Глухое горе

Артём любил мать до физической боли в сердце. Эти тёплые объятия, в которых тонул весь мир. Её нежные губы, прикосновение которых заживляло любую детскую обиду, любую ссадину — стоило ей прикоснуться, и слезы высыхали сами собой. Даже улетев учиться за тысячу километров, он каждый вечер названивал ей, а когда впервые снялся в той дурацкой рекламе, то, задыхаясь от восторга, кричал в трубку: «Мам, срочно включай N — ый канал! Сейчас меня покажут, ты только посмотри!» А тот финал «Битвы экстрасенсов»... Он стоял на сцене, с синей рукой, заливаясь потом от напряжения, но в первую очередь искал в толпе её глаза. И видел их — полные слёз. Слёз радости. Безграничной, оглушительной гордости. И он был по-настоящему счастлив в тот миг. Счастлив, что смог добиться чего-то. Хотя бы ради неё. Потом всё рухнуло. В середине сезона ему пришлось уйти. Сказать, из-за чего — не могу. Это его тайна, тайна, которой Артём, будь он проклят или свят, предпочёл не делиться. А теперь... Теперь Краснов не понимал. Он стоял, и мозг его, обычно такой быстрый, отказывался воспринимать реальность. Она была неправильной, разломанной, битой. Как так? Как,чёрт возьми, так вышло? Как она могла умереть так рано, так несправедливо, так жестоко?! Он стоял на коленях перед свежей могилой, и его руки бешено дрожали. Вампир, существо, по легендам, бессмертное, не мог найти в себе сил пошевелиться, подняться. Принять это было все равно что согласиться с концом света. Тяжёлая, грубая рука отца лежала на его плече — неловкая попытка поддержки. Уже целые сутки, как она лежала в этой сырой, чёрной земле. Уже полдня, как он врос в это место коленями, не в силах смириться с утратой, не в силах сделать и шаг, который окончательно признал бы — её больше нет. А потом началось что-то другое. Что-то глухое и бесформенное. Он погрузился в пучину горя, которое не имело ни начала, ни конца. Он не считал, сколько прошло — часы, дни. Время расползлось в липкую, бессмысленную массу. Он просто существовал на самом дне: то лежал пластом, уставившись в потолок, то в приступе ярости бил кулаками в стены, пока не трескалась штукатурка и не болели кости, то рвал на себе волосы, пытаясь физической болью заглушить другую, невыносимую. Или... он уже не помнит. В памяти — лишь клочья, обрывки. Он не выходил на связь, телефон молчал где-то в дальнем углу. И ему чудилось, слышалось в тишине — вот-вот, сейчас выбьют дверь. Придут... кто? Неважно. Хах... Какая, в сущности, разница.