.....
«Невзаимные отношения... это не просто отказ. Особенно, когда человек даже не знает, что в него влюблен тот, кто, казалось, никогда и не мог бы в него влюбиться. Это тихая трагедия, разворачивающаяся в одном сердце. Это тысячи неотправленных сообщений, украденных взглядов и разговоров, прожитых лишь в воображении. Оставаясь один на один со своей бурей, в то время как в его мире царит штиль, и он даже не подозревает, что является причиной чужого урагана. В этом есть особая, изощренная несправедливость. Его нельзя обвинить его в жестокости, ведь он ничего не сделал. Нельзя требовать ответа, ведь вопроса не было. Лишь оставаться наедине с чувством, которое для него не существует, и это делает его одновременно и самым реальным, и самым призрачным, что имеется.
Это не драматичные рыдания в подушку по ночам,нет. Это тихая, перманентная агония, которая становится фоном всей личной жизни. Четыре года - это уже не страсть, это хроническое состояние. Он болен человеком, который считает его здоровым.
Лишь представить: Вы сидите в сантиметре от него,слышите его смех, и этот звук для вас - и радость, и мучения одновременно. Вы знаете запах его парфюма, как свой собственный. Вы знаете, как он хмурит брови, когда концентрируется, и как у него дрожит уголок губы, когда он нервничает. Вы - хранилище этих мельчайших деталей, живая энциклопедия человека, который не подозревает, что является предметом вашего научного исследования.
Вы - его главный советчик по сердечным делам. И когда он рассказывает вам о новой симпатии, о первой встрече, о поцелуе, вы улыбаетесь и даете дельный совет, а внутри словно рушится мир. Вы - соучастник в разрушении собственного счастья, и ваши слова помогают ему отдалиться от вас еще на один шаг.
Мозг давно превратился в машину по самоистязанию.Каждая,даже самая поверхностная мысль о нем проходит через целый ряд внутренних запретов.
«Какой он сегодня замечательный».
«Не смей так думать. Он тебе друг. Только друг».
«А что, если я все-таки признаюсь?»
«И потеряешь всё. Ты станешь тем странным, неудобным другом, который всё испортил.».
Запрет самому себе мечтать. Наказы себя за надежду. Жизнь в постоянном режиме самоцензуры, где каждое нежное чувство должно быть немедленно упаковано в безопасную, дружескую коробку.
За четыре года были пережиты циклы надежды и разочарования бессчётное количество раз.Это как зависимость - надежда включается от малейшего знака внимания: он написал первым, он положил руку на плечо, он сказал «мы с тобой так близки». В этот миг сердце выпрыгивает из груди, и снова, в сотый раз, начинается постройка воздушные замков.Страх - постоянный спутник. Страх, что он узнает. Страх, что встретит свою «настоящую» любовь и ваши отношения отойлут на второй план. Страх, что однажды не выдержишь и сорвешься, унизившись признанием, на которое нет ответа.
Самый большой страх — это потерять его. И этот страх сильнее любой боли. Поэтому каждый внутренний порыв игнорируется. Годами. Долгими, тянущимися все дальше и дальше, будто в самое начало вашего знакомства.
Со временем появляется ощущение,что вы являетесь лишь призраком в его жизни.Вы так близко, вы всё видите, всё слышите, но вы не можете прикоснуться к нему по-настоящему. Вы - тень, которая любит свет, но обречена всегда оставаться в темноте чужого тела.
Вы смотрите, как он живет, любит, страдает, радуется. Вы являетесь частью этой жизни, но в самой важной для себя роли — вы статист. Вы создали себе идеальную тюрьму: камерой стал ваш же лучший друг, а вы сам — и тюремщик, и узник в одном лице.
Вы помните день,когда всё началось. Не дату в календаре, а тот самый момент, тот взгляд, те слова,после чего все началось......
«Эй! Это ты тот самый журналист?!»
.. .И с тех пор вы негласно отмечаете каждый год,который прошел после этой фразы. Больше семи лет. Это больше, чем дляться некоторые браки. Это возраст - от младенца до дошкольника. Целая эпоха вашей молодости, отданная на алтарь молчаливого обожания.
В итоге, через четыре года, страдания приобретают странноватый, почти метафизический оттенок. Это уже не просто неразделенное чувство - это часть твоей идентичности.
«Я - тот, кто годами безответно любит своего лучшего друга».
С этим больно жить, но и представить себя без этой боли — тоже страшно. Потому что тогда придется признать, что все эти четыре года вы были влюблены лишь в тень того, что могло бы быть, но так и не стало реальностью.
И самое ужасное, что в глубине души вы уже смирились. Вы не ждете чуда. Вы просто несете этот крест, потому что иначе не можете. Потому что даже такая, искалеченная и невзаимная, любовь к нему - всё еще самое яркое чувство в вашей жизни.»
***
Так, когда-то, рассуждал сам Линч, отвечая на вопрос своему племяннику, когда тот был маленький. Тогда, много лет назад, слова были подобны успокаивающему бальзаму, призванному оградить хрупкий детский мир от суровости реальности. Он сплетал предложения на ходу, объясняя, почему же именно та девочка сказала,что не будет играть с ним в машинки,и ушла к другому. Его истории были полны волшебства, и он видел, как тревога в глазах мальчика сменялась безмятежным пониманием.
Но теперь некому было задать правильный вопрос. Не было доверчивых глаз, устремленных на него, чтобы он мог оправдать эту игру воображения. Теперь он был вынужден рассуждать для самого себя. Его собственный мир трещал по швам, и единственным лекарством оставались те же самосочиненные когда-то давно сказки, ставшие удушающим ядом.
Он сидел в гулкой, давящей на плечи тишине своей комнаты и шепотом, будто заклинание, повторял те самые истории - но теперь они были о нём. О его волосах, цвета шоколада. О его улыбке, теплой, как солнечныц свет. О его любви, которая, как он теперь понимал, была всего лишь игрой света на воде - всего лишь миражом, который он принял за берег.
Он пытался успокоить свою бушующую, такую же - по своим же рассказам - невзаимную любовь. Он убеждал себя, что эта боль - всего лишь сюжет очередной грустной и прекрасной истории, которую он когда-нибудь расскажет. Но метафоры рассыпались в прах, обнажая сырую, неприкрытую реальность. Он, рассказчик, оказался пойман в ловушку собственного сюжета, где единственным слушателем был он сам, а единственной правдой — невыносимая, оглушительная тишина в ответ.
Егор, он...жил будто в постоянном вакууме от собственных чувств. Это было странное существование на грани двух реальностей. Внешне мир продолжал двигаться в своем привычном для всех ритме: шумели улицы, шумели дети, происходили встречи и разговоры. Он мог улыбаться, кивать, делать свою работу - но между ним и всей этой жизнью лежала невидимая, но абсолютно непроницаемая стена. Стеклянный колпак его маленького мира.
Внутри этого колпака царила оглушительная тишина. Все звуки доносились приглушенно, будто из-под толстой воды. Краски мира померкли, выцвели, потеряли свою бывшую насыщенность. Он мог смотреть на самое яркое солнце и видеть его как блеклый желтый круг на сероватом небе. Еда потеряла вкус, стала безвкусной, и противной, музыка - мелодию, раньше так нравившуюся журналисту, а смех - заразительность, кторая поднимала всех разом. Он наблюдал за жизнью, как за черно-белым кино, зная, что где-то, кажется, есть цветная версия, но не имея к ней доступа.
Вся его внутренняя энергия, вся страсть, нежность, восхищение и отчаяние, не находя выхода наружу, к адресату, к такому дорогому ему человеку, замыкались на нем самом. Они создавали колоссальное давление на все тело, сжимавшее его изнутри, заставляющее хвататься за грудь, пытаясь вдохнуть. Иногда ему казалось, что он вот-вот взорвется от этого напряжения, что тихий щелчок в ушах - это и есть предвестник такого долгожданного покоя. Но взрыва не происходило. Просто вакуум становился еще плотнее, еще безвоздушнее, еще тяжелее.
Он был полон до краев любовью, которая никогда не будет проявлена. Она бушевала в нем, как снег в буран, но снаружи все казалось абсолютно спокойным и неподвижным. Он носил в себе целую вселенную - с галактиками восторга и черными дырами тоски, но никто не мог увидеть ее сияния. Эта вселенная была его личной, одинокой тюрьмой, где он был и узником, и тюремщиком, насилуя самого себя каждый божий день.
И самое ужасное было в том, что он не мог выдохнуть это чувство, не мог им поделиться, не мог превратить его в поступки, слова, прикосновения. Оно оставалось вечным, никому не нужным сокровищем, которое медленно отравляло его своим ядовитым сиянием, заставляя дышать разреженным, безжизненным воздухом вечного «что могло бы быть». Что было бы, если бы он признался? Что было бы..?
Неизвестно. И, кажется, известным не будет. Никогда.
Эта мысль впивается в сознание тонкой холодной иглой.Не драма, не трагедия, а просто приговор, вынесенный без суда. Факт. Точка - долгая жизнь после нее. И это— самый тяжелый камень на дне души. Потому что нет вины, нет злого умысла, нет даже события. Есть лишь молчание, которое становится единственным и окончательным ответом.
