Триггер

Холодная, идеально отполированная гладь металла кажется самым привычным и самым обыденным, что есть в этом мире. В руках ощущается идеально правильно. Вес, температура. Звук, с которым магазин становится на свое место одним отточенным движением. Полная обойма ждет своего часа. Чистая мишень в пятидесяти метрах. Сырость и прохлада в помещении, которое на базе обустроили под тир, пока основная локация находится на ремонте, пробуждает в подсознании неприятные ассоциации. С той, давно забытой и похороненной частью жизни, что порой пробирается в реальность. Будто показывая — ничего ты не забыл по-настоящему. Ничего не отпустил и не пережил до конца. К черту все это. В пекло. Гоуст кладет оружие перед собой. Смотрит на один из любимых пистолетов, что носит с собой постоянно, чуть ли не спит с ним (если хранить под подушкой не в счет). Это профдеформация, Гоуст знает. Быть всегда начеку стало не просто образом жизни — стало его сутью. Всегда настороже. Всегда ждать подвоха. Подсознательно, даже от союзников. Осознанно, даже от товарищей. И в первую очередь — от самого себя. Не быть уверенным в том, что кошмары прошлого не настигнут в самый неподходящий момент. Что сможешь удержаться на опасной грани, за которой начинается безумие. Его тень воровато скрывается в глазах, в отражении. Его горечь оседает на языке, когда давишь крик, просыпаясь от очередного липкого кошмара. Отточенные рефлексы, выдержка, тренировки. Все, чтобы держать в узде страшного зверя. Чтобы не дать ему победить. Звук открывающейся двери вырывает из мыслей. Гоуст поднимает голову, слегка оборачивается, чтобы увидеть вошедшего. И все внутри него на долю секунды замирает. — Привет, — первым здоровается Соуп. — Как жизнь? Гоуст окидывает его взглядом — такого привычного, улыбающегося, держащего в руках винтовку. — Вот как, — говорит он, едва совладав с голосом и заставляя себя говорить спокойно. — Только с больничной койки встал и сразу хватаешься за пушку. Гоуст как никогда рад, что он в маске. Было бы сложно хотя бы выдавить улыбку. Он понимает, что не смог бы. Не сейчас. — Боюсь, что за три недели разучился стрелять, — усмехается Соуп, но глаза его серьезные. Он смотрит на лежащее перед Гоустом оружие и четыре полные обоймы. — Тоже пришел потренироваться? Вопрос риторический. Но Гоуст все равно кивает. Если он уйдет сейчас, будет похоже на бегство. Сказать, что передумал, глупо. Отшутиться — нет сил. Допустить, чтобы Джонни узнал о его маленькой проблеме… не хотелось бы. Не сейчас, когда Гоуст снова видит его целым и невредимым, улыбающимся, здоровым. А не как тогда… в крови и на скорую руку перевязанных ранах после взрыва на миссии. Не на больничной койке, бледного и бессознательного, с катетерами в венах, с пакетом капающей первой положительной, со слабыми показателями на мониторах. Где-то там, под одеждой, несомненно остались не зажившие до конца раны. Шрамы — как напоминание, что любой просчет может стоить кому-то из них жизни. — Рад меня видеть? — ухмыляясь, Соуп начинает готовиться к стрельбе. — Я пока валялся, столько шуток придумал. Персонально для тебя. Приготовься страдать и фейспалмить изо всех сил. — Я готов, — отвечает Гоуст на автомате. Вспоминает, как проведя почти пять с половиной часов под дверью операционной, они с Прайсом наконец узнали, что Джон выживет. Что операция прошла успешно, но предстоит долгое восстановление. Как потом они молча напивались у капитана в кабинете и так же молча разошлись. Как вырубился, почти потерял сознание, чтобы проснуться на утро с дикой головной болью и вспомнить все. — Ну, — чуть неловко пожимает плечами, по-видимому, не ожидавший такого ответа Соуп. — Я, вроде как, рад. И смотрит, со странной эмоцией во взгляде, словно ждет чего-то. Не дождавшись, берет автомат и целится. Первые выстрелы не уверенные, не четкие. Видно, как тяжело ему дается пристреливаться, как он слегка морщится, даже от не сильной отдачи. Еще слишком рано. Такой упрямый. Гоуст берет в руки пистолет. Стараясь ни о чем не думать, целится. Руки дрожат. Они все еще дрожат с тех самых пор, когда врач вышел из операционной и уставшим голосом, словно само собой разумеющееся сказал, что жизни Джона МакТавиша больше ничего не угрожает. Что парень сильный и здоровый, должен оправиться даже после почти критической кровопотери. Тогда Гоуст держал себя в руках так долго, как только мог. Держит и сейчас. Тому чудовищу, что показывает клыки в отражении, он вырваться не позволит. Он все держит под контролем. Вот только руки… будто бы отказываются держать оружие. И это какой-то сраный кошмар. И Гоуст никак не может проснуться. Потому что не спит. Он упрямо пытается прицелиться еще раз, чувствуя, как сильно напряжено его тело, каждая мышца. Как начинает плыть перед глазами. В мареве он видит лишь перемазанное кровью лицо Соупа и окутанное проводами и датчиками тело на больничной кровати. Выстрел уходит куда-то в край мишени. Запястья касаются горячие пальцы — Гоуст чувствует, так как не надел перчатки. — Элти, — хрипло, на выдохе. Соуп совсем близко. Как давно он здесь стоит? Гоуст отворачивает голову, пальцами другой руки трет воспаленные глаза, дышит на счет, как учили. Он словно оцепенел, не может сказать ни слова, даже двигаться сейчас, словно плыть в ледяной воде — так же тяжело. Оружие мягко забирают из ослабевших пальцев. Джон ничего не говорит, просто дергает его на себя и обнимает так крепко, как только может. Он едва достает Гоусту подбородком до плеча, он вцепляется в футболку на спине и тяжело дышит. Гоусту приходится приложить все силы, чтобы отмереть и обнять его в ответ. Такого живого, теплого, заметно исхудавшего за этот бесконечный месяц. Они стоят так, пока Гоуст не чувствует наконец землю под ногами. Не чувствует, что снова дышит ровно, что руки поглаживают плечи Соупа, зарываются в короткий ежик волос, как давно хотелось. Пока Гоуст не отстраняется сам. Он не знает, что сказать, как объясниться. Он ужасен в выражении своих чувств, он давно забыл, каково это — быть живым человеком. Но чужие руки, такие уверенные и нежные, накрывают его глаза, мягко тянут балаклаву в верх и все это становится не важным.