтом, и где-то за стеной, глубоко под палубой, чувствовал — он тоже смотрит на море. *** Ред стоял у руля, но взгляд его был не на море. Он видел совсем другое. Старую ночь, старый шторм. И лицо — смеющееся, мокрое, золотое от вспышек молний. Море тогда было другим. Или, может, он был другим. ... Шторм начался внезапно, так всегда бывает, когда слишком долго живёшь без страха. Они шли вдоль южных рифов, к устью, где по слухам водились сирены — но никто не верил, конечно. Небо сначала просто потемнело, потом рухнуло. Ветер сорвал парус, волны поднимались, как стены, и корабль метался, словно зверь. Ред стоял у руля, совсем молодой, с руками, вечно пахнущими смолой и солью. Ему было двадцать, может, двадцать два — он не считал. Время тогда текло не сутками, а ветром: если дул попутный — жизнь шла, если штиль — будто всё замирало. И рядом всегда был Том. Том смеялся даже тогда, когда палуба ходила ходуном. Смех у него был как удар волны — заразительный, звонкий, и Ред, хмурый, сдержанный, сам не замечал, как тоже начинал улыбаться. — Ты хоть иногда боишься, а?! — прокричал он сквозь гул. — Нет, если ты рядом! — ответил Ред. И в тот момент Ред верил, что так будет всегда. Том был младше на год, но куда дерзее. Его называли «душой корабля» — он знал песни всех портов, мог шутить даже с капитаном, и при этом в драке был страшен, как буря. А когда на закате он поднимался босиком на самый верх, в гнездо, в одном потёртом жилете и закатанных штанах — все смотрели. Даже те, кто раньше не замечал мужчин. Ред смотрел особенно часто. И не понимал, что это за странная боль где-то под рёбрами. Иногда, когда они вместе сидели на корме, деля между собой флягу, Том тихо касался его плеча — будто случайно. А потом, когда становилось темно, оставался рядом чуть дольше, чем нужно. А потом — тишина. Неправильная. Шум стих. Ветер будто выдохся. И тогда они услышали. Песню. Она шла из воды — чистая, сладкая, тонкая, как нить. Она пробиралась под кожу, обвивала горло, будто ласка. Звала. Мужчины замирали один за другим, будто в трансе. Ред почувствовал, как Том напрягся. Его зрачки расширились, дыхание стало неровным. Он шагнул к борту. — Том, нет! — вскрикнул Ред. Но тот уже не слышал. Море вспыхнуло зелёным огнём, и из-под поверхности поднялись они: русалки. Нет, не такие, как в сказках — не нежные и не добрые. Их глаза были тёмными, будто в них плескалась бездна, а кожа сверкала серебром и кровью. Волосы, спутанные водорослями, тянулись, как щупальца. Отверженные. Те, кто убивает ради удовольствия. Они пели. И Том улыбался им, как старым друзьям. Ред кинулся вперёд, схватил его за рубаху, но холодные пальцы русалки уже легли на его руку. Взгляд — прямо в глаза, как удар током. — Не забирай его, — прохрипел он. Она улыбнулась. И поцеловала Тома в губы. В ту же секунду море рвануло. Вода, как живая, потянула их вниз. Ред успел схватиться за снасть, но Том — нет. Он исчез в кипящей глубине. Ред бросился следом. Не думал. Просто нырнул. Под водой — мрак, тьма и светящиеся тела. Он видел, как русалка держит Тома, обвивая хвостом, как из его рта вырываются последние пузыри. Он плыл, рвал воду руками, кровь шла из ушей, но он доплыл. Коснулся. Их пальцы соприкоснулись. На мгновение — просто касание. А потом волна ударила, и Ред вылетел на поверхность. Один. ... С тех пор он не подпускал никого близко. Его сердце будто зашили парусиной. Любая ласка — лишняя, любой смех — угроза. Он стал капитаном, холодным, упрямым, жестким. И когда впервые увидел Лира, мокрого, рыжего, с глазами, в которых плескалось то же зелёное свечение, что и тогда, в той буре, его сердце просто оборвалось. Он не верил в совпадения. Море не отпускает тех, кого выбрало однажды. И оно выбрало Корвуса — человека, который стал для капитана сыном. Соратником. Другом. Теперь, глядя на того, кто был ему ближе всех после Тома, — он чувствовал ту же дрожь, что тогда, перед штормом. Он не хотел, чтобы история повторилась. Не хотел видеть, как море снова тянет к себе тех, кого он любит. — Не забирай его... Но море, конечно, не слушало. Оно только ворчало и дышало — живое, вечное, равнодушное. *Так же буду очень благодарна вашим отзывам! Мне очень важно знать ваше мнение, ваши впечатления, даже ваши предложения. Даже если это будет просто короткий комментарий, я буду рада любой реакции на своё творчество. *** https://photos.app.goo.gl/dbAmCBosoQJdUJTr8 (Так же активная ссылка есть в примечаниях.) Это альбом, в который я планирую добавлять изображения, чтобы каждый, кто читает мои строки, мог визуализировать персонажей. Да, возможно, что-то не идеально, но я постаралась сгенерировать их так, чтобы было максимально похоже