Моя тень

Сев на холодную лавочку, Лилит позволила взгляду раствориться в мерцании звезд. Мысль о Коле промелькнула, как случайный шум — почему мне должно быть интересно? — и тут же испарилась в безвоздушном пространстве ее разума. Она не успела даже должным образом отмахнуться от нее, как чьи-то ладони грубо прижались к ее глазницам, перекрывая обзор. — Что за детский сад, — произнесла она ровным, безразличным тоном, словно констатируя погоду. Она встала, и руки упали. Перед ней стоял Клаус. Его лицо было искажено не просто гневом, а той первобытной яростью, что копилась в нем веками. — Что тебе надо? — спросила Лилит, ее голос был холоднее ночного воздуха. Клаус шагнул так близко, что его дыхание, пахшее старым вином и яростью, обожгло ее кожу. —Лилит, почему ты стала такой? И почему ты крутишься с моим младшим братом? ОТВЕТЬ МНЕ! — его рык заставил содрогнуться листву на ближайших деревьях. Лилит смотрела на него с тем же спокойным, пустым выражением. —Я никому ничего не должна. Иди своей дорогой. Ее взгляд встретился с его. Его глаза пылали, вены на лбу пульсировали. В них была буря, ураган чувств — подозрение, боль, предательство. — Лилит, почему ты предала нас? ОТВЕТЬ! — он впился пальцами в ее щеки, сжимая так, что кости могли бы хрустнуть, будь она смертной. Его прикосновение было грубым, полным неподдельной агрессии. — Я не предавала, — ее голос не дрогнул. Она даже не попыталась вырваться. Она просто терпела его хватку, как терпела когда-то уколы и скальпель Айзека. Это спокойствие, эта ледяная невозмутимость, казалось, взорвала его изнутри. —ТЫ ВРЁШЬ МНЕ! В следующее мгновение мир смешался в вихре скорости. Он не просто схватил ее — он впился ей в руку, словно клещами, и рванул с такой силой, что ее тело оторвалось от земли. Они переместились вглубь леса, в кромешную тьму, где единственным светом были его горящие глаза. Он швырнул ее о ствол старого дуба. Удар отозвался глухим эхом по лесу. Щепки впились ей в спину. — ГОВОРИ! — он был над ней, его тень поглощала ее. — Кто тебя подослал? Майкл? Что он тебе пообещал? Лилит медленно поднялась, отряхивая кору с платья. Ее движения были плавными, лишенными паники. —Никто не подсылал. Майкл взял меня силой. А вы... — она посмотрела прямо на него, — ...вы просто не пришли. Его рука молнией впилась ей в горло и пригвоздила к дереву. Она не задохнулась, но давление было таковым, что даже вампирское тело могло не выдержать. — ВРЕШЬ! — его лицо было в сантиметрах от ее, слюна брызгала с его губ. — Мы нашли одного из его людей! Он сказал, что все рассказала девушка с изумрудными глазами! Только ты! — И ты поверил словам пленного? — ее голос был лишь чуть более сдавленным. В ее глазах не было страха. Не было ничего. — Как удобно. Нашел козла отпущения, на которого можно свалить собственную неудачу. Ты, тысячелетний гибрид, позволил старому врагу переиграть себя, и теперь ищешь, на ком сорвать злость. Предсказуемо. Он издал звук, похожий на рык раненого зверя, и его свободная рука со всей силы врезала ей в лицо. Ее голова отлетела, ударившись о дерево. По ее губе потекла кровь. Она медленно провела языком по разбитой губе, слизывая собственную кровь. — Больно? — прошипел он. — Это просто физический сигнал, — ответила она, все так же глядя на него пустыми глазами. — Как укол булавкой. Ничего более. Ее полное, абсолютное безразличие, казалось, сводило его с ума больше, чем любое сопротивление. Он мог бы разорвать ее на части, и она, вероятно, наблюдала бы за этим с тем же клиническим интересом. Он отступил на шаг, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на нее, на эту женщину, которую когда-то любил, а теперь видел перед собой лишь бесчувственную оболочку. — Кто бы ты ни была сейчас... — его голос был хриплым, — ...я заставлю тебя почувствовать. Заставлю вспомнить. И тогда ты заговоришь. — Попробуй, — просто сказала Лилит, выпрямляясь. Капля крови скатилась с ее подбородка и упала на мох. — Но ты лишь потратишь время. Ты не можешь заставить чувствовать того, у кого нет ничего внутри. Ты бьешь по пустоте, Клаус. И пустота не отвечает. Клаус стоял, тяжело дыша, его кулаки все еще были сжаты. Ярость бушевала в нем, но он видел — видел эту непробиваемую стену в ее глазах. Он мог бить ее, рвать на части, но это не принесло бы ему ничего, кроме молчаливого, пустого взгляда. — Я могу внушить тебе, — его голос прозвучал тихо, но с леденящей душу уверенностью. — Приказать. Заставить твой разум щелкнуть этим проклятым переключателем. И тогда... тогда ты все почувствуешь. И боль, и страх, и вину. И тогда ты заговоришь. Он не стал ждать ответа. Он просто развернулся и исчез в темноте леса, оставив ее одну с разбитой губой и его угрозой, повисшей в ночном воздухе. Лилит осталась стоять у дуба. Она вытерла кровь с подбородка тыльной стороной ладони. Его слова не вызвали в ней ни паники, ни гнева. Внушение. Это была просто еще одна потенциальная угроза, один из факторов в уравнении ее существования. Она анализировала его, как компьютер анализирует новый вирус. Но затем, глубоко, на самом дне той бездны, что была ее сущностью, что-то шевельнулось. Не эмоция. Еще нет. Слишком призрачное, чтобы быть ею. Скорее... сбой. Кратковременный перекос в ее идеальной, холодной системе. Страх. Не страх боли — с болью она давно заключила перемирие. Не страх смерти — она была почти недостижима. Это был страх... потери контроля. Ее пустота, ее небытие — это был ее последний бастион, ее единственное и окончательное убежище. Это был сознательный, выстраданный выбор. Идеальное оружие. Идеальная защита. А он говорил о том, чтобы силой, извне, против ее воли, сломать эти стены. Затопить ее внутреннюю крепость тем адом, который она сама когда-то в себе похоронила. Она представила это на секунду — не чувства, а сам процесс. Насильственное вторжение в ее разум. Потерю суверенитета над собственной пустотой. И в этот миг, короткий, как вспышка, ее идеальное равновесие дрогнуло. Не чувство, а его тень. Его возможность. Она медленно провела рукой по коре дерева. Древесина была шершавой, реальной. Ее разум, обычно ясный и безэмоциональный, на мгновение сфокусировался на этой текстуре с нехарактерной интенсивностью, будто ища точку опоры. Он ушел. Но его угроза осталась. И впервые за долгие-долгие годы в безупречной тишине Лилит Сальваторе зазвучала едва слышная трещина. Не чувство, но его призрак. И этого уже было достаточно, чтобы ледяная уверенность в своей неуязвимости дала первый, почти неощутимый сбой. Лилит вернулась в школу. Грохочущая музыка и крики из спортзала теперь казались не раздражающим шумом, а скорее белым фоном, приглушающим навязчивую тишину, оставшуюся после слов Клауса. Она прошла по пустынному коридору, ее шаги отдавались эхом по кафельному полу. Именно там, у шкафчиков, она столкнулась с Бонни Беннетт. В отличие от Елены с ее вечным сочувствием или Кэролайн с ее навязчивым оптимизмом, Бонни просто смотрела на нее — внимательно, изучающе, без осуждения, но и без притворной теплоты. В ее глазах читалась тихая сила и понимание вещей, недоступных обычным людям. — Привет, — сказала Бонни. Ее голос был спокоен. Лилит остановилась. Она не испытывала желания заводить беседу, но и не стала уходить. Бонни была... интересной. Она была ведьмой. Носительницей силы, отличной от вампирской, но столь же древней и безжалостной. — Привет, — ответила Лилит, ее голос был ровным, как всегда. — Я слышала, ты... вернулась, — продолжила Бонни, выбирая слова. Она не сказала «вернулась домой». Это было бы ложью, и они обе это знали. — Я существую здесь в данный момент, — уточнила Лилит. — Это не то же самое. Бонни кивнула, как будто ожидала такого ответа. Она облокотилась на шкафчики. —Со Стефаном и Деймоном... сложно, да? — Они пытаются навязать мне нарратив, в котором я не участвую, — сказала Лилит. Она смотрела на Бонни, оценивая ее. — Они видят сестру, которую нужно спасти. Они не видят то, что есть на самом деле. — А что есть на самом деле? — спросила Бонни прямо. В ее тоне не было вызова, только искреннее любопытство. Лилит на мгновение задумалась. Обычно она не утруждала себя объяснениями. Но Бонни... она была другой. Она стояла на грани миров, как и Лилит, хоть и по-своему. — Пустота, — ответила Лилит просто. — Завершенная. Самодостаточная. Они пытаются залить ее своими чувствами — виной, надеждой, жалостью. Это все равно что пытаться наполнить черную дыру светом. Свет исчезает. Ничего не меняется. — А Клаус? — спросила Бонни, и ее взгляд стал еще более проницательным. — Он тоже пытается... наполнить? Лилит почувствовала — нет, не почувствовала, а отметила — легкий, почти неосязаемый импульс в основании своего позвоночника при упоминании его имени. Отголосок угрозы. Потеря контроля. — Клаус... применяет другой подход, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Он хочет не наполнить, а взломать. Сломать стены и выпустить то, что находится внутри. — А что внутри? — прошептала Бонни. — Ад, — без обиняков ответила Лилит. — Семьдесят лет методичного, научного ада. И я похоронила его за этими стенами. Это был... разумный поступок. Они стояли в тишине, нарушаемой лишь приглушенными ударами басов из спортзала. — Я не могу представить, через что ты прошла, — наконец сказала Бонни. Ее голос был тихим, но твердым. — И я не буду говорить, что понимаю. Но я знаю кое-что о силе. О той, что живет в нас, и о той, что пытается нас сломать. И иногда... стены, которые мы строим, чтобы защититься, начинают становиться нашей тюрьмой. Лилит внимательно посмотрела на нее. —Ты предлагаешь мне добровольно снести их? — Я предлагаю тебе подумать, кто на самом деле держит ключ, — ответила Бонни. — Если ты контролируешь свою пустоту, то это сила. Но если ты просто ее пленник... тогда, возможно, Клаус прав в одном — ты не свободна. Это была новая перспектива. Лилит всегда считала свою бесчувственность актом силы, окончательным освобождением. Мысль о том, что это могло быть другой формой рабства, никогда не приходила ей в голову. Она была пустотой, но была ли она хозяином этой пустоты? — Они боятся тебя, — продолжила Бонни. — Все они. Стефан, Деймон, Клаус. Они боятся того, что ты представляешь. Потому что ты — живое доказательство того, что можно пережить все и не сломаться, а... измениться. Стать чем-то, чего они не понимают. А люди всегда боятся того, чего не понимают. — А ты? — спросила Лилит. — Ты боишься? Бонни слабо улыбнулась. Это была невеселая, усталая улыбка. —Я вижу призраков каждый день. Говорю с духами. Ночует сила, которая может стереть этот город с лица земли. Ты, Лилит... ты просто еще одна форма правды. А правду не всегда нужно бояться. Иногда ее просто нужно принять. Она оттолкнулась от шкафчиков. —Если захочешь поговорить... о чем-то, что не имеет отношения к ним... ты знаешь, где меня найти. Бонни развернулась и ушла, оставив Лилит одну в коридоре. Слова ведьмы висели в воздухе, тяжелые и неудобные. Пленник своей пустоты. Ключ. Лилит повернулась и посмотрела на свое отражение в стекле противопожарного щита. Бледное лицо, пустые глаза, разбитая губа. Образ идеального, непробиваемого безразличия. Но впервые за семьдесят лет она задалась вопросом — что, если эта броня — не щит, а самая изощренная клетка из всех возможных? И что, если страх, который она почувствовала, был не слабостью, а первым проблеском чего-то иного? Возможности, что ключ от этой клетки находится не в руках Клауса, а в ее собственных. И вопрос был не в том, сможет ли он заставить ее повернуть его, а в том, захочет ли она сделать это сама. Лилит вернулась в школу. Грохочущая музыка и крики из спортзала теперь казались не раздражающим шумом, а скорее белым фоном, приглушающим навязчивую тишину, оставшуюся после слов Клауса. Она прошла по пустынному коридору, ее шаги отдавались эхом по кафельному полу. Именно там, у шкафчиков, она столкнулась с Бонни Беннетт. В отличие от Елены с ее вечным сочувствием или Кэролайн с ее навязчивым оптимизмом, Бонни просто смотрела на нее — внимательно, изучающе, без осуждения, но и без притворной теплоты. В ее глазах читалась тихая сила и понимание вещей, недоступных обычным людям. — Привет, — сказала Бонни. Ее голос был спокоен. Лилит остановилась. Она не испытывала желания заводить беседу, но и не стала уходить. Бонни была... интересной. Она была ведьмой. Носительницей силы, отличной от вампирской, но столь же древней и безжалостной. — Привет, — ответила Лилит, ее голос был ровным, как всегда. — Я слышала, ты... вернулась, — продолжила Бонни, выбирая слова. Она не сказала «вернулась домой». Это было бы ложью, и они обе это знали. — Я существую здесь в данный момент, — уточнила Лилит. — Это не то же самое. Бонни кивнула, как будто ожидала такого ответа. Она облокотилась на шкафчики. —Со Стефаном и Деймоном... сложно, да? — Они пытаются навязать мне нарратив, в котором я не участвую, — сказала Лилит. Она смотрела на Бонни, оценивая ее. — Они видят сестру, которую нужно спасти. Они не видят то, что есть на самом деле. — А что есть на самом деле? — спросила Бонни прямо. В ее тоне не было вызова, только искреннее любопытство. Лилит на мгновение задумалась. Обычно она не утруждала себя объяснениями. Но Бонни... она была другой. Она стояла на грани миров, как и Лилит, хоть и по-своему. — Пустота, — ответила Лилит просто. — Завершенная. Самодостаточная. Они пытаются залить ее своими чувствами — виной, надеждой, жалостью. Это все равно что пытаться наполнить черную дыру светом. Свет исчезает. Ничего не меняется. — А Клаус? — спросила Бонни, и ее взгляд стал еще более проницательным. — Он тоже пытается... наполнить? Лилит почувствовала — нет, не почувствовала, а отметила — легкий, почти неосязаемый импульс в основании своего позвоночника при упоминании его имени. Отголосок угрозы. Потеря контроля. — Клаус... применяет другой подход, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Он хочет не наполнить, а взломать. Сломать стены и выпустить то, что находится внутри. — А что внутри? — прошептала Бонни. — Ад, — без обиняков ответила Лилит. — Семьдесят лет методичного, научного ада. И я похоронила его за этими стенами. Это был... разумный поступок. Они стояли в тишине, нарушаемой лишь приглушенными ударами басов из спортзала. — Я не могу представить, через что ты прошла, — наконец сказала Бонни. Ее голос был тихим, но твердым. — И я не буду говорить, что понимаю. Но я знаю кое-что о силе. О той, что живет в нас, и о той, что пытается нас сломать. И иногда... стены, которые мы строим, чтобы защититься, начинают становиться нашей тюрьмой. Лилит внимательно посмотрела на нее. —Ты предлагаешь мне добровольно снести их? — Я предлагаю тебе подумать, кто на самом деле держит ключ, — ответила Бонни. — Если ты контролируешь свою пустоту, то это сила. Но если ты просто ее пленник... тогда, возможно, Клаус прав в одном — ты не свободна. Это была новая перспектива. Лилит всегда считала свою бесчувственность актом силы, окончательным освобождением. Мысль о том, что это могло быть другой формой рабства, никогда не приходила ей в голову. Она была пустотой, но была ли она хозяином этой пустоты? — Они боятся тебя, — продолжила Бонни. — Все они. Стефан, Деймон, Клаус. Они боятся того, что ты представляешь. Потому что ты — живое доказательство того, что можно пережить все и не сломаться, а... измениться. Стать чем-то, чего они не понимают. А люди всегда боятся того, чего не понимают. — А ты? — спросила Лилит. — Ты боишься? Бонни слабо улыбнулась. Это была невеселая, усталая улыбка. —Я вижу призраков каждый день. Говорю с духами. Ночует сила, которая может стереть этот город с лица земли. Ты, Лилит... ты просто еще одна форма правды. А правду не всегда нужно бояться. Иногда ее просто нужно принять. Она оттолкнулась от шкафчиков. —Если захочешь поговорить... о чем-то, что не имеет отношения к ним... ты знаешь, где меня найти. Бонни развернулась и ушла, оставив Лилит одну в коридоре. Слова ведьмы висели в воздухе, тяжелые и неудобные. Пленник своей пустоты. Ключ. Лилит повернулась и посмотрела на свое отражение в стекле противопожарного щита. Бледное лицо, пустые глаза, разбитая губа. Образ идеального, непробиваемого безразличия. Но впервые за семьдесят лет она задалась вопросом — что, если эта броня — не щит, а самая изощренная клетка из всех возможных? И что, если страх, который она почувствовала, был не слабостью, а первым проблеском чего-то иного? Возможности, что ключ от этой клетки находится не в руках Клауса, а в ее собственных. И вопрос был не в том, сможет ли он заставить ее повернуть его, а в том, захочет ли она сделать это сама. После разговора с Бонни Лилит вернулась в свой номер. Слова ведьмы — «пленник своей пустоты» — висели в воздухе, словно назойливый комар, которого нельзя было прихлопнуть. Она легла на кровать, уставившись в потолок, пытаясь разобраться в этом новом, раздражающем ощущении — не чувстве, а сбое в ее безупречной системе. В какой-то момент, сама того не заметив, она уснула. Сон был странным. Не кошмаром, а скорее... перезагрузкой. Ее разум, лишенный эмоций, просто перебирал файлы, как дефрагментированный жесткий диск. Проснувшись, она пошла в школу. История. Привычная рутина. Войдя в класс, она увидела троицу — Бонни, Елену и Кэролайн. Ее взгляд на мгновение задержался на Бонни. Источник «гипотезы». Лилит кивнула именно ей, коротко и без улыбки: —Бонни. Елена и Кэролайн замерли с открытыми ртами, будто увидели призрака, вежливо поприветствовавшего их за чаем. Лилит прошла мимо и села за свою парту. Потом вошел Стефан. Он бросил на нее быстрый взгляд — в его глазах была каша из вины, надежды и какой-то новой, усталой решимости. К ее удивлению (чисто интеллектуальному), он не полез к ней с разговорами. Не пытался «спасти». Просто сел спереди и не оборачивался. Странно. Новые данные для анализа. Уроки прошли своим чередом. Учитель говорил о войнах, которые Лилит помнила куда лучше него — она видела некоторые из них. Но это были просто факты. Пыль истории. После уроков ее потянуло в «Мистик Гриль». Не из желания выпить, а скорее как бабочку тянет на свет — не понимая зачем, но повинуясь инстинкту. Она заняла свой привычный столик в углу, подальше от всех. —Виски, — сказала она официантке, даже не уточняя сорт. Какая разница? Напиток принесли. Она поднесла бокал к губам, чувствуя лишь холод стекла. И в этот момент дверь распахнулась, впуская порыв шумного, хаотичной энергии. — Ну, надо же, какие люди в гриле без вина! — раздался знакомый насмешливый голос. Кол Майклсон подошел к ее столику, ухмыляясь во весь рот. На нем была черная футболка с черепом и джинсы, и он выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала для непослушных ангелов. — Место свободно? — не дожидаясь ответа, он устроился напротив, отодвинув стул с таким грохотом, что несколько посетителей вздрогнули. Лилит медленно опустила бокал. —Ты уже сел. — Точно, — его ухмылка стала шире. — Так куда эффективнее. Итак, что мы пьем и от чего бежим? Или, в твоем случае, просто сидишь и смотришь в стену с видом философа на пенсии? — Я пью виски. И не бегу. — Скучно, — он покачал головой, поймав взгляд официантки. — Девочка, мне то же, что и моей угрюмой спутнице, и не экономьте. Она сегодня явно нуждается в порции чего-то крепкого. Или двух. — Он облокотился на стол, его глаза сверкали азартом. — Итак, рассказывай. Что случилось? Уроки истории оказались слишком напряженными? Учитель заставил вспомнить, в каком году Колумб открыл Америку? Шокирующе, я знаю. Он болтал, и его слова были как град гороха по металлическому щиту. Они не проникали внутрь, но создавали фон, отвлекающий от внутренней тишины. — Я не нуждаюсь в развлечениях, Кол. — Все нуждаются в развлечениях, принцесса. Даже ледяные королевы. Особенно ледяные королевы. Скука — это предвестник разложения. А ты слишком прекрасна, чтобы разлагаться. — Он поймал ее взгляд и подмигнул. — Так что давай, выкладывай. Что гложет ту самую часть тебя, что теоретически могла бы что-то чувствовать? В его тоне не было ни капли настоящего сочувствия. Было любопытство. Как у кошки, которая увидела новую игрушку и пытается понять, как ее сломать. Официантка принесла ему виски. Он взял бокал, чокнулся с ее нетронутым стаканом. —За хаос. Единственную константу в этой скучной вселенной. Лилит смотрела на него. На его бесшабашную ухмылку, на жизнь, которая билась в нем, как электрический ток. Он был полной ее противоположностью. И в этом был свой, странный диссонанс. Он существовал так ярко, так шумно, что его присутствие делало ее тишину еще более оглушительной. — Я думаю, — начала она медленно, подбирая слова, — что быть «пленником пустоты» — это оксюморон. Пустота не может быть тюрьмой. Это отсутствие всего, включая стены. Кол замер с бокалом на полпути ко рту. Его брови поползли вверх. —Вау. Это было... глубокомысленно и депрессивно даже для тебя. Кто надоумил? Не говори — мой занудный братец. — Бонни. — Ведьмочка? — он свистнул. — Ну, конечно. Только они могут выдавать такие пафосные фразы. Слушай, не ведись на это. Пустота — это не тюрьма. Это чистый лист. И на нем можно нарисовать что угодно. Например, адски веселый вечер с твоим покорным слугой. Он снова ухмыльнулся, но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то серьезное. —Или, если уж на то пошло, можно просто выпить, забыть все эти глупости и посмотреть, что из этого выйдет. Мой любимый план. Лилит смотрела на него. На его предложение «нарисовать что угодно». Оно было абсурдным. Иррациональным. Но в нем не было лжи. Не было попыток ее изменить или «спасти». Он принимал ее пустоту как данность и предлагал просто... повеселиться с ней. И в этот момент это казалось менее сложным, чем попытка разобраться в себе. Менее опасным, чем возвращение в прошлое. И уж точно менее скучным, чем сидеть в баре в одиночестве. Она медленно подняла свой бокал. —«Что из этого выйдет» — это не план, а отсутствие такового. — Именно! — он сиял. — В этом-то и вся прелесть! Она сделала глоток. Виски обожгло горло. И на этот раз, сквозь привычное отсутствие ощущений, она почувствовала... что-то. Не эмоцию. Скорее, легкий сдвиг. Как если бы огромный, заржавевший механизм внутри нее с трудом, со скрипом, сдвинулся на миллиметр. Возможно, Бонни и была права. Но пока она разбиралась с этим, вечер с Колом казался неплохой альтернативой созерцанию стен своей внутренней тюрьмы. Пусть и иллюзорной. Кол не стал ждать, пока она передумает. Уловив малейшее колебание в ее молчании, он схватил ее за руку и потащил прочь из бара, бросив на стол пачку купюр. — Поехали, принцесса! Сидеть тут — преступление против самой ночи! Он не повел ее в какой-то определенный бар или клуб. Его идея «развлечений» была хаотичной и спонтанной, как ураган. Они оказались на пустынной смотровой площадке, откуда открывался вид на огни города. Кол вытащил из бардачка своей машины бутылку дорогого виски, и они пили прямо из горлышка, передавая ее друг другу. Лилит чувствовала жгучую жидкость, но не опьянение. Она наблюдала, как он рассказывает какую-то невероятную историю о своем побеге из плена в XVIII веке, жестикулируя и смеясь. Его смех был громким, заразительным, но для нее он оставался просто звуком. — Слишком тихо, — заявил он вдруг, выхватывая у нее бутылку. — Слишком много думаешь. Тебе нужно отвлечься. По-настоящему. Именно тогда он повел ее на охоту. Они выследили парочку, уединившуюся в машине на парковке у обрыва. Кол действовал с театральной жестокостью, превращая убийство в мрачный спектакль. Он отпускал саркастичные реплики, заставлял жертв молить о пощаде, а потом с наслаждением погружался в их страх. Лилит участвовала механически. Теплая кровь на ее губах была просто жидкостью. Крики — шумом. Но она наблюдала за Колом. За тем, как он получал от этого неподдельное, дикое удовольствие. В его хаосе была какая-то пугающая искренность. Потом они мчались по ночному шоссе с безумной скоростью, и он орал что-то под грохочущую музыку, а ветер рвал на ней волосы. Он куда-то завез ее на склад, где они устроили погром, круша все подряд просто так, ради звука бьющегося стекла и чувства сиюминутного разрушения. И все это время он не умолкал. —Ну что, принцесса? Чувствуешь, как оживаешь? — кричал он, разбивая очередную коробку. —Смотри, какая луна! Прямо как в тех дурацких романтических фильмах, которые ты наверняка ненавидишь! —Держись крепче, королева льда, сейчас будет вираж! И это слово — «принцесса» — слетало с его губ снова и снова. Сначала это было просто насмешкой, прозвищем. Но потом, после третьей жертвы, после пятого безумного виража, после того как он, смеясь, вытер каплю крови с ее щеки, его тон начал меняться. В нем появились нотки... странной нежности. Ирония никуда не делась, но к ней добавилось что-то еще. — Ну что, моя принцесса тьмы, — говорил он, уже не крича, а почти шепча, пока они шли по темной аллее, залитой лунным светом. — Понравилось представление? И в этот раз, когда он назвал ее так, случилось нечто. Не чувство. Слишком громкое слово. Скорее, едва уловимое колебание. Легкая рябь на идеально гладкой поверхности озера ее небытия. Она посмотрела на него. На его взлохмаченные ветром волосы, на сияющие азартом глаза, на ухмылку, в которой читалось не только безумие, но и какая-то одинокая, своевольная красота. Он был разрушителем, хаосом в человеческом обличье. Но он был ее хаосом. В эту ночь. В этот момент. И это осознание — что в этом безумном, кровавом мире есть кто-то, кто не пытается ее изменить, не боится ее, а наоборот, находит в ее пустоте какую-то извращенную гармонию со своим собственным безумием — вызвало что-то новое. Не любовь. Не страсть. Нечто более призрачное и хрупкое. Что-то похожее на... привязанность. Одинокая, холодная капля чего-то теплого упала в бездонный колодец ее души. И даже не успев коснуться дна, она исчезла, поглощенная вечной мерзлотой. Но сам факт ее падения был зафиксирован. Отмечен. — Кол, — произнесла она, и ее голос прозвучал чуть тише, чуть менее монотонно, чем обычно. Он обернулся, все еще ухмыляясь. —Что, принцесса? Готова к следующему акту? Она посмотрела на него, и в ее пустых глазах, возможно, мелькнула тень чего-то, что можно было принять ответ — хорошо давай Они продолжили свой путь, оставляя за собой следы хаоса. Но теперь Лилит наблюдала не только за внешним миром, но и за Колом. Она заметила, как его ухмылка иногда становилась натянутой, как взгляд на секунду терял фокус, устремляясь куда-то вдаль. Он пару раз отходил «позвонить», и его голос за стеной звучал резко и сердито, а не с его обычной бесшабашностью. — Что случилось? — спросила она наконец, когда он вернулся после очередного такого звонка, с лицом, омраченным редкой для него хмурой серьезностью. Кол тяжело вздохнул, проводя рукой по волосам. —Семейные дрязги. Мой дорогой братец Стефан вознамерился вернуть своей Елене человечность. Благородно, не правда ли? — его голос был полон яда. — Но для этого им нужно лекарство. А за этим лекарством стоит тень пострашнее любого из нас. Он посмотрел на нее, и в его глазах читалось неподдельное предостережение. —Сайлас. Самый первый вампир. И он... не должен просыпаться. Чтобы они не докопались до истины и не совершили глупость, мне, возможно, придется убить Джереми. Он — ключ. В этот момент, когда он делился с ней этой мрачной тайной, смотря ей прямо в глаза, случилось нечто. Краткий, ослепительный проблеск. Что-то теплое и резкое, как укол иглы. Симпатия. Необъяснимая, иррациональная симпатия к этому хаотичному, жестокому существу, которое вдруг показалось ей уязвимым под маской вседозволенности. Он доверял ей. И в этой доле секунды ее ледяная крепость дрогнула. Но это длилось лишь мгновение. Меньше, чем вздох. Прежде чем это чувство успело оформиться, понять себя, ее разум, отточенный как бритва, безжалостно отсек его. Слабость. Уязвимость. Ошибка. Эмоция испарилась, не оставив и следа, как капля воды на раскаленной сковороде. На ее лице вновь не было ничего, кроме бесстрастной маски. Кол, возможно, уловил что-то в самом краешке ее взгляда, потому что его выражение на миг смягчилось. Он коснулся ее руки, его пальцы скользнули вверх, к ее плечу, а затем он потянулся к ее губам, как бы ища отвлечения. Но Лилит мягко, но твердо отвела его руку. — Мы договорились, — напомнила она ровным, безжизненным тоном, тем самым тоном, что похоронил ту самую краткую симпатию. — Это просто секс. Ничего более. В его глазах вспыхнула знакомая искра азарта, смешанная с вызовом и... легкой тенью разочарования? —Договорились? — он хрипло рассмеялся, и маска снова плотно легла на его лицо. — Кто же с тобой договаривается, принцесса? В следующее мгновение он резко рванул ее на себя. Раздался звук рвущейся ткани. Его ладони грубо сжали ее грудь. Она не сопротивлялась. Ее движения были выверенными. Она расстегнула его джинсы, затем толкнула его на землю, оказываясь сверху. — Принцесса, а ты любишь быть наверху, — выдохнул он. Она не ответила. Она просто начала двигаться. Ее тело работало. Из ее груди вырывались стоны — чистый физиологический рефлекс. Кол перевернул ее, его движения стали резкими, требовательными. Он смотрел ей в глаза, ища что-то, но находил лишь лед. Когда все закончилось, они лежали молча. Лилит чувствовала лишь физическое истощение и пустоту, еще более глубокую, чем обычно. Та самая, промелькнувшая симпатия, оставила после себя не тепло, а странную, холодную опустошенность, будто она что-то безвозвратно утратила, даже не успев этим обладать. На рассвете Кол проснулся. Он потянулся, и его ухмылка вернулась. Лилит, уже одетая, посмотрела на него. —Пойдем ко мне, — предложила она. Не как приглашение, а как констатацию факта. Ей нужно было место, где можно было остаться наедине со своей пустотой. Кол поднял бровь. —О? У королевы льда появилось желание к домашнему уюту? — В моем номере есть душ, — парировала она. — И нет твоих братьев. Он рассмеялся и встал, протягивая руку. —Ну что ж, принцесса, когда ты так настаиваешь... И они пошли. Но теперь между ними висела незримая стена. Не та, что была раньше — стена ее бесчувственности. А новая, тонкая и прочная, возведенная ею самой в тот миг, когда она позволила чему-то, похожему на чувство, родиться и тут же убила его. Они вошли в номер. Кол, привыкший к роскоши особняков Майклсонов, с нескрываемым презрением осмотрел стандартные отельные стены, минималистичную мебель и идеальный, безличный порядок. — Ну, — протянул он, бросая ключи на стол, — тут, конечно, нету моих братьев. Одно радует. Место, прямо скажем, душевное, как операционная. Мне кажется, я тут останусь. Лилит, снимая куртку, остановилась и медленно повернулась к нему. Ее лицо было бесстрастным. — Сними себе другой номер, — сказала она ровно. Это был не просьба, а констатация логичного решения. Ее пространство было ее крепостью, местом, где царил предсказуемый, контролируемый хаос ее мыслей. Он был воплощением непредсказуемости. Кол ухмыльнулся, подойдя к ней вплотную. Он провел пальцем по ее оголенному плечу, следя за ее реакцией, которой, как он и ожидал, не последовало. — О, нет, принцесса, — прошептал он, его голос стал низким и игривым. — Мне нравится жить с тобой. Ты как... мой личный ледяной сад. Тихий, холодный и невероятно красивый в своем безразличии. К тому же, — он обвел взглядом комнату, — кто еще будет следить, чтобы ты не забыла, что такое веселье? Представляю, как ты тут сидишь вечерами и медитируешь на пылинки в луче света. Ужасная картина. Лилит наблюдала за ним. Его настойчивость была иррациональной. Он, существо, ценящее свободу и пространство, добровольно желал заключить себя в эти четыре стены с ней, с живым воплощением тишины. — Ты будешь мешать, — констатировала она. — Я буду развлекать, — парировал он. — Это совсем другое. Представь: ты просыпаешься, а я уже тут, с бутылкой виски и дурацкой идеей. Гораздо лучше, чем просыпаться в одиночестве и снова думать о том, как ты «пленник своей пустоты». Он произнес это с такой насмешливой интонацией, что Лилит впервые почувствовала нечто, отдаленно напоминающее раздражение. Не эмоцию, а скорее сбой в обработке информации, как если бы в безупречный код вкралась ошибка. — Это мое пространство, — повторила она, но в ее голосе не было прежней абсолютной уверенности. — И я его украшу, — заявил Кол, сбрасывая с себя куртку и бросая ее на стул, тем самым немедленно нарушая стерильный порядок. — Моим присутствием. Моими вещами. Моим хаосом. Считай это... экспериментом. Что случится, если внести самую грязную и непредсказуемую переменную? Он повалился на ее кровать, закинув руки за голову, и посмотрел на нее с вызовом. —Так что, принцесса, прогонишь меня? Силой? — Он подмигнул. — Боюсь, это будет самое веселое, что случалось в этой комнате с момента постройки отеля. Лилит смотрела на него, на то, как он бесцеремонно занял ее пространство, ее кровать. Он был как вирус, против которого у нее не было антител. И, как ни парадоксально, именно это отсутствие защиты заставило ее отступить. Борьба с ним потребовала бы энергии, эмоций, вовлеченности — всего того, чего у нее не было или что она отвергала. Она молча развернулась и пошла в ванную, чтобы принять душ. Это было капитуляцией. Молчаливым признанием, что его присутствие, каким бы раздражающим оно ни было, стало новой, неоспоримой реальностью в ее существовании. Ее крепость была взята без единого выстрела. Про потому, что захватчик пришел не с осадными орудиями, а с бутылкой виски и наглой ухмылкой. Шум воды из ванной комнаты был единственным звуком, нарушавшим тишину номера. Когда Лилит вышла, закутанная в белоснежный полотенцечный халат, с влажными темными волосами, Кол сидел на подоконнике, глядя на ночной город. Он обернулся, и его взгляд был непривычно серьезным, без и тени привычной ухмылки. — Пойдешь со мной убить Джереми Гилберта, — сказал он. Это не был вопрос. Это было заявление, почти приглашение на темное дело. Лилит остановилась, вытирая волосы. Капля воды скатилась по ее щеке, как слеза, которую она не могла пролить. Она посмотрела на него, анализируя его позу, тон голоса, отсутствие шуток. Он был абсолютно серьезен. В ее разуме мгновенно взвесились все «за» и «против». За:Джереми был слабым звеном. Его смерть могла предотвратить пробуждение Сайласа — существа, чья угроза была абстрактной, но, судя по реакции Кола, реальной. Это был логичный, превентивный шаг. Кол был сильным союзником, и отказ мог ослабить их... партнерство. Против:Убийство Джереми вызовет хаос. Стефан, Деймон, Елена, Бонни — все они будут разъярены. Это привлечет внимание. Это нарушит хрупкое, токсичное статус-кво, установившееся в городе. Но в ее холодном, безэмоциональном расчете чаша весов склонилась в сторону логики. Предотвращение большей угрозы перевешивало временные неудобства. — Хорошо, — ответила она просто, как если бы он предложил сходить в магазин. — Я согласна. Никаких вопросов «зачем?». Никаких колебаний из-за того, что она знала этого мальчика, видела страх в его глазах. Для Лилит Джереми Гилберт был не человеком, а переменной в уравнении. Переменной, которую теперь нужно было обнулить. На лице Кола на мгновение мелькнуло удивление, словно он ожидал хоть какого-то сопротивления, хоть тени сомнения. Но затем его обычная ухмылка медленно вернулась, на этот раз с примесью чего-то темного и благодарного. — Отлично, — прошептал он, подходя к ней. Он не стал обнимать ее или пытаться поцеловать. Вместо этого он поднял руку и медленно, почти с нежностью, стер с ее щеки ту самую каплю воды. — Тогда соберемся. Нашей ледяной принцессе предстоит запачкать руки. Они подошли к дому Гилбертов. Дверь была приоткрыта, словно их ждали. Внутри, в освещенном проеме, стояли Елена и Джереми. Лилит мгновенно оценила обстановку. Слишком тихо. Слишком просто. — Это ловушка, — произнесла она ровным тоном, но Кол уже переступал порог, ведомый своей яростью и уверенностью. Она осталась снаружи, в темноте, незваным гостем. Почти сразу из дома донесся грохот, звуки борьбы. Елена, конечно, не была соперником Колу, но там был Джереми. Охотник. Проблема. И тогда она увидела его. В руках Джереми блеснул бледный, отполированный до зеркального блеска шип. Ее вампирское зрение узнало его мгновенно — кол из белого дуба. Единственное, что могло навсегда убить Первородного. — КОЛ! — ее голос, обычно безжизненный, впервые за долгие годы сорвался на крик, резкий и пронзительный, разрезающий ночную тишину. — У НЕГО КОЛ ИЗ БЕЛОГО ДУБА! Она услышала, как внутри все стихло на секунду, а затем последовал новый взрыв ярости — теперь уже отчаянной. Потом — резкий, шипящий звук и сдавленный крик Кола. Вербена. Они облили его. — КОЛ! ВЫХОДИ! Я ПОМОГУ ТЕБЕ! Я НЕ МОГУ ВОЙТИ! МЕНЯ НЕ ПРИГЛАСИЛИ! — она взывала к нему, прижимаясь ладонями к холодному стеклу окна, пытаясь разглядеть что-то внутри. — ДАВАЙ ЛУЧШЕ СОЖЖЕМ ЭТОТ ДОМ! Но Кол не слушал. Его ослепляли ярость и боль. Она слышала, как внутри продолжается драка, удары, крики. И тогда она увидела это. Через окно, в мерцающем свете, она увидела, как Джереми, воспользовавшись моментом, с силой вонзил бледный шип в тело Кола. И мир остановился. Не для всех. Только для нее. Внезапно, без всякого предупреждения, в ее груди, в самой глубине той пустоты, что она считала своей крепостью, что-то разорвалось. Это не было воспоминанием. Не было образов Айзека. Это была боль. Настоящая, живая, огненная агония, которая не имела к ее телу никакого отношения. Она была острее вербены, жгучее раскаленного железа. Она сдавила ее горло, выжала из легких весь воздух. Она заставила ее беззвучно ахнуть, отшатнуться от окна и схватиться за грудь. Это была не ее боль. Это была его боль. Боль от потери. От предательства. От окончательности. Она почувствовала, как что-то уходит. Что-то, чего она даже не осознавала, что у нее есть. Хаотичная, шумная, невыносимая, но живая энергия, которая за несколько коротких дней успела стать частью ее ландшафта. Ее хаос. Ее единственный, извращенный якорь в этом мире. Она стояла, опершись о стену дома, не в силах пошевелиться, глотая ночной воздух, который вдруг стал густым, как смола. Внутри нее больше не было пустоты. Ее заполнила до краев одна-единственная, всепоглощающая реальность. Боль. Она потеряла его. Человека,который... который... Она не знала, кто он был для нее. Но он был. А теперь его не было. И впервые за семьдесят лет по ее лицу, по безупречно холодной коже, медленно и неумолимо, потекли настоящие, горячие, соленые слезы. Они текли сами по себе, без ее разрешения, смывая пыль ночи и последние остатки ее ледяного спокойствия. Пустота была мертва. Ее убил кол из белого дуба, воткнутый в сердце хаоса по имени Кол Майклсон. А то, что осталось... то, что осталось, было просто раной. Живой, дышащей и невыносимой. Лилит стояла, прислонившись к холодной стене чужого дома, и вся ее вселенная сузилась до одной точки — до дикой, пульсирующей раны в груди, которая не была ее собственной, но при этом жгла так, будто в нее воткнули раскаленный докрасна прут. Она чувствовала, как где-то глубоко внутри, за толщей льда и стали, рвется наружу что-то чудовищное и давно похороненное. Человечность. Она чувствовала, как ее разум затягивает воронка горя, ярости и отчаяния. Это было похоже на то, как если бы плотину, державшую океан, внезапно пронзили трещины. Она слышала, как с грохотом рушатся ее внутренние опоры. Ей хотелось закричать, упасть на колени, позволить этой волне смыть себя. НЕТ. Инстинкт выживания, отточенный десятилетиями пыток, сработал быстрее мысли. Слабость — это смерть. Чувства — это уязвимость. Боль — это оружие, которое используют против тебя. Она с силой вдавила ногти в ладони, и острая, реальная боль от этого на мгновение перекрыла ту, другую, душевную. Она выпрямилась, сглатывая ком в горле, и заставила себя сделать вдох. Ледяной, ровный. В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояли Елена и Джереми. На ее лице были смешанные чувства — ужас, триумф и что-то, похожее на жалость. Джереми выглядел бледным, но решительным, в его руке все еще был зажат тот самый окровавленный кол. Лилит медленно отвела на них свой взгляд. Ее глаза, еще минуту назад полные непролитых слез, теперь снова были пустыми. Но это была другая пустота — не спокойная и бездонная, а напряженная, как струна, готовая лопнуть. Холодная ярость, похлеще той, что испытывал Клаус, застыла в них. — Ходите, — ее голос прозвучал тихо, но с такой металлической твердостью, что Елена невольно отступила на шаг. — Оглядывайтесь. Я убью вас. Она не стала кричать. Не стала угрожать. Она просто констатировала факт. Смертный приговор, вынесенный без единой эмоции на лице. Потом она развернулась и ушла в ночь, не оглядываясь, оставив их стоять в дверях с чувством леденящего душу предчувствия. У ЕЛЕНЫ. ДОМ САЛЬВАТОРЕ. — Мы убили Кола, — Елена выпалила, как только Деймон и Стефан вошли в гостиную. Она дрожала, обнимая себя за плечи. — Он пришел за Джереми... и у него был кол... Джереми... он... Деймон подошел к ней, его лицо стало мрачным. —Успокойся, дорогая. Говори медленнее. — Лилит была с ним, — продолжила Елена, глотая воздух. — Она осталась снаружи. Но когда... когда это случилось... я видела ее лицо. Она почувствовала боль. Настоящую боль. Я это видела! Стефан, до этого молча слушавший, резко поднял голову. В его глазах вспыхнула надежда, яркая и болезненная. —Ты уверена? — Абсолютно! Она кричала ему, чтобы он выходил. А потом... потом она просто стояла там. И смотрела. И по ее лицу текли слезы. — Елена посмотрела на братьев. — Ее человечность... она там. Она просто заперта. И теперь... теперь она хочет убить нас. Меня и Джереми. Она сказала это. Деймон тяжело вздохнул и прошелся по комнате. —Отлично. Значит, мы не просто убили одного психопата-Первородного. Мы разозлили его еще более психопатичную, бесчувственную подружку, у которой теперь появилась мотивация. Блестяще. — Но это же хорошо! — настаивал Стефан. — Если она может чувствовать боль, значит, она может чувствовать и все остальное! Мы можем до нее достучаться! Мы можем вернуть ее! — О да, — саркастически парировал Деймон. — Мы убьем ее бойфренда, а потом просто «достучимся» до нее. Потрясающий план, братец. Я уверен, она с радостью прибежит к нам в объятия для семейной групповой терапии. — Что же нам делать? — прошептала Елена, в голосе которой слышалась паника. — Что мы делаем всегда, — холодно сказал Деймон. — Готовимся к войне. Потому что ледяная королева только что оттаяла ровно настолько, чтобы захотеть нашей крови. И, должен сказать, я не уверен, что предпочел бы иметь дело с прежней, бесчувственной Лилит, или с той, что сейчас, которая мстит за того, кого, черт побери, она, похоже, любила. Стефан почти ворвался в дом Бонни, его лицо было искажено смесью отчаяния и одержимости. — Бонни, мне нужно заклинание. Срочно! — выпалил он, даже не поздоровавшись. Бонни, сидевшая за учебниками, с удивлением подняла на него взгляд. —Стефан? Что случилось? — Есть ли заклинание, которое... которое может показать воспоминания? Только хорошие. Только светлые. — Он подошел к ней ближе, его глаза горели. — Лилит... она почувствовала боль, когда умер Кол. Ее человечность там, просто заблокирована! Если мы покажем ей, какая она была... кто она была на самом деле... мы можем вернуть ее! Бонни смотрела на него с нарастающей тревогой. Она видела эту фанатичную искру в его глазах раньше — всегда, когда он был одержим «спасением» кого-то. —Стефан, то, что ты просишь... это очень инвазивная магия. Это прямое вторжение в разум. И я не уверена, что... — Пожалуйста, Бонни! — он умоляюще схватил ее за руку. — Это моя сестра. Я должен попытаться. Я не могу оставить ее в этом... в этом состоянии. Бонни вздохнула. Она понимала его боль. Но она также видела Лилит в школе. Видела ту пустоту, которая была не просто отсутствием чувств, а крепостью, выстроенной для выживания. — Такое заклинание есть, — медленно сказала она, выбрав слова. — Его использовали, чтобы вытащить людей из комы или тяжелой депрессии. Оно называется «Сердце памяти». Но, Стефан, оно опасно. Оно не просто показывает воспоминания. Оно заставляет заново пережить самые сильные положительные эмоции, связанные с ними. Для обычного человека это может быть шоком. Для кого-то в ее состоянии... это может сломать ее. Окончательно. — Или исцелить! — настаивал Стефан. — Это ее единственный шанс, Бонни! Ты же видела ее. Ты же говорила с ней. Разве ты не хочешь помочь ей? Бонни отвела взгляд. Да, она хотела помочь. Но не таким образом. Не насилием, даже магическим. —А ты подумал о том, что она, возможно, не захочет этого? Что ее нынешнее состояние — это ее выбор? Ее способ защиты? — Это не защита, это тюрьма! — голос Стефана дрогнул. — И я вытащу ее оттуда. С твоей помощью или без. В его тоне прозвучала та самая опасная, неуместная решимость, что когда-то заставила его обратить ее против ее воли. Бонни содрогнулась. — Хорошо, — тихо сказала она, понимая, что не сможет его остановить. Он найдет способ с или без нее, а с ней, по крайней мере, он будет под каким-то контролем. — Я сделаю это. Но только при одном условии: мы спросим ее согласия. — Ее согласия? — Стефан смотрел на нее, как на сумасшедшую. — Бонни, она не в своем уме! — Именно поэтому ее согласие важно! — парировала Бонни, вставая. — Без него это будет не исцеление, а еще одно насилие над ней. Такое же, как то, что с ней проделали. Ты это понимаешь? Они стояли друг напротив друга — вампир, ослепленный желанием вернуть прошлое, и ведьма, понимающая цену свободы воли. Воздух в комнате накалился. Стефан сжал кулаки. Он видел в этом единственный шанс. Шанс искупить свою вину. Шанс вернуть сестру. И он был готов на все, чтобы его реализовать. Даже проигнорировать предупреждения ведьмы. Стефан смотрел на Бонни, и в его глазах бушевала внутренняя борьба. Желание действовать немедленно, силой вырвать сестру из тьмы, сталкивалось с холодным, логичным предупреждением Бонни. Он видел в ее словах не заботу, а препятствие. Еще одну стену на его пути. — Ее согласие? — он произнес это с горькой усмешкой. — Ты действительно думаешь, что она, в своем состоянии, способна дать осознанное согласие? Она даже не понимает, что с ней не так, Бонни! Она как... как тяжело больной человек, который отказывается от лечения. Иногда врачи действуют без согласия, чтобы спасти жизнь! — Она не больна, Стефан! — голос Бонни дрогнул от возмущения. — Она ранена. И ты не врач. Ты ее брат. И то, что ты предлагаешь... это не лекарство. Это психологическое изнасилование. Это слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Стефан отшатнулся, будто его ударили. — Я пытаюсь спасти ее, — прошипел он, его лицо побелело. — Нет, — тихо, но твердо сказала Бонни. — Ты пытаешься спасти себя. От чувства вины. Ты винишь себя за то, что бросил ее тогда, и теперь хочешь любыми способами это исправить. Даже если сломаешь ее окончательно. Ее слова попали в самую точку. Стефан замер, и ярость в его глазах сменилась болью и шоком. Он хотел возразить, но не смог. Потому что в глубине души он знал, что она права. — Я... я не могу просто оставить ее там, — его голос сломался. — Ты не понимаешь, каково это — видеть ее такой. Пустой оболочкой. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — Бонни скрестила руки на груди, ее поза выражала не только сочувствие, но и непоколебимую твердость. — Но насилие, даже с благими намерениями, порождает только новое насилие. Ты хочешь вернуть свою сестру? Дай ей время. Дай ей пространство. Покажи ей, что ты здесь, что ты не уйдешь. Но не лезь в ее голову с магическим скальпелем! Она подошла к нему и посмотрела прямо в глаза. —Заклинание есть. Я не отказываюсь помочь. Но я не сделаю его без ее согласия. Это моя черта. И если ты настоящий мужчина, а не просто одержимый призраками прошлого, ты эту черту не перейдешь. Стефан стоял, опустив голову. Буря внутри него утихла, оставив после себя лишь выжженную пустыню усталости и неопределенности. Бонни предлагала долгий, трудный путь веры и терпения. А он хотел быстрого решения. Волшебной таблетки. — Хорошо, — наконец выдохнул он, поднимая на нее взгляд. В его глазах читалась капитуляция, но не полная. — Хорошо. Мы... мы попробуем по-твоему. Но если это не сработает... если она не... — Давай сначала попробуем, — мягко, но настойчиво перебила его Бонни. — Один шаг за раз, Стефан. Не пытайся исправить семьдесят лет боли за один день. Он кивнул, повернулся и вышел, оставив Бонни одну в комнате. Она тяжело вздохнула, проводя рукой по лицу. Она только что предотвратила одну катастрофу, но чувствовала, что буря над Мистик-Фоллс только начинается. И Лилит, с ее пробудившейся болью и жаждой мести, была в самом ее эпицентре. Стефан не послушал Бонни. Отчаянное чувство вины и потребность немедленно все исправить заглушили голос разума. Он пустился в поиски и через пару дней нашел отчаянную, безродную ведьму, живущую на окраине города, которой было плевать на этику — лишь бы хорошо платили. Затем он выследил Лилит. Она стояла на кладбище у свежей могилы — пустой, разумеется, ведь от Кола не осталось и праха. Она просто смотрела на черную землю, и даже ее спина, обычно такая прямая, казалась сломленной. — Лилли, — осторожно позвал он, приближаясь. Она не обернулась. —Уходи, Стефан. — Я не могу. Я должен помочь тебе. Пожалуйста, дай мне шанс. Она медленно повернулась. Ее глаза были пусты, но в них стояла такая бездонная, леденящая тоска, что у Стефана перехватило дыхание. — Помочь? — ее губы искривились в подобии улыбки. — Как? Свернешь мне шею снова? Заточишь в подвал? — Нет. Я... — он не закончил. Вместо этого он действовал. Молниеносно, как когда-то в ее номере. Раздался тот самый, ненавистный хруст. --- Сознание вернулось к Лилит в вихре дезориентации. Она лежала на холодном, влажном камне. Воздух пахло сыростью, пылью и серой. Она была не на кладбище. Она была в пещере. Факелы бросали на стены прыгающие тени. И перед ней стояли Стефан и незнакомая девушка с бледным, напряженным лицом и пустыми глазами наемницы. Ведьма. Ярость, горячая и мгновенная, как удар молнии, вспыхнула в Лилит. Она вскочила на ноги, игнорируя остаточную слабость. — Вам что всем от меня надо?! — ее голос прозвучал хрипло и громко, эхом разнесясь по пещере. Это был не ее обычный ровный тон. Это был крик. Крик загнанного в угол зверя. Стефан сделал шаг вперед, его руки были подняты в умиротворяющем жесте, но в его глазах горела та самая фанатичная решимость. — Мы спасаем тебя, Лилли, — сказал он, и его голос дрожал от веры в собственную правоту. — Мы вернем тебе твои воспоминания. Твои настоящие чувства. Все то хорошее, что было до... — ДО ТОГО, КАК ВЫ ВСЕ МЕНЯ ПРЕДАЛИ? — проревела она. — Или до того, как ты запер меня в подвале? Или до того, как свернул мне шею? ВТОРОЙ РАЗ?! Это и есть твое «спасение», Стефан? Боль, предательство и насилие?! Она окинула взглядом ведьму, которая уже начала бормотать заклинание, ее пальцы выписывали в воздухе светящиеся руны. — Остановите это, — прошипела Лилит, и в ее голосе был лед, способный заморозить ад. — Остановите сию же секунду. — Это поможет, сестра, я обещаю, — настаивал Стефан, делая еще один шаг. Но было поздно. Ведьма закончила инкантацию. Яркая, теплая сфера света вырвалась из ее рук и устремилась к Лилит. Ставем лайк В следующей главе будем возращать лилит человечность