Слова против прикосновений.

      Комната в Офелия холл снова была разделена пополам. Чёрно-белая зона Уэнсдей и радужный взрыв Энид. Но на этот раз между ними висела не просто невидимая линия, а целая стена из молчания, обиды и несказанных слов.       Битва с Крэкстоуном и его последователями осталась позади. Они выжили. Они победили. Но в этой победе было горькое послевкусие. Ведь после того самого объятия, Уэнсдей разорвала отношения с Энид. Посчитав, что любовь делает её слабой, уязвимой и открытой мишенью.

***

      Энид, закутанная в яркий, цветной плед, сидела на кровати, уставившись в стену. Уэнсдей стояла у окна, глядя на залитый лунным светом лес. Её пальцы сжимали подоконник так сильно, что кости побелели. Внутри всё разрывало от принятого решения, но отступать было поздно.       Тишину разорвала Энид. Её голос прозвучал не как обычно — звонко и радостно, а тихо и надтреснуто. — Я думала, ты умрёшь. Я видела, как он тебя схватил, а ты даже не позвала на помощь. Ты просто... смотрела на меня. Как будто прощалась.       Уэнсдей не повернулась. Пальцы лишь сильнее вжались в поверхность, пытаясь скрыть бурю эмоций глубоко внутри. — Я справилась сама. — Не в том дело, Уэнсдей! — голос Энид дрогнул. — Ты всегда справляешься сама. А я что? Пустое место для тебя. Ничего не значу. Поэтому ты так холоднокровно порвала со мной! Уэнсдей медленно обернулась. Её лицо было маской спокойствия, но в тёмных глазах бушевала буря. —Ты превратилась. Ты сражалась. Ты была... впечатляющей. —Не меняй тему! — Энид вскочила с кровати, сбросив плед. — Речь не о битве! Речь о том, что было после! Ты отталкиваешь меня каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе. Я пытаюсь пройти через твои стены, а ты только выше их строишь! — Мои стены существуют не для того, чтобы их штурмовали, — холодно парировала Уэнсдей. — Они существуют, чтобы меня защищать. —От кого? От меня..? — в голосе Энид послышались слёзы. — Что я тебе такого сделала? Я просто... я люблю тебя.       Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как смог. Уэнсдей замерла. Она слышала их тысячу раз в своей голове и лишь однажды вслух. Они обжигали сильнее, чем любое пламя. — Это твоя ошибка, — прошептала Уэнсдей, отводя взгляд. — Любовь — это уязвимость. Это слабость. Она мешает логике и ведёт к страданиям. Посмотри на моих родителей. Их любовь — это патологическая зависимость. — Это не слабость! — воскликнула Энид, обида накатывала с новой силой. — Это то, что дало мне силу превратиться! Я обернулась, потому что думала, что могу потерять тебя! Я была так напугана, так зла... Это любовь дала мне силу!       Она сделала шаг через невидимую линию, разделявшую комнату, и подошла к Уэнсдей. Пространство наэлектризовалось между ними. — Я знаю, что ты не такая, как все. Я знаю, что ты ненавидишь объятия, солнечный свет и мои свитера. И мне всё равно. Потому что я вижу тебя. Настоящую. И я всё ещё здесь. Не смотря ни на что, все ещё рядом.       Уэнсдей наконец посмотрела на неё. Всё её существо сопротивлялось, каждый инстинкт кричал, что нужно отступить, атаковать, защититься. Но она не могла. Она видела боль в сияющих голубых глазах Энид, и эта боль была ей знакомее, чем любая другая эмоция. Она пронзала, душила виной, а собственные чувства кричали внутри. — Любовь... разрушает, Энид, — голос Уэнсдей сломался, выдавая её собственную боль. — Она медленно разъедает изнутри, как яд. Я видела, как это происходит. Я не хочу... я не могу позволить этому случиться. Не с тобой. — Почему? — прошептала Энид, стоя теперь так близко, что Уэнсдей чувствовала исходящее от неё тепло. — Потому что если я позволю себе любить тебя, и однажды ты уйдёшь... или, что хуже, я причиню тебе боль, снова... это убьёт меня вернее, чем любой клинок, — призналась Уэнсдей, и это было самое честное, что она говорила за всю свою жизнь. — Лучше остановиться сейчас. Пока ещё можно.       Синклер медленно, давая ей время отстраниться, подняла руку и коснулась щеки Аддамс. Та вздрогнула, но не отпрянула. Её кожа была холодной под тёплыми пальцами Энид. — Ты боишься, — констатировала Энид без упрёка. — И это нормально. Я тоже боюсь. Но послушай меня, Уэнсдей Аддамс. Я не уйду. Я буду стоять здесь, с тобой, в твоей чёрно-белой, мрачной и прекрасной вселенной. И буду ждать. Потому что...       Она сделала паузу, её глаза наполнились решимостью, которую Уэнсдей видела только в момент её превращения. — Потому что я всё ещё люблю тебя. И буду любить. Даже если тебе понадобится вечность, чтобы позволить себе любить в ответ.       Уэнсдей закрыла глаза, погрузившись в это прикосновение, в эти слова. Давая себе лишь миг слабины перед той, для кого была готова положить весь мир под ноги. Они не звучали как угроза или обещание, которое можно нарушить. Они звучали как приговор. Как факт. Как самая ужасающая и самая прекрасная истина, которую она когда-либо слышала.       Аддамс не обняла её в ответ. Не расплакалась. Она просто позволила своей щеке оставаться в ладони Энид, позволила этим словам проникнуть вглубь, за все её стены и укрепления.       И в ледяной броне на сердце Уэнсдей, под аккомпанемент их неровного дыхания, начала таять первая льдинка.       Она медленно открыла глаза и встретилась взглядом с Энид. — Это будет долгий и мучительный процесс, — предупредила она, и в углу её рта дрогнул едва заметный мускул.       Энид улыбнулась сквозь слёзы. Горло давило от кома внутри. —Я обожаю долгие и мучительные процессы.       И в тот вечер, под звуки их непростого перемирия, в комнате, где чёрное и белое всё ещё боролись с радугой, что-то сломанное начало потихоньку заживать. Не быстро. Не легко. Но верно.

«Анатомия прикосновения»

      Прошла неделя. Стена в их комнате всё ещё стояла, но в ней появились трещины — невидимые, но ощутимые, как сдвиг тектонических плит. Теперь это была не линия фронта, а скорее граница двух государств, заключивших хрупкое перемирие.       Уэнсдей сидела за своей пишущей машинкой, пытаясь выдумать новые способы пыток для героя своего романа, но слова не шли. Её внимание приковывала к себе Энид, которая, сидя на своём разноцветном коврике для йоги, с упоением красила ногти в ядовито-жёлтый цвет. — Ты пялишься, — констатировала Энид, не поднимая глаз. В её голосе не было прежней обиды, лишь лёгкая усталость и что-то ещё, новое — осторожная уверенность. — Я наблюдаю, — поправила её Уэнсдей, не отводя взгляда. — Этот цвет напоминает мне о миазмах, описанных в средневековых трактатах о чуме. Это комплимент.       Энид фыркнула, но уголки её губ дрогнули в лёгком подобие улыбки. — Напомни мне никогда не спрашивать у тебя мнение о моём гардеробе. Она аккуратно закрутила флакончик и, подув на ногти, посмотрела на Уэнсдей. —Ладно, Аддамс. Перемирие — это конечно здорово, но мне скучно. Сыграем? — Во что? Шахматы? Ты проиграешь за семь ходов. —Не в шахматы. В правду. Уэнсдей нахмурилась, уже начиная подозревать, что за этим кроется какой-то подтекст. —Я не знакома с этой игрой. — Она очень простая, — Энид подтянула ноги к себе, обхватив их руками. Её выражение лица стало серьёзным. — Я задаю тебе вопрос. Ты отвечаешь правду. Потом — твой ход. Никаких лазеек, никаких саркастичных уходов от темы. Правила ясны?       Это была откровенная ловушка. Уэнсдей видела её за версту. Но та часть её, что была любопытным учёным, наблюдающим за социальными взаимодействиями, уже была заинтригована. А та часть, что неделю назад позволила Энид прикоснуться к своей щеке, слабо протестовала где-то глубоко внутри. — Предполагая, что я соглашусь на эту бессмысленную затею, — начала она, — что является ставкой? — Информация, — беззастенчиво ответила Энид. — Валюта, которую ты ценишь выше всего.       Уэнсдей медленно кивнула, принимая правила такой игры. —Хорошо. Начинай.       Энид наклонила голову, её взгляд стал пристальным, анализирующим. —Почему ты позволила мне прикоснуться к себе в тот вечер?       Вопрос был прямым и безжалостным, как удар кинжалом. Уэнсдей почувствовала, как сжимаются её мышцы. Она ожидала чего-то более банального. —Ты нарушаешь правила собственной игры, Синклер. Это не вопрос, а хирургическое вскрытие. — Правда, Уэнсдей. Только правда.       Она сделала глубокий вдох, глядя на тёмное дерево своей кровати. —Потому что это было... тактически неожиданно, — начала она, и Энид уже открыла рот, чтобы запротестовать. — А также... потому что я тоже иногда нуждаюсь в тепле. Физически и метафорически. Мой ход.       Она перевела взгляд на Энид, чувствуя, как восстанавливает контроль над ситуацией. —Ты сказала, что превратилась из-за любви. Опиши физиологические ощущения этого процесса. Что ты чувствовала в момент трансформации?       Теперь очередь Энид замирать. Она обхватила себя за колени чуть крепче, будто переживая тот день и состояние по новой. —Это... это было похоже на взрыв изнутри, — тихо сказала она. — Сначала — просто паника. Ужас. Потом... жар. Как будто всё моё тело, каждая клетка, наполнилась электричеством. Это не было больно. Это было... необходимо. Как будто я наконец-то позволила себе стать тем, кем всегда должна была быть. Моя кожа горела, кости перестраивались, и единственной мыслью, которая у меня была, это мысль о тебе. Что я должна добраться до тебя. Что я должна защитить тебя. Это был не просто гнев. Это была... ярость преданности.       Она выдохнула, словно сбросив груз, посел чего перевела взгляд на темные глаза Уэнсдей. —Вот. Почти поэтично, да? — она попыталась улыбнуться, но получилось неуверенно. — Моя очередь. Ты боишься, когда я прикасаюсь к тебе? — Нет. —Правда, Уэнсдей. — Я сказала «нет». Страх — это реакция на неизвестную угрозу. В твоём прикосновении нет ничего неизвестного. Оно... предсказуемо и давно известно. — Она замолчала, подбирая слова с точностью сапёра, разминирующего бомбу. — Оно тёплое. И настойчивое. Как прилив. Я не боюсь его. Я все ещё стараюсь держать дистанцию. Мой ход. Почему ты продолжаешь пытаться? Даже сейчас.       Энид посмотрела на свои жёлтые ногти, затем снова на Уэнсдей. — Потому что я вижу тебя. Не ту ледяную королеву, которой ты пытаешься казаться. А ту, что пишет рассказы о мщении с таким чувством, что мурашки по коже. Ту, что запомнила, что я не ем сахар после шести. Ту, что в ту ночь смотрела на меня не как на угрозу, а как на... якорь. И эта версия тебя, — её голос дрогнул, — она того стоит. Она стоит всей розовой мишуры и разбитых сердец в мире.       Она встала и переступила через границу. Не стремительно, как тогда, а медленно, давая Уэнсдей каждую миллисекунду на то, чтобы обдумать всё. Понять мотивы, отступить. — Мой последний вопрос, — прошептала Энид, останавливаясь в сантиметре от неё. — Можно?       Она не уточняла, что. Это висело в воздухе между ними — одно-единственное слово, вмещавшее в себя целую вселенную возможностей.       Уэнсдей посмотрела на её губы, затем ей в глаза. Всё её существо кричало о нарушении личного пространства, о вторжении, о том, что должно быть запрещено. Но другое, более тихое, но настойчивое чувство шептало, что это не вторжение. Это... капитуляция. Её капитуляция.       Она не кивнула. Не сказала «да». Просто закрыла глаза. И этого было достаточно.       Прикосновение было таким же, как и в её предсказании — тёплым и настойчивым. Но оно было также мягким, неуверенным и таким быстрым, что Уэнсдей едва успела ощутить текстуру губ Энид, прежде чем та отстранилась.       Аддамс открыла глаза. Мир не перевернулся. Пол не разверзся. Комната осталась прежней — наполовину мрачной, наполовину яркой. Но что-то изменилось.       Энид смотрела на неё, широко раскрыв глаза, дыша прерывисто, её щёки порозовели. — Окей.. — выдохнула она. — Это... было не так страшно как казалось..       Уэнсдей подняла руку и кончиками пальцев коснулась своих собственных губ, как бы проверяя физиологию только что произошедшего. — Да, — согласилась она, и её голос прозвучал хрипло. — Это... даже приятно.       Затем, к собственному удивлению, она позволила своему взгляду смягчиться на долю секунды. —Твой лак для ногтей... он всё ещё пахнет чумой и режет глаз. – попытка сменить тему, настроение. Возможно уйти от только что случившегося.       Энид рассмеялась — звонко, с облегчением, и этот звук, наконец, снова заполнил комнату, не встречая сопротивления. — Я же говорила, что ты пялишься, — улыбнулась она, прежде чем вернуться на свою территорию, оставив Уэнсдей на её стороне с новыми данными для анализа и с одним неоспоримым фактом: эксперимент под названием «Энид Синклер» продолжался, и его результаты становились всё более и более отклоняющимися от предыдущего плана.

«Танец с тенью»

      Спустя несколько дней, академия Невермор решила отпраздновать победу над Крэкстоуном и его последователями, а так же окончание учебного года с размахом, достойным высшего света сверхъестественного общества. Большой зал был превращён в подобие готического собора, смешанного с бальным залом из сказки. Сводчатые потолки тонули в тенях, люстры из чёрного хрусталя отбрасывали на стены причудливые узоры, а в воздухе витал запах ночных цветов, воска и старого камня. Музыка — тревожный, чувственный вальс — лилась из невидимого источника, словно сам замок вздохнул и запел.       Уэнсдей Аддамс, облачённая в своё привычное чёрное платье с высоким воротником, стояла в тени колонны, наблюдая за этим «зрелищем тщеславия и социального ритуала». Её пальцы нервно барабанили по бедру в такт музыке. Она бы предпочла провести вечер, препарируя новую партию ядовитых растений, но директор Уимс дала понять, что присутствие героев битвы обязательно.       И тогда она увидела её.       Энид.       Она вышла из толпы, и Уэнсдей на мгновение перестала дышать. На ней было платье цвета тёмного сапфира, такого глубокого синего, что оно почти сливалось с чернотой, но при определённом освещении отливало бархатным блеском. Платье было украшено серебряной вышивкой, напоминающей лунные блики на воде или, если присмотреться, следы когтей. Никаких розовостей. Никаких радуг. Только ночь и лунный свет.       Их взгляды встретились через зал. Энид не улыбалась. Её лицо было серьёзным, почти вызовом. Она медленно направилась к Уэнсдей, и толпа инстинктивно расступалась перед ней. — Ты не в розовом, — констатировала Уэнсдей, когда Энид остановилась в шаге от неё. Её собственный голос показался девушке неестественно глухим. — Некоторые вещи заслуживают другого оттенка, — тихо ответила Энид. Её глаза сияли в полумраке, отражая огни люстр. — Как всегда избегаешь? — Я наблюдаю. Социальные танцы — это архаичный ритуал ухаживания, лишённый всякого практического смысла. — Это не просто танец, — парировала Энид. Она сделала шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. — Это разговор. Без слов.       Уэнсдей почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она видела решимость в глазах Энид. Та же решимость, что была перед их первым поцелуем. — Мой словарный запас в этой области крайне ограничен. — Я могу научить тебя, — предложила Энид, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Если ты не боишься.       Это был вызов. Чистой воды. А Уэнсдей Аддамс никогда не отступала перед вызовом. Лёгкая волна азарта прошлась по венам и засияла блеклым светом в глазах.       Она медленно выпрямилась и, не отрывая взгляда от Энид, коротко кивнула. — Продемонстрируй.       Энид протянула руку. Не быстро, не настойчиво, а просто дав ей возможность увидеть свою ладонь, открытую и безоружную. Уэнсдей посмотрела на эту неё, затем на лицо подруги. Пульс застучал в её висках громче, чем музыка. Она приняла руку в ответ.       Прикосновение было тёплым и твёрдым. Энид мягко, но уверенно повела её к центру зала, сквозь удивлённые взгляды и шёпот. Рука оборотня легла на талию Уэнсдей, и та почувствовала, как каждый мускул её тела напрягся, а затем, против её воли, начал подстраиваться под ритм. — Расслабься, — прошептала Энид ей на ухо, её дыхание было обжигающе приятным на коже. — Просто следуй за мной. Доверься мне.       «Доверься». Самое опасное слово в её лексиконе.       Но она сделала это. Сначала движения были деревянными, неуверенными. Уэнсдей анализировала каждый шаг, каждый поворот, как сложное боевое искусство. Но постепенно, подчиняясь настойчивому, но мягкому руководству Энид, она начала чувствовать музыку. Вернее, она начала чувствовать ритм, который задавало тело Синклер. Они кружились, и тёмное платье Энид развевалось вокруг них, как ночное небо, а её собственное чёрное платье сливалось с ним в едином вихре, создавая этот мрачным тандем, будто ночное небо в самом центре зала.       Они не разговаривали. Говорили их тела. Напряжённые плечи Уэнсдей постепенно расслабились. Рука, лежащая на плече Энид, изначально просто лежавшая там как мёртвый груз, начала ощущать тепло сквозь ткань, биение пульса. Синклер притянула её чуть ближе, сократив дистанцию до минимума. — Видишь? — тихо сказала Энид, их лбы почти соприкоснулись. — Это не так уж и страшно. — Я не испытываю страха, — возразила Уэнсдей, но её голос потерял привычную ледяную остроту. — Я испытываю... клинический интерес к нейрофизиологическим реакциям на синхронизированное движение.       Энид рассмеялась, и это был самый прекрасный звук на этом балу для Аддамс. Лучше любой музыки и криков жертв. — Назови это как хочешь. Но твоё тело со мной соглашается.       Она была права. Уэнсдей чувствовала это. Чувствовала, как её кровь течёт быстрее, как лёгкие наполняются воздухом в такт музыке, как её холодные пальцы согреваются в руке Энид. Это было невыносимо интимно. Более интимно, чем любой поцелуй. Это было падение контроля.       Вальс достиг своего пика, и Энид, сильным, но плавным движением, закружила её, заставив мир вокруг поплыть. В этот момент Уэнсдей забыла про наблюдателей, про бал, про всё. Существовала только эта точка стабильности — тёплые руки Энид, её уверенный взгляд, её присутствие.       Когда музыка затихла, они замерли, всё ещё в объятиях друг друга, дыша в унисон. Аплодисменты вокруг прозвучали как далёкий гром, но постепенно отрезвляющий.       Уэнсдей медленно выпрямилась, отодвинувшись ровно настолько, чтобы восстановить своё личное пространство, но её рука всё ещё сжимала ладонь Энид. — Ну? — спросила Синклер, её щёки пылали румянцем, а глаза сияли как звёзды. — Каков вердикт, мисс Аддамс?       Уэнсдей посмотрела на их сплетённые пальцы, затем подняла взгляд на Энид. В её тёмных глазах плескалось что-то новое — не страх, не отторжение, а тихое, безмолвное изумление. — Вердикт, — произнесла она наконец, её голос был низким и ровным, — заключается в том, что это был... эффективный способ невербальной коммуникации. Данные требуют дальнейшего изучения.       Энид сияла от восторга, ведь зная Уэнсдей, это была похвала и хорошая оценка. — Я готова к дальнейшим экспериментам. В любое время.       Она отпустила её руку, и Аддамс почувствовала странную пустоту на месте прикосновения. Привычный холод снова начал окутывать пальцы. — Теперь, если ты меня извинишь, — сказала Уэнсдей, отступая назад в свою тень, — мне требуется уединение для обработки полученного опыта.       Энид кивнула, понимающе. Она не пыталась удержать, как бы не хотелось. Внутри бушевало желание прижать любимую к себе и не отпускать больше никогда, не позволять ей снова уйти. Каждое действие было направлено на попытки сблизиться снова и это даже давало свои плоды.       Уэнсдей развернулась и вышла из зала, но на пороге обернулась. Энид всё ещё стояла в центре пустеющей танцевальной площадки, в своём платье цвета ночи, одинокая и прекрасная. Она смотрела на Уэнсдей, и её улыбка была одновременно и грустной, но полной надежды.       Идя по пустынному коридору, Аддамс прикоснулась к своему запястью, где ещё оставалось тепло от прикосновения Энид. Она всё ещё чувствовала ритм вальса, отдававшийся эхом в её ушах. Это было более тревожное ощущение, чем любое предчувствие смерти. Потому что это было предчувствие жизни. Жизни с Энид Синклер. И, к своему величайшему ужасу, она понимала, что уже не хочет другой. Она нуждалась в Синклер с каждым днём всё больше и больше. Прошлые устои сыпались как карточный домик и сегодня упали последние. Уэнсдей приняла решение, что хочет быть полностью с ней, любить, пока дышит и сердце бьётся.

«Побег к себе»

      Последняя неделя в Неверморе висела в воздухе густым, сладковатым и тревожным запахом разложения. Тем самым разложением привычного мира. Чемоданы стояли в коридорах, слышались взволнованные разговоры о летних планах, а в комнате Уэнсдей и Энид царила звенящая тишина, тяжелее свинцового покрывала. Они не говорили о предстоящей разлуке. Они говорили о книгах, о заданиях, о глупых слухах, циркулирующих в школе. Обо всём, кроме единственного, что имело значение. Прикосновения после бала стали более частыми, но и более осторожными, словно обе боялись сломать хрупкое равновесие, выстроенное за последние недели.       Ситуация достигла пика за два дня до отъезда. Энид, обычно сиявшая, сидела на кровати, сжав в кулаках свой самый розовый свитер. Её плечи были напряжены, а взгляд, устремлённый в пол, был полем битвы. — Родители прислали билеты, — тихо сказала она, не глядя на Уэнсдей. — Прямой рейс до Сан-Франциско. У них там «терапевт», который «специализируется на коррекции поведения молодых оборотней». Они хотят «вернуть свою милую, солнечную дочь».       Уэнсдей, сидевшая за машинкой, замерла. Её пальцы застыли над клавишами. Она слышала не слова, а отчаяние, сквозившее в каждом звуке. Сближение с Аддамс, с каждым днём меняло Синклер. В лучшую или худшую сторону, известно только самой девушке, но она будто начала проникаться в более мрачный мир. Незаметно, постепенно меняться. В гардеробе появлялись темные оттенки вещей. В характере стал переодически сквозить сарказм и циничность. — Ты не вещь, чтобы тебя «возвращать», — холодно констатировала Уэнсдей. — Для них я вещь! — вырвалось у Энид, и она подняла на девушку глаза, полые слёз от боли. — Украшение для их идеальной жизни! Они не хотят оборотня. Они не хотят... меня. Они хотят ту девочку, которой я была ещё год назад.       Она встала и начала метаться по своей половине комнаты, судорожно перебирая пальцы рук. — Я не могу туда вернуться, Уэнсдей. Я не могу снова позволить им запихнуть меня обратно в эту идеальную коробку. Я... я задохнусь.       Аддамс медленно повернулась к ней. В её голове молниеносно пронеслись варианты: от законного усыновления семьёй Аддамс (маловероятно) до исчезновения обеих в подземных тоннелях под османским кладбищем (гораздо более приемлемо). Но она видела страх Энид. И страх был врагом, которого нужно уничтожить. — Значит, ты не вернёшься, — просто сказала Уэнсдей. — А куда мне деться? — голос Энид сорвался на шёпот.       Теперь уже Уэнсдей встала и пересекла границу их комнаты. Она остановилась перед Энид, заглядывая в её полные слёз глаза. —Ко мне.       В воздухе повисла тишина. Энид смотрела на неё не веря своим ушам и не в силах вымолвить хоть слово. — Мой дом... — начала Уэнсдей, подбирая выражения, — это не Сан-Франциско. Там нет солнечного света. Там пахнет мрачной затхлостью и опасностью. Мать будет пытаться вести светские беседы, но и помогать, отец — показывать отрубленные головы своих врагов и коллекции оружия, а Пагсли, возможно, попытается подложить тебе бомбу в первую же ночь. Это самое негостеприимное место на земле, в понимании обычных людей.       Она сделала паузу, давая время обдумать сказанное, а так же подобрать слова самой. — Но там тебя никогда, никогда не попытаются изменить. Потому что в глазах моей семьи быть самим собой — это единственно достойное состояние.       Слёзы, наконец, покатились по щекам Энид, но это были слёзы облегчения. — Ты... ты уверена? Твои родители не будут против? — Они будут в восторге. У них наконец-то появится кто-то, с кем можно будет болтать о всякой ерунде, не вызывая у меня рвотных позывов. Кроме того, — Уэнсдей чуть склонила голову, — я уже сообщила им о возможном... долгосрочном госте. Дядя Фестер выслал твоим родителям поддельные документы о твоём «обучающем туре по восточноевропейским некрополям» на всё лето. Всё продумано.       Энид просто стояла, дрожа. Потом она бросилась вперёд и обняла Уэнсдей так крепко, что у той хрустнули рёбра. Аддамс на мгновение окаменела, затем её руки медленно, неуверенно поднялись и легли на спину Энид, похлопывая по ней с неловкостью новорождённого оленёнка. — Спасибо, — прошептала Энид, уткнувшись лицом в её плечо. — Спасибо.. — Не стоит благодарности, — буркнула Уэнсдей, но позволив себе сделать голос чуть более мягким, её пальцы на секунду сжали ткань платья Энид, она выражала заботу, просто своему. — Теперь нам нужно продумать план побега. Твой рейс вылетает в полдень. Ларч приедет за нами в примерно это же время.

***

      Утро отъезда было окутано серой, сырой дымкой тумана. Энид, сделав вид, что садится в автобус до аэропорта, слилась с толпой, а затем, оглянувшись, юркнула за угол, где её ждала Уэнсдей.       Они сидели в салоне раритетного автомобиля семьи Аддамс, уносящего их прочь от Невермора. За окном мелькали мрачные, покрытые лесом холмы, идеально соответствовавшие настроению Уэнсдей и новому статусу Энид — беглянки.       Энид смотрела в окно, обняв свои колени. Она была тихой, осознавая всю тяжесть своего поступка, но внутри кипела буря эмоций от происходящего и в первую очередь от того, что она с Уэнсдей. — Ты боишься? — спросила Аддамс, нарушая тишину. Её голос был необычно мягким. — Да, — честно призналась Энид. — Но не так, как боялась бы, оставаясь с ними. Это... хороший страх. Страх перед чем-то новым.       Она повернулась к Уэнсдей и заглянула ей прямо в глаза. — А ты? Ты боишься? Того, что... я буду там? С тобой?       Уэнсдей задумалась. Она смотрела на Энид — на её сияющие, полные надежды глаза, на её руки, сжатые в кулаки от волнения, на всю её сущность, такую яркую и такую твёрдую. Пришло время поговорить о них. — Нет, — наконец сказала она, и это была самая чистая правда, которую она когда-либо произносила. — Твоё отсутствие в Неверморе было бы для меня невыносимее, чем любая пытка, которую мог бы придумать мой дядя Фестер. Но когда я вижу тебя, знаю, что ты рядом, на душе сразу лучше. Я плохо умею выражать такие эмоции, но могу сказать точно, что с тобой мне только лучше.       Она сделала паузу, собираясь с духом, чувствуя, как слова рвутся из неё, как живые существа. Набираясь некой смелости для долгожданного признания. —Ты спрашивала, можно ли. Тогда, Когда мы играли. Теперь мой ответ. Да. Всегда да.       Энид замерла, затаив дыхание. Уэнсдей наклонилась к ней, постепенно сокращая расстояние. Она медленно подняла руку и прикоснулась к её щеке, повторяя тот самый жест, что когда-то стал для них переломным. — Я не буду носить яркие вещи. Я не буду улыбаться без причины. И я, скорее всего, никогда не стану такой же... открытой, как ты. Но я хочу, чтобы ты была рядом. Потому что я...       Она замолкла, борясь с собой, и в её глазах отражалась целая вечность одиночества, которая подходила к концу. — ... потому что я всё ещё люблю тебя. И, похоже, это состояние необратимо, как бы я не пыталась бежать от него.       Больше не было нужды в словах. Аддамс сократила оставшееся расстояние между ними, и этот поцелуй был не похож на первый, робкий и быстрый. Он был медленным, уверенным и полным обещаний. Это был поцелуй не как вопрос, а как ответ. Как подтверждение и закрепление этого противоречивого союза.       Когда они наконец отстранились друг от друга, машина выехала из туннеля, и солнечный луч на мгновение осветил их в салоне через приоткрытое окно. Энид улыбнулась, а Уэнсдей слегка ухмыльнулась в ответ. — Знаешь что? — Энид счастливо прижалась к её плечу. — Я думаю, мне понравится жить в доме, где пахнет опасностью.       Уэнсдей позволила себе уронить голову поверх Энид, вдыхая запах клубники и чего-то дикого, тёплого, своего. — Я, главное, предупредила, — тихо сказала она, и в её голосе впервые прозвучало нечто, очень отдалённо напоминающее покой и счастье. – Посмотрим как будет.       За окном проносился новый пейзаж — тёмный, готический, пугающий. Но внутри автомобиля, впервые, было по-настоящему светло. Их путешествие только начиналось.