Не подарок

      — I’m peggin’, peggin’ youuuuu, so arch your fuckin’ back now, darling, — Анна-Виктория Гастейс, ожесточенно напевая, влетела в офисное пространство и всадила зонт между Альбертом в парике и книжной полкой. Альберт сглотнул, как сделал бы тот, мимо кого чудом промахнулась молния. Но хотя бы не перекрестился — на том спасибо.       Анна-Виктория хищно огляделась. Не то чтобы это имело повод — просто для профилактики. Во внезапно воцарившейся тишине ей не показалось, как Тони — главный курьер компании и по совместительству — человек, ещё не осознавший, что может быть фитнес-моделью, но уже начавший уверенно шагать вбок от этой перспективы — прошептал:       — А-а-а… Когда?       — Что? — Анна-Виктория с подозрением прищурилась.       — Это… самое, — Тони, кажется, пытался изобразить сложную пантомиму про меры безопасности при нападении кобры, но запутался в своих же руках.       — Опять тебе что-то показалось? Это был Måneskin — ну, знаешь, неумеренная подводка, скулы, часто забывают что-то надеть — учись, Тонифер!       — А-а-а, — протянул Тони и вдруг просиял, вероятно, вспомнив, что главная цель в его жизни — не разговаривать междометиями, а подкатывать к Анне-Виктории минимум раз за один рабочий день. — Анна-Виктория Гастейс, а почему тебя так зовут?       — Родители Страну Басков хотели, — закатила она глаза. Да, этот обмен репликами повторялся со стабильной удручающей регулярностью, но это лучше, чем попытки Тони одаривать её комплиментами. Вчера он сравнил её локоны с рессорными пружинами. А позавчера хлопнулся на стул, стоило ей с него встать, и заявил, что она горячая, как картошка фри. Любая растает от такого. Хорошо, что Анна-Виктория обладает тугоплавкостью.       В ответ Тони сделал осчастливленное лицо и, пятясь задом, юркнул в кабинет начальства со скоростью, которая непременно навела бы на размышления, не будь Анна-Виктория отвлечена на выковыривание зонта из щели между Альбертом и книжной полкой. Почему Альберт вцепился в зонт и почему он в парике, прошло мимо её сознания, потому что из глубин офиса долетел запах кофе.       «Некоторыми вопросами до первой чашки лучше не задаваться».       Анна-Виктория справилась с зонтом, от чего почувствовала себя увереннее, и огляделась.       На первый взгляд, всё как обычно. Без неожиданностей. Пока. Хотелось верить, что её перфоманс годичной давности, страстно сымпровизированный после того, как ей подарили клейкую ленту, трещотку, банан и мужской набор для бритья, все запомнили в нужной мере, чтобы не пытаться искушать судьбу снова.       Но… что-то всё-таки было. Нырнув за шкаф, она увидела чашку кофе у себя на столе и смущенную Стефани (нет, не на столе, но близко!), которая, покраснев, помахала ей пальчиками в чернилах и изобразила губами поцелуй. После чего, опешив, вероятно, от собственной смелости, куда-то делась. Анна-Виктория посмотрела на Альберта в парике, ползущего по стенке туда же, куда уполз главный курьер. К Шефу. Должно быть, неспроста. Должно быть, у них совещание.       «Некоторыми вопросами лучше не задаваться даже после второй», — почему-то расстроенно подумала Анна-Виктория, вовремя вспомнив, что Шефу завидовать нехорошо, и необоснованные жизненной необходимостью визиты в обиталище Шефа, даже ради Стеф, чреваты служебными поручениями.       Что ж, если всё пойдет так и дальше… возможно, никто не умрёт. Но день только начинался.       Всё-таки жаль, что в Уставе отсутствует пункт о том, что в день рожденья положен массаж ног, а не работа. Анна-Виктория познала это с удручающей ясностью. Она ни за что не полезла бы в Устав — чтиво, написанное енотом с коликами или Шефом лично, — если бы не туфли год назад. Тогда она была на год наивнее и робко надеялась на поздравления (Тони мог бы поздравить её от всей конторы. Ну что ему сделается? По просьбе Шефа. Или по личной инициативе, она, как известно, наказуема, но помечтать-то никто не мешает?..). Туфли были алые, лаковые и тёрли так, что к моменту прихода на работу Анне-Виктории хотелось выкинуть их вместе с ногами… или кинуть в Альберта, который что-то хихикнул об особенностях походки замужних именинниц. Тогда она и подумала о массаже. Подумала вслух. Но только после того, как с блаженным вздохом водрузила картошку фри на Альбертовы отчёты.       — Отрасти себе уже что-нибудь, принц Альберт… — Анна-Виктория похлопала Альберта по лысине, — Чувство юмора там. Или вышивать научись, крестиком. — И с гордой грацией проковыляла за шкаф.       Почему Анна-Виктория вспомнила о массаже ног, уже не узнает никто: едва вспышка от Стеф перестала слепить, Анна-Виктория уставилась на кофе — точнее, салфетку под ним, с криво вышитым и не менее криво сформулированным слоганом:

«У нас в конторе все герои,

Но твои яйца — вне категорий!»

      — Что? Это? — риторически спросила она, но у самого уха вдруг прошептали:       — А это он, наверно, про тот раз, когда ты приносила шоколадные яйца с предсказаниями. — Голос был… Стефани! Как и запах арбузной жвачки. Которой Стеф постоянно и щедро делилась. Анна-Виктория не любила заменители арбузов, даже идентичные натуральным, но жвачку каждый раз брала. Потому что не любила обижать людей. Человека. Пару человек. Остальных тоже не любила, они сами зачем-то обижались.       — Кто — «он»? — медленно, чтобы не спугнуть, спросила Анна-Виктория и так же медленно повернулась — чтобы увидеть широко распахнутые и даже по какому-то случаю подведённые блестящим глаза.       — Ой, — Стефани, кажется, вспомнила, что надо смущаться, и прикрыла ладошкой рот. Кажется, половину всех смайликов рисовали со Стефани. Или не половину. Или Стеф училась по ним выражать эмоции. Это же должно раздражать? Так почему нет? Ну вот какой взрослый трёхмерный человек будет так прикладывать тонкие пальцы к губам и…       — У тебя тут… ногти сломались, да? — Анна-Виктория показала головой в сторону среднего и указательного пальцев Стефани. Показывать пальцем на пальцы было бы… невежливо? Она же и так знает, о чём речь? А если знает, зачем задавать ей риторические вопросы? Всем известно, что Анна-Виктория — человека не склонный к такого типа вопросам. Ну, кроме тех яиц с предсказаниями, где подозрительно многим досталась бумажка с «Будущее захотел узнать?» и на обороте «Предсказания не работают».       — Салфетка, — сказала Стефани, наконец, перестав походить на смайлик и выдохнув в лицо Анне-Виктории свежесть и арбуз.       — К-какая?       — Он. Салфетк… — Стефани запнулась, героическим усилием меняя салфеточный гендер. — Говорил о том разе.       — Хм, — Анне-Виктории показалось, что это всё имеет смысл. Вот только какой?..       — Да-а-а… — протянула Стефани, подтверждая.       — И не говори. — Анна-Виктория не любила беспорядок. А кулон на шее у Стефани в полном беспорядке — к зрителю задом. Надо срочно это исправить!       — Спасибо, — поблагодарила Стефани так, будто Анна-Виктория только что согласилась остаться с ней на ночь доделывать годовой отчёт.       — Стеф! Анна-Виктория! Сколько вас можно ждать? — прокричала высунувшаяся из кабинета Шефа голова Шефа. — У нас тут… данные устаревают!       — Да идём мы, идём! — Нет, ну опять они пристают с ерундой!       По пути на ковер Шефа в голове у Анны-Виктории пронеслась-таки мысль о том, что Альберт действительно что-то отрастил (заменители чувства юмора, идентичные натуральным?) и вышивать научился. Интересно, с чего бы? Магнитные эти, как их там… дни, во! Критические бури, не иначе. Но дорога была далеко не такой длинной, как могла бы, к тому же — изученной многократно и скрупулезно, и цепочка рассуждений о вопиющих нестыковках в поведении Альберта в голове у Анны-Виктории ни к чему не привела.       Бывает так, что выходишь из комнаты и забываешь, зачем и куда шёл. Но случилось что-то ещё страннее и чудаковатее: Анна-Виктория просочилась в кабинет и не поняла, куда попала. Кто-то заменил знакомый офис на полутёмное помещение, где в тишине под потолком крутился диско-шар, разбрызгивая по стенам искры света, стол сдвинут к стене, а к спинкам стульев привязаны воздушные шарики.       «Чего только не сгенерирует этот ваш ИИ!» — не успела подумать Анна-Виктория, как один из шаров лопнул, опровергая. Картину ужасного декора это не сильно исправило, но… Это не было катастрофично? Вон, они даже бумажную скатерть постелили на стол и какой-то букет поставили — чёрт, зачем цветы, если можно деньгами?! А вот этот огромный фаллос очень даже неплохо смотрится… ЧТО?!       «Может, это не мне? Может, он был тут всегда, и я просто внимания не обращала? Или это не мне?» — подумала Анна-Виктория, но было поздно: Шеф уже начал:       — Дорогая Анна-Виктория! Сегодня мы собрались тут, чтобы…       — Это интервенция? — прервала дорогая Анна-Виктория. — Так и знала, что в этом офисе отслеживают историю браузера!       — Какую ещё?.. Нет, боже упаси! Это подарок! — Для убедительности Шеф похлопал по головке деревянного изделия, которое стояло на полу и почти доставало ему до пояса. — Ты же сама хотела!       — Когда?       Шеф достал из кармана блокнот, полистал и зачитал:       — Одиннадцатое июня. «Вот было бы у меня метровое дилдо, я бы…» Дальше неразборчиво…       — Извините, почему я вредный был? Потому что у меня дилдо вот этого не было! — процитировала Анна-Виктория. Где-то в углу икнул Тони. Рядом захихикала Стефани, и звук этот походил на… колокольчики.       — А я помню этот день! — прошептала она в звенящей тишине. — Это тогда ты обещала навернуть Шефа на…       — Кхм, — откашлялся Шеф.       — И что мне с ним делать? Домой не понесу! У меня там попадаются пожилые дети и соседи… беременные. Да и из космоса его видно!       — Будешь использовать в офисе? — пискнул Тони, кажется, с надеждой в голосе.       — Шляпы можно весить, — предложил Шеф. Вот кто умеет мыслить практично. Потом вспомнил, что они не в девятнадцатом веке, и исправился: — Каски. Или за шкаф поставим. Пусть все видят, кто у нас главный…       Анна-Виктория открыла рот… А, собственно, для чего? Чтобы выразить благодарность Шефу за то, что, наконец, признал её главенство? Но из угла раздались звуки. Рот Анны-Виктории так и остался открытым. Ранее из этого угла доносились звуки Тони, но КТО — ЭТО?.. Нет, не торт на подставке с колёсиками, вполне обычный, кстати, если сравнивать с тем, что, точнее — кто — выкатил его из угла…       Анна Виктория сперва решила, что забыла проснуться. Потом посмотрела на Стефани — почему-то первой её мыслью было закрыть не свои — Стефани глаза. Руками. И прижать к груди для надёжности. Такое не могло пройти бесследно для нежной психики Стеф, то ли дело она, Анна-Виктория. Но Стефани не проявляла признаков тревоги, в отличии от задницы Б, подрагивающей в такт движениям торта. Если бы Анна-Виктория не помнила в точности, как звонил будильник, она могла бы даже принять как должное то, что на этой заднице было надето. Точнее — то, чего на ней не было. Анна-Виктория подумала о Måneskin и о том, что кто-то учится быстрее, чем она могла предположить…       — Чего-то как будто не хватает… — задумчиво протянула Стефани, глядя на задницу Б.       — Свечей! — ударил себя по лбу Шеф. — Мы точно должны были их купить. Я помню их в списке: «Свечи именинные, съедобные, тридцать…»       — Тонизарус, ты выглядишь как Кен, — Анна-Виктория решительно сменила тему на более интересную. — Ну-ка, повернись передом… Ну точно, не отличишь! Кен! Теперь это будет твоим стриптизёрским псевдонимом — сокращённо от Kentucky Fried Chicken. И кстати, почему ты дресс-код офисный нарушаешь? Мне почему-то нельзя было даже кожаный корсет, а тебе можно всё?       — Тебе очень шёл тот корсет, — шепнула Стефани, — они просто ничего не понимают в кр… корсетах.       — Спасибо. — Анна-Виктория и сама знала о своей красоте, то есть корсете, но была не против, когда это становилось предметом обсуждения других людей. Нормальных других. Не Тонизёра, который, кажется, думал, что танцует чувственный танец с подарком Шефа. И не Альберта, уже начавшего есть торт с таким видом, будто у него совсем не испортился аппетит от телодвижений хореографирующего коллеги.       — Он нарушает из-за тебя, — Шеф воздел руки к шару. — Благодаря тебе… тьфу! По твоей просьбе, вот!       — Неа, вы не повесите на меня этот грех. Не могла я такую просьбу высказать.       — Как же, как же! — Шеф уткнулся в блокнот. — Восьмое марта. «Вы зачем нам выдали эту премию? Её же не хватит даже на то, чтобы обмыть её получение? Лучше бы стриптизёра заказали».       Все могло бы кончиться, едва начавшись: тележка с тортом накренилась, но Кен-Тони спас ситуацию — успел схватить его до расстыковки с несущей поверхностью. При этом его собственные поверхности сверкнули в свете шара как навощенные, и Анна-Виктория почему-то подумала о прогнозе погоды. Должно быть, бедняге холодно ходить в офисных брюках с вентиляционным люком в форме сердца на заднице, возможно выпадение в осадок… Когда Тони подкатил конструкцию с тортом к Анне-Виктории, Альберт закашлялся, должно быть, подавился чем-то… или не успел разглядеть деталей нового офисного дресс-кода заранее.       Анна-Виктория хотела пробурчать, что на стриптизёре и в этот раз сэкономили, но Шеф вдруг отлип от блокнота, остановил Альберта, полезшего за тортом в обход Кена, и, схватив обоих, потащил за дверь. Стриптизёр-любитель напоследок явил свою лучшую сторону, не став пытаться уползти задом наперёд. Стефани вновь сладко вздохнула, и Анна-Виктория как-то вдруг поняла две вещи: они почему-то остались вдвоём, и смотрела Стеф вовсе не на Тони и даже не на дверь. Последнюю Анна-Виктория подперла тортом — а то вдруг Шеф решит, что он что-то… кого-то забыл.       В кабинете внезапно стало тихо, только колонка в углу напевала что-то лиричное и, кажется, про любовь. Или конец света — Анна-Виктория не всегда могла отличить одно от другого. Особенно, когда пели на албанском. Ещё вдруг стало очень жарко. И виновата в этом только она сама! Косвенно. Это она не утвердила расходы Шефу на кондиционер, настояв, что гораздо важнее купить кофемашину — для всех. И новое кресло — уже лично для неё. Потому что она добыла всем кофемашину! Добрые дела должны вознаграждаться!       — Анна… Виктория, — выдохнули рядом. Как-то совсем рядом. Так близко, что от дыхания колыхнулась серёжка у неё в ухе. Серёжка в виде буквы «пи», и Анна-Виктория попробовала сосредоточиться на пи-колебаниях, но тут как назло что-то колыхнулось ещё и у неё в животе. Или не в животе. И вообще, живот — понятие растяжимое. Но там точно были не бабочки. Те не такие горячие. В отличие от… действительно горячих… вещей… и явлений.       — Тебе идёт эта… грудь, — пи-колебания усилились.       — Спасибо. Это я на распродаже… Что? Ты же сейчас сказала «юбка»?       — Не-е-ет, я бы знала, если бы такое сказала. Но юбка тоже идёт. Можно я её потрогаю?       Речь Стефани звучала, как густая краска, которую лениво и как будто хаотично бросали в холст, но в результате всё равно получалось полотно, от которого невозможно оторвать взгляд. Да, от голоса невозможно оторвать взгляд, потому что смотреть на саму Стефани не получалось.       Всё вдруг показалось Анне-Виктории невероятно далёким и малозначительным: Måneskin, новые волосы Альберта, новый рабочий костюм Тони, невероятные размеры инструмента Шефа. Торт, кофемашина, туфли, свечи, вышитые салфетки, эмоции… Все, кроме тех, что остались, когда захлопнулась дверь.       И вовсе не важно кто, в конечном счёте, услышал её молитвы. Важно то, что волшебство — куда ближе, чем кажется.