Странности

Они жили вместе достаточно долго, чтобы Изуку начал подмечать мелкие детали, которые выводили его из равновесия. Они были совсем незначительными, во всяком случае, в их жизни, в реалиях работы Кацуки. Запоздалые приходы домой всегда были нормой — могло случиться что угодно, где угодно и с кем угодно. Но если раньше Каччан старался всегда сообщать о внезапных переменах в своём графике, то последние пару месяцев он пропадал буквально с радаров ровно в тот момент, как выходил за дверь квартиры. Будто проваливался в неизведанную пустошь, где не было никого и ничего: ни телефона, ни интернета, ни маломальской связи. Будто и Изуку не было там тоже ни в каких проявлениях. Деку знал точно: в период работы Бакуго активно общается не только с коллегами по цеху (с которыми он бы неизбежно общался при любом раскладе событий), но и с их бывшими одноклассниками. Ведь Киришима при случайном столкновении в UA щедро поведал ему о том, как они круто поболтали с Кацуки вчера на перерыве и дополнительно перекинулись парой сообщений ровно в тот момент, когда Изуку не мог дописаться до своего парня. «Мило», — позволил себе парировать Мидория, хотя сам в голове уже сопоставлял все факты, доводы, расклады и прочие объяснения. Сводки новостей пестрили Бакуго почти каждый день. С разных ракурсов, в разных положениях и разных ситуациях. Сегодня он спас толпу зевак на улице от новоявленного злодея, которого быстро остановили; в другой — схватил мальчишку в последнюю секунду перед тем, как того задавил автомобиль с водителем, потерявшим управление. Всё было стабильно и прекрасно, даже более чем. Дома тоже ощущалось лёгкое напряжение. Деку работал в UA учителем, взял класс, тренировал своих ребят и активно переносил все свои практические навыки и умения в текстовый формат, подгоняя его под уроки, чтобы поделиться своим багажом с юными дарованиями. Бумажная волокита, отчёты, задания, проверки, контрольные, тренировки... Это вытягивало все мозги через трубочку. Он приходил домой и хотел завалиться спать ровно на коврике у двери — и неважно, с какой её стороны. Потом, позже, зачастую гораздо позже, приходил Бакуго. Уставший, часто злой, потрёпанный. Его речь сочилась если не жгучим ядом, то скорее каким-то... отторжением? Когда они только съехались через год после выпуска, Кацуки заваливался в квартиру, приводил себя по минимуму в порядок и падал рядом с Деку. И неважно, делал ли тот работу, отдыхал, спал, готовил, убирался. Каччан всегда был рядом, следовал тихим, но очень большим хвостом по всей квартире. Следовал шаг в шаг. Часто, если Изуку засиживался за работой, Бакуго после особенно тяжёлого дня садился рядом, обвивал его собой и ждал. Иногда они тихо болтали во время таких вечерних посиделок, просто обо всём на свете, кроме работы. Её и так было слишком много в их совместной жизни. Мидория не мог понять, что случилось. Просто что-то в глубине его сознания шептало: «Всё не то, то не так, это не эдак». Бакуго всё так же приходил с работы, садился или ложился рядом. Но разговоры стали более пресными, будто вымученными; Кацуки реже стал тесниться к нему во время его работы, не обвивал его собой, как лиана, а просто мог сесть рядом и заниматься своими мелкими делами: подправлять детали костюма, читать книгу или новости, просто смотреть что-то в телефоне. Да, он был рядом, и Изуку ценил это всей душой. Но что-то грызло, заставляло вглядываться в уставшие глаза каждый вечер, осматривать досконально резкие черты родного лица и пытаться считать с них ответ на вопрос, который Изуку сам для себя даже не мог сформулировать. А потом кто-то нажал на тумблер, и свет погас. Маленький лучик того светлого, что оставалось ещё между ними, куда-то испарился, оставив холодную, страшную, леденящую кровь темноту. — Что с тобой происходит? — в один из вечеров Деку не выдержал и решил ударить сразу в глаз, обходя блондинистые брови. — В смысле? — казалось, непонимание на лице Кацуки было настоящим, даже чересчур, так что Мидория на секунду задумался, а не сошёл ли он с ума и не стоит ли сходить провериться. — Что у тебя случилось? Почему ты такой... странный? — голос почему-то дрогнул на этом слове, потому что оно было не тем, что он хотел бы сказать. Было слишком много всего, что подошло бы под описание Кацуки сейчас: холодный, отстранённый, далёкий в конце концов. Но слово «странный», казалось, в самый раз подходит для начала такого разговора. Непростого разговора. — Да что ты, блять, от меня хочешь? Говори нормально, я не понимаю, — Бакуго всплеснул руками для убедительности, выключив и откинув свой телефон в сторону. — Что с тобой происходит? Ты по дому ходишь как тень, вечно молчишь, даже в глаза мне почти не смотришь. Ты часто задерживаешься, но Бог с ним, с переработками, почему ты не говоришь со мной? Я что-то сделал тебе? Сказал? Может, это не с тобой что-то не так, а со мной? Или с кем-то или чем-то другим? — слова лились из него, но он старался сглаживать их как мог. Глаза начинало щипать, потому что Изуку чувствовал — здесь и сейчас будет вторая война, и на поле боя снова они вдвоём, но в этот раз по разные баррикады. Что-то внутри надломилось, когда он увидел, как Каччан смотрел на него неописуемым взглядом. В нём не было злости, ужаса, тоски, усталости, пренебрежения. Что-то иное плескалось в красных глазах напротив, что-то нечитаемо-странное. Не страшное, не ужасное, просто непроницаемо-спокойное. — А с тобой что? — в ответ спросил Кацуки. Первый выстрел — и тоже в глаз. — Со мной как раз всё в порядке. Это ты ведёшь себя странно. Я не хочу ругаться, скандалить, выяснять отношения, я просто хочу понять, что с тобой, понять тебя! — взгляд поплыл, и в голове пронеслось: «Нет-нет-нет-нет». Нельзя давать волю слишком сильным эмоциям, иначе следующий выстрел, его собственный, даст непростительную осечку. — Почему ты из меня делаешь виноватого? Почему ты говоришь мне про мои странности, когда сам, видимо, не замечаешь своего пиздеца? — он встал с дивана и подошёл ближе, почти впритык. — Я ведь не слепой и не идиот какой-нибудь. Ты зарываешься в свои бумаги, конспекты, отчёты, зарылся с головой в работу и сидишь до посинения за этим ебучим столом. Я что, блять, собака, чтобы сидеть и преданно ждать?! Я ждал достаточно долго, чтобы понять, что ты пропадаешь в этом дерьме. А самое страшное, что я вытащить тебя не могу. Я ведь старался, но тебе же похуй, ты в себе самом застрял! В какой-то момент глаза Кацуки тоже опасно блеснули в тусклом свете маленьких ламп подсветки. Но выстрел его был куда более прицельным, чем у Изуку. Чёрт, неужели он и вправду так ушёл в глубины нынешней работы, чтобы постараться забыться и отвлечься от своих собственных мыслей и проблем, что абсолютно не заметил этого. Только он собирался открыть рот, как Каччан схватил его за грудки и прижал к стене, заранее прижав собственную ладонь к болтливому рту. — Нет, заткнись, сейчас заткнись. Я ведь тебя, идиота, люблю. Слышишь? Не знаю, что ты себе там, блять, напридумывал, что твой мозг сгенерировал на этот раз, но я здесь и сейчас с тобой. Ты понимаешь? Я вижу, как ты себя изнуряешь своей работой, как не спишь ночами, строчишь какую-то хуйню. Я вижу, но я хотел дать тебе шанс самому выкарабкаться, надеялся, что у тебя мозги не отсохли от твоей переработки и ты придёшь в себя. Но тебя затянуло в это болото по самую бошку. — Изуку заметил тонкую полоску, которая поблёскивала на щеке Каччана в тусклом свете, и ему казалось, что в него уже не стреляют, а расстреливают, попутно добивая голыми руками. Он снова попробовал что-то сказать, как только почувствовал, что хватка ладони на его лице ослабла, но его прервали чужие губы. Бакуго потряхивало. Он почувствовал это, когда вцепился руками в его спину. Его натурально трясло, а руки вмиг похолодели, составляя дикий контраст с горячими губами. — Прости меня, — вырвалось совсем тихое, но отчаянное. Мидорию тоже потряхивало, и он не мог сказать точно, от чего — то ли от холодных рук Бакуго на его собственном теле, то ли от пережитого только что. — Ты меня тоже. Я должен был вытащить тебя сразу, а в итоге оставил вариться в этом говне самостоятельно. Мы оба проебались. — на последних словах у Кацуки вырвался тяжёлый нервный смешок, который заставил Изуку вздрогнуть и ослабить свои баррикады, позволяя слезам стекать по его лицу бесконтрольно. Бакуго снова вцепился в его губы. Это ощущалось так, будто они нашли оазис в бескрайней пустыне спустя месяцы бесцельных скитаний. Но ещё не всё встало на свои места. Изуку так много хотел сказать, но из-за губ Каччана, которые терзали его собственные, он никак не мог совладать с собой. Ему пришлось отстраниться. — Пожалуйста, — мягко слетело с чуть влажных губ. Он взял лицо напротив в свои ладони, глядя прямо в глаза. Он так хотел в них смотреть сейчас не переставая, ему так этого не хватало. — Смотри на меня, трогай, говори со мной. Я так скучал, я так боялся. Я думал, что теряю тебя, а в итоге и вправду чуть не потерял. Думал, ты исчезнешь. Секундная пауза, и глаза напротив, казалось, стали ещё более красными, налились злым блеском, который тут же испарился. — Придурок. — Бакуго прижался лбом к чужому лбу и, смотря в глаза почти не моргая, сказал: — Технически, мы оба идиоты. Но ты больше, собственно, как и всегда. Руки Кацуки уже свободнее гуляли по телу Изуку, не залезая под домашнюю футболку. — Я тоже скучал. — настоящая искренняя улыбка засветилась на лице Бакуго, и он снова, воспрянув, поцеловал Изуку. Деку показалось, что он услышал какой-то стук. Кажется, это камень тяжёлым грузом упал с его души и покатился куда-то далеко-далеко. И чем дальше залезали руки Бакуго под его одежду, чем сильнее сминали кожу, чем грубее и глубже становились его поцелуи, тем легче и живее становилось его дыхание. Он глубоко вдыхал запах своего парня, вжимал в себя, а после громко выдыхал его имя протяжно с блаженной улыбкой, но слово «ближе, ближе, ближе» билось в его голове, как птица в клетке. Но Бакуго опередил его. — Я пиздецки скучал. Сними эти блядские тряпки, быстрее, — его руки подрагивали от нетерпения и желания скорее раздеть Изуку, подорвать эти чертовы вещи, чтобы не мучаться с застёжками, пуговицами и прочей хернёй. Он сам видел этот голод в зелёных глазах напротив, видел разжигающееся всё сильнее и сильнее желание, чувствовал чужое возбуждение и сам зажигался от этого ещё больше. Пока Деку возился с завязкой на домашних штанах, Каччан, будучи почти раздетым, сорвал эти проклятые штаны к чертям и кинул в дальний угол. Он схватил Изуку, вцепившись руками в его спину, пока губами уже расцеловывал шею. — Я думал, что умру без этого всего. А ты ещё говоришь про то, что я мог куда-то пропасть, исчезнуть, — он прижался голым торсом к телу Изуку, смакуя это прикосновение и чувствуя, как его собственное тело пробивает током от ощущения горячей кожи на своей. — Ты от меня не избавишься, даже если захочешь. Я не исчезну, я рядом. Всегда был и всегда буду. Деку слушал его, но не мог ответить. Его дыхание было свободным, глубоким, но язык и губы, растерзанные чужими губами, не слушались абсолютно. Собственное возбуждение перекрывало все другие мысли и ощущения. Мир резко сузился до красных глаз напротив и тёплых рук на своих бёдрах. Изуку почувствовал больше свободы в себе и своих действиях и уже через секунду схватил Бакуго под бёдра, поднимая над полом. Теперь они поменялись местами, и голая спина Кацуки вжималась в холодную стену. — Чёрт, что же ты телишься? — прошипел Кацуки и сжал челюсти сильнее, когда почувствовал лёгкое движение на своём члене. — Не подгоняй меня раньше времени. Я сам решу, что с тобой делать. В голове Деку созрел маленький план. Он был достаточно опасным, но из-за этого не менее заманчивым. Продолжая держать Каччана на руках, он отнёс его в их комнату. В своё время один из них (Изуку уже не помнит, кто конкретно, да уже и неважно) настоял на приобретении общего шкафа с большим зеркалом на средней дверце. Однажды, в один из редких дней, когда у них выпал общий выходной, Изуку разминал уставшие и затёкшие мышцы Кацуки, сидя на его бёдрах и между делом поглядывал в это зеркало напротив. Хоть Каччан и лежал на животе, спрятав блаженную улыбку на лице в сгибы собственных локтей, Мидория прекрасно видел, как иногда закатывались рубиновые глаза, а закушенная заострённым клыком губа, казалось, вот-вот начнёт кровоточить. С тех пор для Изуку это стало идеей фикс — поиметь Бакуго прямо перед этим зеркалом, не упуская ни одного изменения в лице. Даже если Кацуки потом пропишет ему за этот выкидон, Деку будет хотя бы умирать счастливым. Занося его в комнату, Изуку тут же скинул тело со своих рук прямиком на кровать. Пока Бакуго не успел как-либо возразить хоть чему-то, Изуку припал губами и языком к головке члена Кацу. Где-то сверху раздался гортанный стон и чужая спина выгнулась до хруста. Мидория готов был урчать и ластиться ближе, что он и делал, беря глубже и быстрее. Как только чужая ладонь легла на его волосы, начиная сжимать их, Деку отстранился, давая понять, что так легко это всё не пройдёт. Изуку даже не заметил и не понял, откуда, но Бакуго кинул почти ему в лицо смазку. Чёрт бы знал, как и откуда он её достал, но красное лицо, спрятанное в изгибе локтя, явно показывало, что говорить об этом никто не намерен. Первый палец вызвал тихое, но искренне болезненное шипение. Стараясь не навредить и не сделать плохо, Изуку был неприлично медлителен, он сам это понимал, но пренебрегать чувствами и ощущениями своего парня он был не намерен. Больше никогда, нет. — Херли ты там возишься, я не фарфоровый, давай, бл... — оборвалось на полуслове, как только Изуку вставил второй палец, улыбаясь самодовольно, даже нахально. «Быстрее, так быстрее». Рука двигалась резвее, пальцы раздвигали, давили, массировали, терзали. Всё и сразу. Каскад эмоций сменялся на лице Кацуки, заставляя выгибаться, поджимать пальцы на ногах, хвататься за кровать, за собственные волосы, за Изуку. — Достаточно быстро для тебя? — Да пошёл... — снова пропало где-то в локте, смешиваясь с невнятным бормотанием, хрипами, всхлипами. — Сомневаюсь, — всё так же издевательски протянул Мидория, заканчивая растяжку. Он сполз к краю кровати, резко притягивая Кацуки к себе за ноги. — Ты ёб... — и вновь ему не дали договорить, ставя на подрагивающие ноги и разворачивая к себе спиной. Теперь Бакуго видел себя в зеркале. Красного, возбуждённого, жалко разваливающегося под напором родных рук, трогающих и ласкающих его везде, где они дотягивались. — Ты что удумал..? — Просто маленький эксперимент. Или ты против? — почти пропел ему Изуку, кусая, зализывая, расцеловывая шею, попутно надрачивая. Хотелось отвернуться, сбежать, забыть этот позор в отражении, но ещё больше Каччану нравилось смотреть, как Деку выглядывает на него из-за плеча, оглядывая его отражение и хищно скалясь от удовольствия, как оголодалое животное. Он будет гадом, если что-то скажет против того, как ему нравится всё происходящее, если попробует отвернуться от этого пытливого взгляда. — Ну так что? Ты против? — Я тебе доверял свою жизнь, с задницей как-нибудь разберёшься. С губ Изуку слетел тихий смешок и лаконичное «блять» в таком же шутливом тоне. Удивительно, как он умел завести Бакуго ещё сильнее, коль тот и так был на пределе. Оперев чужие руки на зеркало так, чтобы самому было видно абсолютно всё происходящее в отражении, Изуку начал входить. Сначала аккуратно, будто и вправду Бакуго был хрустальной фигуркой, которую можно сломать лишним дуновением ветра. Но почувствовав чужое напряжение, он вышел одним плавным толчком, зафиксировавшись на считанные секунды. Кацуки зажмурился от вспышки перед глазами; разряд дикого возбуждения поднялся от низа живота к самой голове и резко ударился обратно, заставляя протянуть самую высокую свою ноту. Он начал движение, наращивая темп с каждым толчком. Бакуго смотрел на себя такого впервые. Ему казалось, всё, что он видит, до ужаса грязным, странным, будто неправильным. Но рука Изуку легла поперёк его груди, придерживая, когда толчки стали нарастать с новой амплитудой; вторая, не переставая, гладила, царапала и щипала всё его тело; горячие губы проходились по плечам, шее и затылку влажной дорожкой. Кацуки вновь попытался зажмурить глаза, отдаваясь исключительно ощущениям. Изуку это не нравилось, нет, так не пройдёт. Вогнав резко член ещё глубже, он остановился, надавливая им на самые нежные и хрупкие точки внутри. — Не смотри на себя, смотри на нас. Я хочу, чтобы ты видел то, что я так люблю, — губы прижимались к самой кромке уха, выдыхая горячий воздух в него, — я так люблю тебя, такого ласкового и покорного, такого моего. Что-то в груди щемилось навстречу к словам и чувствам Деку, и стыд уменьшался глубоко внутри, почти исчезая. Он распахнул глаза вновь, когда толчки вновь начались с той же силой, а руки держали крепко, не давая дрожащим ногам подогнуться окончательно. — Прошу, прошу, — не в силах держаться, тараторил Бакуго, глотая свои же рваные возгласы и вздохи, выгибаясь назад к горячему телу, желая как можно больше прикосновений, — Пожалуйста! Изуку был бы гадом, если бы позволил своему мужчине изнывать и дальше. Он взял его член в руку, то замедляя поглаживания, то ускоряя их, тараторя в ухо совсем тихое «давай, ну же, кончай». Всё это в совокупности и совокуплении обрушило последние кирпичики баррикад самого Бакуго, заставляя его сломаться окончательно, сдаваясь и сверяясь в чувственные руки Изуку. Глаза заволокла влажная дымка, заставляя захныкать от скорого оргазма. Его прошибало ознобом от чувств и эмоций. Он видел себя напротив совсем сломанного, будто чужого, но живого как никогда. И когда его взгляд столкнулся с глазами Изуку, такими же жаждущими, низ живота скрутило судорогой, и, раскрыв рот в беззвучном стоне, он приподнялся на носочки, вытягиваясь струной в сильных руках. Его ладони заискрились, грозясь выпустить череду взрывов, пока он содрогался в оргазме. — Изуку! — почему-то так захотелось выкрикнуть это имя. Крикнуть как можно громче, чтобы от его крика ещё долго звенело в ушах. Звенело так же, как после бойни, когда он заводил вереницу взрывов на поле боя. Но сейчас он был в их спальне, будто растерзанный. Изуку сжал его сильнее, вгрызаясь в загривок и сквозь стоны взывая к Кацуки так же. Деку покинул его тело, и Бакуго мог чувствовать, как смазка и семя стекало по бёдрам, очерчивая их. Изуку лениво взял свою футболку, стараясь здесь и сейчас убрать хоть что-то, вытирая чужие бёдра. — Извини, я так больше не буду, — он позволил себе устало хихикнуть и поцеловать Кацуки несколько раз в щёку, продолжая его придерживать. — Нет. — Язык не слушался, глаза слипались от усталости. Он валился с ног от того, как устал и как дрожало всё тело. — В смысле? — Делай так. Да, делай. Больше ничего внятного Изуку не смог добиться от Кацуки. После ванны, где Мидория вымыл и обтёр почти бессознательное тело, которое продолжало сверлить его нечитаемым, но определённо мягким взглядом, они легли в кровать и вжались друг в друга так, что, казалось, потом и синяки останутся. Но никто не жаловался, они продолжали молча лежать, не отпуская друг друга. И даже этого им было мало, так хотелось впитаться друг в друга, слиться воедино окончательно. Они продолжали просто лежать, прижимаясь друг к другу, сон никак не шёл, и некая недосказанность всё ещё висела в воздухе. Слышалось тиканье часов, которое казалось набатом в этой тишине. Первым прервал молчание Кацуки, понимая, что разговор совсем не закончен. Вообще нет. — Пересмотри своё расписание и перестань так пропадать, — промямлил Бакуго, упираясь носом в шею Изуку. — Ты говоришь, что думал, что теряешь меня. Я тоже так думал, но чувствовал свою слабость, чувствовал, что не смогу вытащить тебя из этого всего. Это был мой самый страшный проигрыш. — Тогда почему ты не сказал? Почему ты молчал так долго и пытал сам себя? — Деку привстал на локте, нависая над Кацуки, вглядываясь в его глаза, ожидая ответа. — Потому что думал, что для тебя это способ отвлечения. Ведь ты всю жизнь так себя испытывал, я надеялся, что скоро всё изменится. Хоть я и чувствовал, что ты ускользаешь от меня, я просто, блять, готов был смириться, чтобы ты позволил мне хотя бы быть рядом. — Я всегда восхищался тобой, твоей силой и умом, но сейчас это будто не ты говоришь. Неужели ты и правда так думал? — он решил сгладить обстановку, поглаживая Кацуки то по щеке, то по волосам. — Во-первых, я блядски оскорблён, во-вторых, да, представляешь, когда ты кого-то любишь, тебе хочется помочь этому человеку, а когда ты понимаешь своё бессилие — тебя охватывает паника и ужас от своей слабости. — глаза неприятно защипало, горло зажгло от противного кома, поднимающегося откуда-то из груди. Со временем Бакуго научился не скрывать свои чувства и эмоции, какими бы они ни были, проявлять их без открытой враждебности и физической силы, а позволять себе расслабиться рядом с любимым человеком и выпустить всё напряжение и все сложности через слёзы и разговоры, не боясь порицания. Но сейчас ему казалось, что нельзя плакать, надо закончить этот проклятый разговор раз и навсегда, засунуть эту тему в дальний ящик и идти дальше, а потом уже пускать скупую мужскую слезу. — Я не видел этого. Не видел того, что я проваливаюсь. Но видел то, что ты отдаляешься, будто ещё чуть-чуть — и ты исчезнешь окончательно. Я ждал, что ты мне скажешь о том, что случилось, но я искренне не знал, что я — причина этого. Прости меня. — его глаза тоже заволокло слезами облегчения. Тяжесть, лежавшая на его плечах и душе, упала, исчезла, испарилась. Конец, всё закончилось. Вот он лежит рядом со своим самым любимым человеком, может касаться его, говорить с ним, целовать, любить и получать это в ответ, не задумываясь о подводных камнях. Они открыты и свободны от этого груза. Теперь свободны. — И ты меня. Я идиот, абсолютный и неисправимый. Хотел дать тебе время и пространство, а в итоге оставил тебя совсем одного в этой херне, — слеза всё же пробилась и стекла по морщинкам-лучикам возле глаз, когда он улыбнулся, прильнув к тёплой ладони Изуку. — Я хотел как-то показать тебе, что я рядом, но не сделал этого. Я всегда здесь, с тобой, пожалуйста, не забывай об этом. — Как я могу... — закончить мысль он не смог. Кацуки дёрнул его за руку, заваливая на себя и целуя. Они вновь прижались друг к другу, обвивали руками, губы в губы, глаза в глаза. Облегчение стекало слезами по их лицам, чувство полноценности, законченности теплотой разливалось по конечностям, заполняя их полностью. — Я пересмотрю это чёртово расписание, выкину всё ненужное, к чёрту это всё, абсолютно всё, не хочу тебя терять, хочу быть рядом как можно дольше, — тараторил Деку, стараясь выровнять сбившееся дыхание, вновь и вновь трогая Кацуки, будто не веря ничему вокруг, кроме самого Бакуго. — Рад слышать, — Каччан позволил себе ухмыльнуться, не способный отвести глаз от абсолютно счастливого лица Изуку напротив, беря его в чашу ладоней и заражаясь улыбкой, сцеловывая её. — Я тоже займусь этим. Я тоже пытался зарыться в работу, но, чувствую, что долго бы так не протянул. Так что, нахер переработки. В комнате пахло чем-то благоговейно-прекрасным, заполняя пространство и лёгкие. Тепло тел друг друга разбавлялось лёгкой прохладой из приоткрытого окна. Даже после душа от Кацуки всегда пахло приторно-сладко, так, что иногда скулы сводило. Хотелось попробовать его на вкус, ощутить эту сладость на языке и губах, вдыхать без конца, задыхаться в этом аромате. И Мидория никогда не упускал момент, чтобы прижаться носом к горячей коже и вдохнуть как можно глубже, чтобы запах осел в лёгких и ещё долго преследовал его. Вот и сейчас он прижимался к груди Бакуго, прижимаясь к голой коже то губами, то носом, желая слизать этот аромат, впитать его. Кацуки понимал это, чувствовал эти неспешные, ленивые поцелуи и прикосновения. Он всегда бесился из-за этой особенности своего тела, своей причуды, ходил в душ по нескольку раз в день, если была возможность, иногда заливался парфюмом, но его собственный запах всё равно пробивал любые другие. Но стоило Изуку блаженно прикрыть глаза, втягивая его запах, покусывать и зализывать кожу, будто пробуя самого Бакуго на вкус, все сомнения меркли и исчезали. Если Изуку так нравится его запах, он готов отказаться от духов насовсем, лишь бы это не заканчивалось. — Ты кусок оторвать хочешь? — решил подколоть Кацуки после череды укусов. Они не были болезненными, но Каччан никогда не скажет Мидории о том, как ему нравятся эти ритуалы. — Хах, возможно, — Изуку продолжил свою медитацию, спускаясь то ниже к животу, то выше к шее, впитывая помимо аромата ещё и тихие вздохи сверху. У Мидории не было плана снова распалить Бакуго, он просто отдавался моменту близости после долгого перерыва. — Больше никогда такого не будет, я клянусь. Я не позволю такому случиться. Будь рядом, останови меня в нужный момент, напомни, ради чего я всё это делаю, — он прильнул губами к ложбинке пупка, целуя подтянутый живот, прижимаясь к нему щекой. Просунул руки под бёдрами Кацуки, обнимая их, расслабляясь в таком положении. Да, это именно то, что надо: ближе, теснее, теплее, сильнее. Каччан закинул одну ногу на Изуку, держа его голову на своём животе. Его дыхание щекотало кожу чуть ниже, немного обжигая. Идеально. — Я люблю тебя. Не забывай об этом, иначе говорить я не буду, а сразу действовать. — Бакуго представил, как сносит дверь класса Мидории и выдёргивает его оттуда, унося домой как принцессу. Надо будет как-нибудь попробовать, но не в ближайшее время, чуть позже. Потом, всё потом. Сейчас они лежат и просто чувствуют. Чувствуют запах тел друг друга, тепло и прикосновения тел друг к другу, просто чувствуют друг друга, дыша в унисон, боясь оторваться. Боясь, что закончится это хрупкое счастье, за которое они так бились, хоть и каждый на своей территории. Им ещё многое стоит обсудить, и к общему решению, понятному и удобному для каждого, они придут далеко не сразу. И дорога к нему, вымощенная их общим трудом, хоть и была извилистой, но она есть. Они будут идти дальше рука об руку, подгоняя и поддерживая друг друга. Главное — вместе.