You and me, or "we"

«О, мой клематис, надежда расцвела во тьме бездны…» Тилл заметил мальчика с чёрными волосами, тихо напевавшего себе под нос, сложив руки перед грудью. Это были его первые недели в «Анакте» — друзей у него не было, а петь он, по правде говоря, умел плохо. Ему это нравилось, конечно, но каждый раз, когда он пытался петь, на лицах слушателей появлялось одно и то же — разочарование. Он целыми днями сидел, прислонившись к искусственному дереву в саду, и часами рисовал. Но этот мальчик… этот мальчик пел безупречно. Тилл не особенно интересовался другими учениками, но голос — мягкий, чистый — показался ему знакомым. Он и не заметил, как ноги сами понесли его вперёд, и вот он уже стоит рядом с певцом. Этот уголок сада был особенно пустынен, без примет, без ярких цветов. Ветер колыхал их волосы. «О, мой клематис, будь всегда рядом со мной…» Сам не понимая зачем, Тилл открыл рот. Голос предательски дрогнул, сорвался, и он, по сути, признался в несуществующей любви случайному — пусть и талантливому — незнакомцу. Щёки обожгло жаром. Но, к удивлению Тилла, чёрноволосый мальчик повернулся к нему и улыбнулся — широко, с чуть заметным клычком, что придавал улыбке озорства. Так они и стояли: Иван и Тилл. Теперь — плечом к плечу, перед ревущими толпами инопланетян, что скандировали их имена. Один из них должен был умереть. «Ты расцвёл из огромной чёрной стены.» «Галактическая пыль звёзд рассыпалась в твоих глазах.» Их волосы снова трепал ветер — точно так же, как в день их первой встречи. После неловкого знакомства они быстро подружились. Иван и Тилл. «В бесконечной тьме я нахожу тебя по твоему аромату…» В Саду Анакт стоило лишь сказать «те самые двое» — и всем сразу было ясно, о ком речь. Они ловили рыбу в озере, ночевали под деревом, рисуя друг друга, смеялись, лёжа на траве плечом к плечу. «Даже если я усну на вечность — не покидай меня…» Иван и Тилл повернулись друг к другу. Эта песня была не для публики, не для инопланетян. Она была только для них. «О, мой клематис, надежда расцвела во тьме бездны…» «О, мой клематис, будь всегда рядом со мной…» Тилл смотрел на Ивана. Пот струился по лицу, но они оба улыбались. Его Бог, его Вселенная — стояли с ним на одной сцене. Они пели. Улыбались. А над головами вспыхнул табло, напоминая об их судьбе. Однажды Иван спросил: — Тилл, ты веришь в Бога? Они лежали в поле, среди невысоких холмов, глядя в бледно-голубое небо. — В Бога? — переспросил Тилл. — Не знаю. Наверное, нет. Он повернул голову — Иван смотрел на него пристально, с лёгкой улыбкой. — Почему ты так смотришь? — спросил он, чуть смутившись. Верил ли он в Бога? Когда-то, давным-давно, люди верили. Верили, что есть сила, творящая то, что человеку не под силу. Верили, что Вселенная вращается вокруг Земли, а за облаками, где сияют звёзды, живёт Бог. Но как только человек покинул Землю, он забыл Бога. И всё же… если вера в Бога — это то, что делает человека человеком, то всё, что оставалось Тиллу, — это верить. Табло над сценой пискнуло: 86/86. Ничья? Такое вообще возможно? Иван крепче сжал его руку. Они улыбались — вместе. Тилл верил. В своего Бога. В свою Вселенную. Но вдруг улыбка сползла с лица Ивана. Его рука в ладони Тилла стала холодной, липкой. Он рухнул на пол, безжизненный, окрашивая Тилла в тёмно-алый цвет. Колени подкосились, и Тилл упал рядом. Они лежали на сцене — два мальчика, больше не улыбающиеся.