Не давай святыни псам

Микаэль никогда не задумывался о том, что вещи, которые он принимал за само собой разумеющееся, могут легко отнять. Что это произойдёт легко и мгновенно, по щелчку пальцев и никто не спросит его важного мнения – мнение самого лучшего врача больницы в целом перестанет иметь вес, хотя не так давно считалось авторитетным. И у него отняли. Пропали болезненно белые помещения, в один миг не стало товарищей, исчезла запара на загруженной в последнее время работе, испарились любые высокие чувства. Притупилось желание выжить, которое так не давало уснуть по ночам, хотя времени на сон и так не оставалось. Оно отчаянно следовало за ним по пятам со времён, когда началась жестокая, кровопролитная, бессмысленная война, принёсшая в их жизнь лишь безнадёжность, а в стены больницы – раненых военных с пустыми глазами. Сейчас осталась только темнота. Микаэль наедине с ней и склизким, противным ощущением на душе, словно это он прикончил мирных людей голыми руками, а не фашисты, напавшие на Советский Союз. Он никогда не погружался в свои ощущения достаточно глубоко и спешил зарываться в работу, чтобы забыться, однако и там вечное напоминание о смертях не отпускало его. Больше ничего. Наверное, так и ощущается смерть? Или скорее персональный ад. Больше всего в жизни его бесили моменты, когда он не мог абсолютно ничего сделать, например, когда пациент умирает, прежде чем начинается лечение, в машине скорой помощи. Ты можешь лишь долго думать о том, какую жизнь он мог бы прожить: явно несчастливую из-за войны, поэтому, наверное, горевать не стоило, да и со временем Микаэль привык к постоянным смертям. Однако теперь он буквально не мог даже сбежать отсюда, не хотел произнести и слова вслух. Смиренно молчал, принимая свою судьбу. Кто бы ни строил ему козни, он не игрушка для кратковременного развлечения. Он – Микаэль, самый лучший врач, который спас десятки жизней, не нуждающийся в почести и медалях. Даже если сейчас это звание совершенно ничего не значило. – Приятно поговорить с тобой наконец наедине. А то эти люди вокруг всё время мельтешили перед глазами. – произнёс кто-то сзади властным голосом, и по широкой спине Микаэля, которого, казалось бы, давно перестало что-либо пугать, пробежалась волна мурашек, осязаемых и чётких настолько, словно в него всадили пули. Он судорожно выдохнул, ещё больше осознавая своё положение, когда в тёмном помещении загорелся тусклый свет от еле живой лампочки. Всё происходило настолько самым что ни на есть идиотским образом, что это больше проходило на экспериментальное кино неудавшегося режиссёра. Его выкрали глубокой ночью, хоть он и не знал времени сейчас, а сейчас заставляли сидеть на неудобном стуле, привязав руки к спинке. Микаэль умел сдерживать напряжение, поэтому оставался внешне достаточно спокойным, скорее просто слегка раздражённым: его голубые глаза смотрели в одну точку, а белоснежные локоны закрывали плечи, падая вниз. Даже пальцы не подрагивали, так как Микаэль давно научился контролировать себя, чтобы правильно держать в руках медицинские инструменты и не подвести людей. Но спасёт ли он хоть ещё одну жизнь, увидит ли знакомые очертания больницы, затерявшейся в кронах деревьев? Переживёт ли эту полуподвальную комнату для допросов, рассадника страха, смертей и пыли? Только сейчас по голове ударило осознание, что он такой же человек, несмотря на все свои звания и легко может подохнуть, как собака. Кричать явно бесполезно, это лишь ненужное проявление слабости. Вырываться тоже бесполезно – виновник торжества здесь, и непослушания он явно не допустит. Однако и выполнять приказы советского врага – всё равно, что стрелять себе в ногу, перерезать глотку всем своим моральным принципам. Готов ли он предать всех солдат, которых спас от объятий царства мёртвых, чтобы уберечь собственную шкуру? Точно нет. Если и отдать жизнь, то за Родину. С другой стороны, зачем им изначально понадобился врач? Не то, чтобы самый посредственный, но и не особенно примечательный и мирно выполняющий свою работу? Может, это лишь странный сон, который приснился Микаэлю, пока он уснул за столом в своём кабинете под привычные звуки тревоги? – Молчишь? Это ранит мои чувства, знаешь ли. Ты никогда не думаешь о чужих сердцах, Микаэль, и это разбивает моё. – продолжал неизвестный, словно змей-искуситель, и на это лишь хотелось ещё раз вздохнуть. Слишком долго, слишком натянуто, слишком тяжело даже дышать, пока ты здесь, наедине с чистым злом. – Вам ли упрекать меня в чёрствости? – несколько язвительно, спустя небольшую паузу ответил тот, пытаясь выпятить остатки своей гордости и уверенности, даже если он явно не в том положении, чтобы примерять на себя маску. Это было бы уместно там, в прошлой жизни, в кабинете рядом с кушеткой, но здесь самый лучший врач, к сожалению, ничто, по крайней мере, пока. – Мы на «ты». – с явной улыбкой отчеканили в ответ, и перед Микаэлем наконец предстал его образ, ради которого он всё же впервые поднял голубые глаза. Действительно, они были более чем знакомы: перед ним стоял его бывший пациент, имя которого не было смысла даже искать в памяти – очевидно, оно оказалось удачной подделкой. Это был статный мужчина лет тридцати, ровесник, с проедающими душу глазами, самодовольной ухмылкой, прилизанными чёрными волосами и резкими чертами лица, словно его скульптор сильно торопился и не сглаживал углы. Одежду, он, конечно, тоже сменил: из удобной больничной в строгую, чёрную форму нацистов, с красной нашивкой на рукаве, при виде которой Микаэль по условию приобретённого рефлекса хотел сжать челюсть и прикончить, даже если умел только исцелять. Их учили ненавидеть, причём с большим успехом, и нацисты были одной из немногих вещей, которые вполне миролюбивый, хоть и взыскательный Микаэль добровольно соглашался недолюбливать. Стыдно и тошно даже смотреть на его мерзкую, противную ухмылку и параллельно вспоминать их встречи с излишним обменом любезностями. – Помнишь, что я тогда тебе сказал? Что мы ещё обязательно увидимся. – со злорадством (по крайней мере, так показалось разуму Микаэля) проговорил тот, смотря на него свысока взглядом любопытства и почти что умиления. – Приятно познакомиться снова. Я – Малек Синнер. – добавил он, не дождавшись ответа: пленник оставался молчаливым, как рыба в воде. Действительно, увиделись. А не стоило бы.

***

Тогда были и шприцы, и суматоха в нескончаемых коридорах, и запах хлорки: это всё было совсем недавно и одновременно ощущалось дальним, почти выдуманным воспоминанием. Микаэль обычно не старался запоминать лиц своих пациентов, даже на улице мог не признать, когда они подходили, чтобы порассыпаться в благодарностях за спасение. Он, честно признаться, и не всех коллег запомнил, лишь тех, с которыми пил чай за общим столом и которые больше всего его радовали. Но один прибывший врезался в память, потому что отличался. Нет, у него была совершенно обычная информация в документах и ситуация – был тяжело ранен на фронте и срочно привезён сюда, недалеко от места постоянного грохота пушек. Скорее сыграла на руку его внешность, явно не местная, почти европейская и манера общения. Наверное, Микаэль бы точно отрыл в памяти, если бы кто-то ещё с кровотечением пытался с ним заигрывать. – Вам бы отдохнуть, молодой человек, а вы меня всё вызываете. – с каплей нескрываемого раздражения, но не настолько сильного, как это обычно бывало, проговорил Микаэль с собранными в хвост волосами и во врачебном халате, проходя в заученную палату. – Просите врачей меня позвать, а когда я прихожу, несёте всякую чушь. По углам стояли четыре шатких кровати с ржавыми металлическими ножками, которые давно пришли в негодность, но сейчас их необходимость заменить стояла на последнем месте в списке дел. Они были мятые и скомканные, грязные, но достаточно терпимые: сложнее было вынести запах и привкус крови. Одна пока пустовала, что было редкостью, на одной расположился старик с проблемами с сердцем, на другой – боец с ранением в области колена и на самой дальней спокойно раскинулся такой же, хотя весь его вид как будто невольно вызывал слабое чувство подозрения, щемящее где-то внутри, в самом низу. Все спали в глубокую ночь, и только этот придурок, как обычно, почему-то не желал, хотя Микаэль, например, вовсе бы не отказался. Число их разговоров было чуть ли не пятизначным, потому что в больнице заняться лежащим действительно нечем, в отличие от персонала, и этот Иван с сильным акцентом, который вряд ли выговорит слово «дорога» с первой попытки, пытался себя развлекать. Во время одного из них он рассказал слишком затянутую историю, что вырос в Германии, но перед самым началом Второй Мировой отказался от позиции правителя и переехал в Советский Союз, где и успешно пополнил ряды армии. Однако даже так Микаэль почему-то ему не верил, но чаще всего забивал из-за более важных дел. Тем более, что, скорее всего, ему действительно были приятны эти диалоги обо всём подряд в перерывах от спасения жизней, потому что, чёрт возьми, Микаэль действительно давно не говорил ни с кем по душам о всякой ерунде. Если бы ему не нравилось, он бы присёк их на корню и велел бы сидеть тихо. Но ему доставляло удовольствие играть злого врача, который всё равно упорно возвращается к его кровати, чтобы якобы проверить анализы и в итоге задерживается на чересчур долгое время. Ну, и да, этот Ваня действительно самую малость выбешивал. – А вы всё приходите. – усмехнулся привычно в ответ тот, обнажая белые зубы. Он сложил ногу на ногу, наблюдая за фигурой столь понравившегося врача, который с суровым видом то поправлял очки на носу, то сжимал губы, то листал страницы в своей объёмной книге. Микаэль был слишком прекрасен, чтобы его уничтожать. Малек хотел истребить весь их народ, однако конкретно этого представителя ничтожной нации забрать себе, поставить на полку, как самую значимую награду и иногда сдувать пыль с макушки. Он слишком чистый, нетронутый, правильный, закрытый. И именно поэтому его хотелось себе ещё больше, чем раньше. – Вы сегодня красивый. – Вы каждый день так говорите. – невозмутимо прошептал в ответ Микаэль, словно это действительно стало для него обыденностью. Сложно было назвать бесконечное засыпание банальными комплиментами именно так: с постепенным осознанием, что с ним не шутят, ощущение внутри становилось всё более странным. Будто он постепенно марался в чём-то, погружался в самую пучину грязи, из которой не выбраться. Он даже никогда не задумывался о том, чтобы проявить хоть малейшую симпатию к кому-либо, а когда дело касалось настолько деликатной темы, как любовь к мужчинам, думать становилось вовсе смешно. Нет уж, он собирается отколотить себе хоть какую-то успешную карьеру, насколько это возможно во время войны, а не в подростков играть, даже если в такое время никто бы и не заметил ничего. Нет, просто совесть не позволяла. Тем более, этот «Иван» слишком уж уверенно брынчит на немецком в общественном месте недалеко от фронта, хоть и исключительно ночью и одними губами. Всё равно он слишком ходит по краю, словно не переживает, что его могут одним пинком выпнуть обратно на порог. – А вы каждый день прекрасны. – добавил с ехидной улыбкой тот, прикрывая глаза, пока Микаэль с резким скрипом сел к нему на край кровати. Ну, спать он точно не собирался, это они оба прекрасно знали. – Боюсь, я вам не по зубам. – отмахнулся врач, и от негромкого смеха его плечи слегка задрожали. Малеку до фанатизма нравилось, когда Микаэль искренне смеялся благодаря нему, а ещё – когда голубые глаза задерживали на нём надолго взгляд. Но, словно почуяв быстро бьющееся чужое сердце, он начал смотреть в окно, в беспокойное небо, которое ненадолго затихло этой ночью. Синнеру захотелось закатить глаза, однако как-то сдержался, чтобы точно не доводить. Неужели он игнорирует эту химическую связь, что между ними формируется? Какие они там бывают? Ионная, металлическая? Неважно. – Gegensätze ziehen sich an.* (нем. – Противоположности притягиваются). – Переведёте? – с долей любопытства поинтересовался Микаэль, рукой опираясь на запятнанный матрас. – Любовь зла, полюбишь и козла. И Микаэль снова усмехнулся: эти глупые, но по-своему обаятельные шутки немного скрашивали ему медленно тянущиеся, тяжёлые смены и такие ночные дежурства, как сейчас. – Не знаю, что вы смеётесь. – через время начал пациент вновь, пытаясь специально сделать вид обиженно насупившегося человека. – У меня всё вполне серьёзно. – У нас пока только к медсёстрам лезли, вот и удивляюсь. – объяснил спокойно Микаэль, пожимая плечами. Справедливости ради, у них в Германии тоже геев не жаловали, и это только мягко сказано. Честно сказать, там вообще мало кого жаловали, но Синнер был готов с этим смириться, чтобы отстоять свои идеалы, возведённые в абсолют. Он мог бы, в целом, не думая, ответить, что женщины его здесь в принципе не очень интересуют, но это бы звучало настолько плохо, что, наверное, Микаэль бы просто не поверил. В его картине мира всё сложилось по-другому, и если с началом войны снесли почти всю стену, Малек не очень-то хотел рушить последние несколько кирпичей. Хотя раньше его не слишком сильно интересовали люди, и убивать их получалось без задней мысли. А здесь, рядом с врачом он стал слишком разнеженным, хотя изначально попал сюда ради задания: выкрасть его и либо переманить на свою сторону, либо забить до смерти или ещё довести пытками в таком же роде. И какой из него ариец, достойный великого будущего? – Я пока только видел, как они липнут, ко врачам особенно. Одри, верно? – неожиданно уточнил он, и этот внезапный вопрос ожидаемо на несколько секунд выбил Микаэля из колеи, который всегда был спокоен, как удав. Было интересно следить за эмоциями, которые проявлялись всего на несколько секунд, прежде чем врач возвращался обратно в более менее спокойное состояние – настолько спокойное, насколько могло быть в военное время. Скорее управляемое. Малек мог бы вечность наблюдать, как бегают его беспокойные зрачки, как длинные волосы немного закрывают на миг растерянное лицо, как плотно поджимаются сухие губы. Для своего положения Синнер слишком долго всегда на них смотрел, но на его лице после этого неизменно возникала довольная ухмылка всем его грязным фантазиям, в которых Микаэль был задействован непосредственно. – Всё крутится вокруг вас, вертится, как земной шар, вечно пытается угодить и показать себя способнее, чем она есть на самом деле. – хмыкнул тот, не дождавшись ответа и посмотрел в стену. Его это не слишком волновало хотя бы из-за того, что у неё перед немецким солдатом под прикрытием не было совершенно никаких шансов. Симпатичная, но абсолютно посредственная девушка: Малек мало её знал, чтобы делать полноценные выводы, но он и не хотел узнать её ближе. – Вы настолько слепы, что не замечаете или упорно делаете вид? Если второй вариант, то можно смело подарить Микаэлю лишь громкие аплодисменты, как непризнанному гениальному актёру. Потому что он так старательно игнорировал любые незначительные знаки внимания, в которых Одри боялась переступить допустимую черту, дабы не слететь с насиженного места, что девушка принимала молчание, как согласие и не отлипала. Всё лезла, заходила, мешала, незаметно касалась за плечо, запястье, воротник белоснежного халата. А Синнер не мог проигнорировать. Он всё время прожигал эту парочку взглядом, следил за ними и жалел, что в его фальшивых документах ему прописали такую тяжёлую травму, что он даже не мог встать с кровати, чтобы выследить где-то кроме собственной палаты. А Микаэль в ответ лишь отмахивался, как всегда – ну конечно же, у него никакого служебного романа в голове, только вечная работа, на которой он, похоже, в будущем женится. – Думаю, ты перегибаешь. – но мужчина в ответ лишь подумал про себя: «нет, это она перегибает, будь проклята эта профурсетка». – Если что-то пойдёт не так, я разберусь, я взрослый человек. Тем более, мне пока не до отношений, я сейчас стараюсь спасать людей. Малек слишком долго терпел все эти нудные отмазки и затянутые разговоры о больнице, потому что они, в сути, не добавляли ничего нового и лишь неприятно напоминали: Микаэль ведёт игру просто так, и на самом деле ему ничего из этого не нужно. Ему и медсестра шутка, и пациент, с которым он приходит поболтать в дежурство, когда все полы намыты до блеска, хотя ставить их в один ряд являлось чистой воды оскорблением. Хотя бы потому, что у Одри изначально не было и шанса. А у Малека он появился, просто немного насильно и немного позже: не в забитой больнице с разбитым кафелем, марлей и пресным хлебом на обед, а в собственной тёмной комнате, когда Микаэль сидит перед ним, связанный, покорный и такой необходимый, чтобы задохнуться от одного вида.

***

Получается, тварь всё это время была перед его носом, и ей даже не приходилось ускользать из рук: Микаэль мало того, что упустил его из виду, так ещё и полностью доверился, хотя даже до войны вечно оставался начеку. Инстинкт самосохранения, видимо, его подвёл, раз врач неожиданно решил, что может веселиться с помощью в подобной чуши в неспокойное время. А Малек ведь только рад, стоит и лыбится, ведь он, в отличие от некоторых, в явно выигрышном положении. Микаэль смотрел на него с укором, снизу вверх, и в его глазах беспокойно плескалось бурное море – Синнера подобное пусть и завораживало, однако так же ни капельки не трогало. – Ты воспользовался мной. – выплюнул ядовито тот, скорее утверждая, чем спрашивая, из обычной речи переходя в ворчание. Малек лишь хмыкнул, закатив глаза: он, конечно, сам выбрал взять в плен такого сложного человека и понимал, что драмы не избежать, но всё равно оставался недоволен. Ведь что бы он ни сказал, ответ возлюбленного точно не устроит, даже самый лживый и приторно-слащавый. – Нет, ты всё неправильно понял. – он отошёл от своей жертвы на шаг и начал ходить рядом, всё равно не выпуская из виду. Неужели он думает, что Микаэль действительно самоубийца, раз в такой ситуации попробовал бы ослабить петли, оставляющие красные следы на тонкой коже? Было бы оно так, он бы не оставался живучей псиной целый проклятый год. Синнер же невозмутимо продолжал, словно сейчас действительно не происходило ничего необычного и противоречивого. – При первой встрече в больнице я сразу же начал много думать о тебе. Что ты сейчас делаешь, когда придёшь, когда наконец обратишь внимание. Начал замечать всякие мелочи, думать, как ты выглядишь в повседневной одежде и с распущенными волосами. Малек ненадолго замолчал и повернулся спиной, как будто делая драматическую паузу. Микаэль промолчал, но, заметив это, решил воспользоваться хотя бы одним шансом и попробовал хоть немного двинуться на стуле – абсолютно бесполезное занятие. У Синнера, похоже, обострение садизма последней степени, раз он так туго завязал верёвки, что сильно разнилось со смыслом фраз, которые тот произносил во время своего злодейского монолога. Серьёзно, говорить о симпатии в таком месте, в такой кровопролитной битве, в таком положении – это попросту смешно до истерического хохота. Однако вместо оценки юмора Микаэль лишь нахмурил светлые брови и посмотрел вниз, понимая, что ему в любом случае придётся согласиться с чужими условиями. А они, понятное дело, приятными точно не будут. Малек услышал небольшой шорох, обернулся и, заметив, что малая попытка не увенчалась успехом, лишь довольно улыбнулся, однако ничего на этот счёт не сказал и добавил. –..А потом я решил, что не хочу, чтобы ты страдал, голодал и тому подобное, поэтому с удовольствием забрал себе. Сейчас твоему драгоценному персоналу всё хуже и хуже, а ты в очень даже неплохом положении. Однако слушать его молча и дальше Микаэль не мог: ему было чересчур сложно, почти нереально смириться с подобными словами, которые ранили сильнее, чем любые фразы сумасшедшего до этого момента. У него сразу в голове как будто что-то перемкнуло: врач сжал челюсть, сдерживаясь, чтобы не рявкнуть, не выйти из себя. Если бы он мог, то точно моментально, без особых мучений убил бы Малека за подобное предательство в первую очередь, а ещё – за докторов своей больницы, за которых отвечал, словно общий отец. Судя по словам Синнера, Микаэлю среди них всех пришлось легче всего из-за сильной симпатии, но разве это была настоящая любовь, если тот посмел сильно навредить людям, которых он так ценил, за которых искренне переживал и ухаживал, когда на чью-то долю выпадало личное, чересчур сильное горе? Хотя Малек и настоящая любовь – и так вещи несовместимые, это он понял практически сразу, как познакомился с ним, а сейчас с каждой секундой лишь больше убеждался. Он воспринимал возлюбленного, как трофей: то, что нужно обязательно заполучить, поиграться и через время бросить в пыльный угол. Однако, вероятнее всего, Микаэля скоро не просто кинут – в лапах у такого редкого садиста скорее просто пришибут, и он умрёт неверной, позорной смертью, пока Синнер начнёт искать себе новую жертву. Неужели ему придётся однажды согласиться с этим? – Что ты с ними сделал? – спросил фальшиво спокойно Микаэль, чтобы не выдасть того, сколько отвратительных, противных на душе чувств зародила в нём эта фраза. Однако Малек в ответ остался всё также спокоен, настолько, что у врача самого стыла кровь в жилах. Такое безразличие ко всему можно было назвать только последней стадией психопатии, и для такого вывода необязательно получать медицинское образование. – Ах, ничего особенного. – улыбнулся игриво тот, хотя даже по этому одному вздоху счастья и удовлетворения ясно, что происходило много чего особенного, просто за закрытыми дверьми. – Ваша больница разрушена, только и всего. Кто-то сейчас в плену, где с ними никто не болтает, кто-то, кто не важен – уже погиб. С восторгом докладывал Синнер, выкладывая всё, замалчивая, пожалуй, только то, каким пыткам сейчас могут предаваться знакомые Микаэля, его коллеги и друзья, с которыми было проведено бесчисленное множество смен, тяжёлых и лёгких. Голубые глаза сверкнули с отчаянным блеском, и врач глянул на Малека, который вновь оказался сзади, невесомо проводя рукой по чужой, широкой спине. – И кто тогда считается важным? – использовав возможность лишний раз допросить врага, на выдохе уточнил тот, немного вздрагивая при ощущении прикосновения: это было неуместно и до ужаса плохо, тем более, никто себе такой наглости ещё никогда не позволял. Синнера лишь забавляла такая острая реакция, и оставалось лишь надеяться, что он скоро взорвётся от своей самодовольности. Микаэль честно не знал, что чувствовать. Ведь человек, с которым он провёл столько времени и бессонных ночей, вмиг оказался преступником – с этим сложно было смириться. Он слепо ненавидел его и одновременно пытался оправдать перед собой в голове, что казалось таким глупым, но настолько необходимым решением сейчас. Как он мог сейчас убить человека, которого совсем недавно думал любить? Наверняка Синнер знал об этом, поэтому и не переживал. Как минимум на лицо. – Не в курсе. – впервые ускользнул от ответа тот, а может, и сказал правду: тут не угадаешь, однако доверять точно не стоило бы. – Я отдал единственный приказ: мне плевать, что вы сделаете с остальными, но высокую девушку-медсестру убейте самыми жестокими пытками. Знаешь, почему? Сомнений не оставалось ни у одного из них: Синнер поручил более низшему классу армии, чтобы они до смерти забили Одри – единственную женщину, которую он видел с начала войны и которая моментально вызвала в нём моментально сжигающий всё вокруг огонь ревности и яркой мести. Микаэль не видел в ней мать его детей, жену, даже девушку: лишь честную работницу, отличную медсестру и подругу, которая могла поддержать и рассмешить в любой, даже самый трудный момент. А сейчас всё слишком круто изменилось. Сейчас её могли вскрывать для того, чтобы растаскать на органы фашистским тварям или испытывать на ней смертельное оружие, где-то здесь, неподалёку, и никто не может ей помочь. А может, это уже произошло, и Микаэль был без сознания, пока она под звон в ушах и своё тяжёлое дыхание доживала свои последние, мучительные минуты жизни? Неизвестность сводила его с ума, и Малек не мог дать ответ, даже если бы очень хотел, потому что сам не знал. Хотя, если бы только мог, с удовольствием бы пришёл посмотреть, закуривая в камере, постепенно окрашивающейся в багряный цвет крови. Микаэль не мог вынести всего этого, и он заметно начал сильнее дёргаться, словно всё ещё неосознанно жил в призрачной надежде, что сможет выпутаться из оков, спасти хоть кого-то, остаться героем и выжить при этом самому. Синнер это заметил и провёл холодной рукой ниже, останавливая своим очередным прикосновением лёгкую дрожь чужих пальцев. Малек приблизился к нему сзади чересчур близко: настолько, насколько всего остального в данный момент было чересчур, словно врач сейчас не выдержит. Он наклонился к его уху, той же рукой убирая лишнюю светлую прядь: ласково, нежно, почти по-матерински, что совсем не вписывалось в новую, ещё не выстроенную картину современного, опасного мира. Посмотрел на него с малой толикой заботы в тёмных глазах и пробормотал, опаляя бледную кожу тёплым дыханием. – Потому что я люблю тебя, Микаэль. Даже больше – я вспоминаю о тебе постоянно, представляю тебя в разных ситуациях и позах, хочу постоянно быть с тобой рядом, остаться здесь. Не могу позволить никому тебе навредить, заполучить тебя, разговаривать с тобой, чувствовать что-то к тебе, потому что иначе я просто лопну от злости. Ты – моя зависимость, моя единственная радость, мой свет, моя религия. Лепетал успокаивающе он, но на Микаэля это сильно не действовало: он остался сильно напряжённым, однако опустил плечи, и его моментальная ярость перешла в горькое, колкое осуждение. Наверное, для Малека это наказание намного хуже, чем злость и открытое сопротивление. Пусть лучше бы врач дальше вырывался, начал драться и кусаться, но не оставался жестоко холоден. Ведь его главная мечта – завоевать, а Микаэль может её легко разбить. Поэтому он молчал. Преступно, неправильно, стараясь вывести Малека больше из себя, даже если это могло бы, в целом, стоить ему единственной жизни. Синнер хмыкнул, чуть отстраняясь, естественно, не подавая виду, однако в глубине души, как он сам совершенно не ожидал, остался глубоко оскорблён. Он не рассчитывал на взаимную любовь, лишь получить её со временем, возможно, принудительно, но совсем не ожидал, что Микаэль останется молчалив. Его план явно рушился, а желаемая картинка разбивалась вдребезги – самое ужасное, что могло только произойти с фашистом. Значит, на их стороне всё же небольшое, но поражение. Микаэль чувствовал, как чужие костлявые руки в нетерпении сжимают спинку стула, как его лицо внимательно осматривают, как, казалось, моментально рушился целый мир. И всё равно молчал, давая ясно понять: ничего не будет так, как он хочет. Это за Давида, за Одри, за Рафаила и остальных – всех, кто так был важен в той, прошлой жизни. И если прошлое стёрли в пыль, Микаэль может стереть чувства Малека, и ему, наверное, это даже почти ничего не стоит. Не стоило бы, если бы не тянущее, колюще-режущее ощущение где-то под сердцем. Не знал, что это будет настолько сложно – пережить очередное, но самое трудное предательство. Малек и сам не хотел и давал это понять, но таковы его идеалы, такова его реальность. – Скажи, что любишь меня. – пробормотал тише Синнер, и было неясно, была ли эта очередная манипуляция или искренние, неподдельные эмоции: не грусть или печаль, а лёгкая, нескрываемая тоска. Микаэль посмотрел на него, пытаясь считать, однако действительно не мог: этот человек останется для него неразгадан также, как и он для Малека. – Даже если соврёшь. Пожалуйста. – добавил тот, действительно опускаясь ниже и упрашивая его сказать необходимые слова. Сначала показалось, что доктор вновь промолчит с холодным выражением лица, и, скорее всего, его можно было бы понять, однако тот наконец разорвал звенящую, раздражающую тишину и отверг. – Не люблю. – пробормотал он и, даже если Синнер понимал, что это – жестокая и вполне реальная правда, которой следовало ожидать, от этого лучше явно не становилось. Микаэль не понимал неожиданной смены гнева на милость, потому как ожидал, что за подобные фразы его могут сразу распять самым не милым способом. Можно сказать, они друг друга удивили, и эта игра на мнимую победу продолжается каждую чёртову, вечную секунду, пока они рядом. Однако Синнер знал, что будет выше, что обязательно выиграет, что Микаэль точно будет принадлежать ему, нужно лишь время и один поцелуй. Малек склонил голову вниз и спонтанно для самого себя прижался своими губами к желанным чужим, с нездоровой любовью и невыносимой страстью. Микаэль почти на физическом уровне ощущал, сколько в Синнере грехов и пороков, особенно один из них, самый поспешно запрятанный вглубь и постыдный – чувства к человеку, которого должен был уничтожить также бесчеловечно, как и весь остальной персонал старой больницы. Микаэль не знал, хотел ли он сейчас этого: сейчас размышления ему давались слишком тяжело, учитывая, в какую ситуацию тот угодил. Если бы Малек не предавал его и оставался бы обычным пациентом на самой дальней койке, он бы, возможно, смог бы всё побороть и полюбить его чисто и забвенно, выкидывая из головы всё остальное, ненужное, лишнее. А если бы это был грубый захватчик, держащий его насильно в арену, он бы точно попытался убить его, удушить собственными руками, забывая о бессилии. Но что ему делать, если это два столь разных человека в одном? С одинаковой внешностью, манерами, комплиментами, но совершенно разными целями? Куда ему деться, стоит ли быть жестоким или милосердным? И знает ли хоть кто-то знает ответ на этот вопрос? Совсем никто, и даже Малек. Поэтому он лишь рад, пока Микаэль не отвечает, но и не сопротивляется, позволяет обожать его, позволяет касаться и целовать – покорность Синнер ценил больше всего и сходил от неё с ума не меньше, чем от самого врача. Отстраняясь, тот ослабил сильную хватку верёвок на чужих руках, как будто давая мнимую возможность выбраться, вмазать ему в лицо и убежать отсюда совсем далеко, где ещё никого не доставали. – Подумай ещё раз, драгоценный. Я подожду. – вновь хитро улыбнулся Синнер, отходя от него и оставляя на прежнем месте лишь незнакомую, непривычную пустоту. После неё не было страшно видеть даже тёмную форму и чёрные глаза – лишь бы не ничего. Микаэль остался один, окончательно не понимая новый мир вокруг и самого себя, то самое чувство в области солнечного сплетения. Настала снова темнота, беспросветная, непроглядная, бесконечная – такая же, как и раньше. Но теперь его глаза раскрыты, а руки чуть больше развязаны: он может убежать и одновременно не сможет предпринять ни единой попытки. Но и хочет ли Микаэль теперь уйти?