Müller’s Madchen

Пьер скучающе сидит за третьим столом в центре, смотрит в окно или в своё отражение в зеркале. Иногда, гораздо реже, на одноклассников – будь среди них хоть кто-то красивый, учёба не была бы таким мучением, но единственная старшая школа в его городе стала пристанищем клоунов, прыщавых горилл и просто уродов. Он, с кого рисовали фреску для баптистского храма, чью кожу каждое лето омывают волны лазурного берега, совершенно не заслужил наказания находиться здесь, но родители слишком обеспокоились экологией [спасибо, ютуб-каналы BBC и National Geographic. спасибо, пандемия. горите в аду], и теперь Пьер один занимает ветшающий особняк в окружении заросших плодовых деревьев. Раз в два дня приходит бригада уборщиц под руководством Бабетты – по контракту она няня и домоправительница, но Пьер сумел убедить родителей, что ему не нужен постоянный присмотр. Он не любит присутствие прислуги, поэтому почти не пересекается с ней. В выходные либо уходит посидеть в городе, либо выносит кресло на крыльцо. Иногда – в порыве вдохновения – расписывает узорами белые колонны и статуи. Родителям всё равно. Ему – тем более. Последний год учёбы знаменуется сразу двумя важными событиями: ему исполняется семнадцать – а это уже без двух минут совершеннолетие – а ещё в конце первого триместра уходит в декрет их последняя учительница литературы, молодая практикантка с настолько плохой кожей, что Пьер старался даже дышать возле неё реже. Акне не передаётся воздушно-капельным, но ему всё равно неприятно находиться рядом с ней. – Как думаешь, – Пьер мурлыкает привычно вкрадчиво, выстукивая по парте La foule Эдит Пиаф, – новый преподаватель. Кто он? Слухи ходили разные – в основном, почему-то, об известных писателях. Пьер и сам уже не помнил, кто принес эту версию, но с удовольствием начинал обсуждение всякий раз, когда ему становилось скучно. Стивен Кинг? Майкл Каннингем? Конечно. Держи рот шире. – Домохозяйка с посредственными бульварными романами? Альбрехт молчит – он вообще в последние дни ведёт себя странно. Особенно при обсужении нового учителя – благо, он придёт только после каникул, а пока Пьер – счастливый обладатель целых двух лишних свободных часов в неделю. Альбрехт молчит – и именно по его молчанию Пьер понимает, что другу что-то известно. Любопытно. – Du weißt was, mein Freund, – Пьер чуть понижает голос, чтобы его не слышали другие, и добавляет столько укоризны, что хватило бы на десяток обвинений. Он изучал немецкий от скуки, в рамках общего развития, и потому что ему чертовски нравится холодная арийская внешность. – Du weißt et was, – Альбрехт поправляет, неприязненно нахмурившись – отличительная черта всех в его семье. Мюллеры не терпят ошибки, – Unwahr. Ich weiß nichts. Пьер и сам не знает, почему два года назад, впервые переступив порог новой школы, сблизился именно с Альберхтом – черноволосым и желтоглазым, похожем то ли на крысу, то ли на большую птицу. Сблизился – и ни разу не пожалел об этом. Во-первых, Альберхт никогда не соревновался с ним: ни в популярности, ни в красоте. Во-вторых, знал все сплетни лучше самого Пьера и мастерски их распускал. В-третьих, с ним было попросту интересно. Потомок тех самых Мюллеров – а в истории третьего Рейха благодаря знакомству с Альберхтом Пьер теперь разбирался чуть ли не лучше, чем во французских республиках – он удивительно органично сочетал в себе немецкую строгость и совершенную отбитость. Пьеру это импонировало, и в свою очередь он дарил Альберхту то, что знал сам. Как стилизовать образ. Как выбрать подходящее вино. Как познакомиться с красивым незнакомцем. Типаж у них, кстати, разный. А это – главный залог близкой дружбы. Альберхту нравятся такие как он, Пьер Гаррель, томные и хрупкие, с выступающими ключицами и длинными музыкальными пальцами. Пьеру – мужчины постарше. С его анамнезом: единственный сын богатеньких родителей, живущий один в глуши, было бы странным не заполучить комплекс папочки. – Ну Альберхт! – Я ничего не знаю. – Пьер продолжает смотреть на него обиженным взглядом, и Альберхт сдаётся, – хорошо, но не сейчас. И это очень большой секрет. * Они сидят в полумраке небольшой комнаты, стараниями Пьера превратившуюся в декорации к съёмкам новой части принца Персии. Амазон, ебей, кошелек папочки, скука – и вот, Пьер заказывает доставку очередной совершенно ненужной ему вещи. – Напомни ещё раз, – Пьер растягивается на ковре на полу, рядом – полупустая бутылка с вином, одна на двоих, – как зовут твоего брата? – Вильгельм, – Альберхт делает глоток прямо из горла – сладкое и некрепкое, иное они не пьют, хотя вначале знакомства Пьер обожал блистать своими познаниями в элитном вине – в основном теоретическими, потому что вкус дорогой бурды из погреба его семьи никогда ему не нравился. Маленькое несовершенство эгоистичного французского принца. Альберхт любит изъяны – именно сквозь них можно добраться до сокрытой под фарфоровой оболочкой гнилой сути. – Вильгельм Мюллер, – задумчиво промурлыкивает себе под нос Пьер, открывая фотографии, начинает листать вниз, – а он ничего так... вы точно братья? Альберхт пожимает плечами. Генетика – штука непредсказуемая. Не всем быть голубоглазыми блондинами. – Ты же помнишь, что это пока секрет? От родителей в том числе: Вильгельм разорвал с ними отношения ещё десять лет назад и с тех пор много путешествовал: обе Америки, Европа, даже Россия – целых четыре года. А это, по словам самого Альберхта, на четыре года больше, чем нужно. – Да-да, – Пьер закатывает глаза и протягивает руку, чтобы взять вино. На мгновение их пальцы встречаются – Альберхт продлевает контакт лишь на мгновение дольше нужного, – ни слова о том, кто наш новый учитель. Пьер мечтательно вздыхает и тут же хмурится. – Ты точно уверен? – На все сто, – Альберхт вкрадчиво понижает голос, наклоняясь к Пьеру, осторожно касается его скулы, убирая налипший волосок от ковра, и вдруг выхватывает телефон, – хватит сталкерить Вильгельма. Это так-то моё хобби! Пьер возмущённо атакует его подушкой. Время, когда он богемно язвил, делая вид, что выше увлечений простых смертных, давно прошло. Альберхт ценит эту открытость – и не забывает обращать в свою пользу. * Пьер приходит к нему в гости редко: привыкший к полной свободе, он с трудом удерживает себя в соблюдении строгих правил немецкой семьи. В эти каникулы – напрашивается в гости едва ли не каждый день, ждёт первого знакомства с Вильгельмом. Альберхт не мешает. Ему нравится наблюдать за его попытками ограничить свою яркую натуру в угоду родителям. Потом – на ночёвку приходит уже Альберхт, и они отрываются, распугивая призраков старого особняка. – Ты точно не обманул меня? – звучит почти обиженно, и Альберхту не нужно смотреть на друга, чтобы знать, как именно он заломил брови и прикусил нижнюю губу. – Вильгельм приедет не раньше вечера субботы. Пьер вскакивает. – И ты сказал мне это только сейчас?! – Ты не спрашивал, – Альберхт подходит ближе, наклоняется – дыхание колышет аккуратно уложенный завиток, – он в ссоре с родителями. Снимет квартиру в городе. Жаль, что ты никогда не сдавал комнаты. Пьер уже видит это: утренний кофе, проверка домашних заданий, уют семейной библиотеки. Вечером он разожжет камин, наденет шёлковый халат и откроет вино – непременно белое сухое, строгое как и сам Вильгельм. Родители даже не узнают. Не узнали бы. – Я не могу, – Пьер откидывает голову назад, упираясь затылоком в живот Альберхта, – правда не могу. Бабетт платят родители. Она обязательно всё им расскажет. Уже рассказывала: что нашла пустые бутылки из-под вина, что их сын постоянно питается едой на вынос, что стал хуже учиться – даже отфоткала как-то выброшенный Пьером табель с оценками. – Хорошо, что я ему не успел ничего пообещать, – легкомысленно пожимает плечами, рассматривая вблизи глаза Пьера: большие, ярко-синие, как капсулы от стиральной машины – больше всего Альберхт хочет их сожрать. Пьер обижается – или пытается задеть его своей обидой, и Альберхт позволяет ему упиваться своей властью над ним. Пытается дозвониться, пишет сообщения, и только вечером получает короткую отписку: извини, mon âme, плохо себя чувствовал. Конечно-конечно. Это вовсе не игра в горячо-холодно. Как вы могли подумать. Альберхт знает, что Пьер не специально: маленький засранец привык, что мир верится вокруг него и вполне искренне обижается, когда кто-то не играет по его правилам. Вильгельм – точно не будет. И Альберхт заранее предвкушает увлекательный конец учебного года, разжигая в Пьере желание. * – У меня есть для тебя хорошая новость, – Альберхт делится ещё одной тайной утром перед первым уроком, пока они традиционно пьют кофе на школьном стадионе. Сама собой на лице появляется лукавая улыбка: о, это точно понравится Пьеру. На все сто процентов. – Вильгельм разорвал отношения с родителями, потому что они не приняли его бисексуальность. – Что?! – Пьер взвизгивает как девчонка и тут же успокаивается, его скулы окрашиваются нежным розовым румянцем – Альберхт многое бы отдал за возможность увидеть, какие именно образы заставляют его бесстыдного друга краснеть, но ими Пьер не делится даже с ним. – Он был в отношениях со своим редактором. Родители случайно увидели его, ну и... Альберхт разводит руками. Действительно, что ещё говорить. Если бы не его звонок – а с братьями, что с недавно женившимся второй раз Берхардом, что с Вильгельмом, он продолжал сохранять хорошие отношения – ещё неизвестно, кто бы стал их новым учителем. – Он сейчас в поиске вдохновения, – добавляет задумчиво, чтобы уж точно зацепить Пьера: музой художника он был, теперь появилась возможность стать любовью писателя, а там уже и композитор не за горами. – Я в его вкусе? – Пьер задаёт вопрос, вертевшийся у него на языке все каникулы. Вопрос, совершенно недостойный ни его красоты, ни уверенности в себе, и всё равно тревожащий. – Конечно, – Альберхт улыбается, искренне и нежно, – ты самый красивый человек из всех, кого я знаю. Пьер расслабленно выдыхает. Да. Самый красивый. Всё так, как и должно быть. Урок литературы – первый, и потому Пьер уже сейчас в полной боевой готовности, только холодный взгляд синих глаз выдаёт его напряжение – Альберхт в нетерпении тоже. он обожает испытывать людей. и их терпение. – Вильгельм Мюллер, – и он оказывается ещё лучше, чем Пьер себе представлял. Холодная арийская красота, широкий размах плеч, отстраненный авторитарный стиль урока. Пьер никогда не был глуп – чтение даже казалось неплохой формой эскапизма, пока он не сблизился с Альберхтом: по примеру античности налив разбавленное водой вино, он ложился на шкуру у камина и открывал случайно взятую книжку из обширной семейной библиотеки – никому ненужной дани богатству семьи. Как у Гэтсби. Да-да. Прочитав его до конца, Пьер безжалостно бросил книгу в камин. Вопреки всему, на уроке Пьер почти не отвечает – он занят другим: по малейшим изменениям отслеживает предпочтения Вильгельма: если он писатель, правильная точка зрения на книги – его в том числе – может стать ключом к духовной близости. Вильгельм отворачивается к доске, и в этот момент Пьер быстро нагибается через проход, передавая другу записку: несколько фраз на немецком, просьба проверить, влажно розовый отпечаток губ – вместо благодарности. Альберхт показывает большой палец. Вот и славно – Entschuldigung, Herr Müller, – Пьер подходит после урока, улыбается вкрадчиво, заправляет прядь волос за ухо – ну просто сама невинность, – Ich bin mir bei meinem Motivationsschreiben unsicher. Könnten Sie mir vielleicht dabei helfen? Вильгельм поднимает бровь. Отвечает на английском – будто ставит барьер – а жаль. Пьеру нравится грубость немецкого языка. – Какого рода помощь вам нужна, мистер Гаррель? – Можно просто Пьер, – легкомысленно, – я выбрал творческое направление. Моё письмо должно выделяться. – Занесите мне черновик, мистер Гаррель. Я посмотрю. Мистер Мюллер? – Я просто жду, – Альберхт легкомысленно пожимает плечами, – кстати, мама надеется, что ты придёшь на ужин. – В стенах школы забудь, что я твой брат, – и всё-таки, голос Вильгельма смягчается, – передай ей, что я не могу. Пьер лукаво улыбается, накрывает запястье Альберхта ладонью, привлекая внимание, и кивает в сторону выхода. – Не буду мешать. Встретимся на стадионе. И хотя внешне Пьер остаётся спокойным, его сердце поёт. Он кладёт ладонь на плечо одного из младшегодок, вытаскивает бумажную купюру, мягко шепчет: – Принеси два латте на стадион, ма шери, – и тут же, не запоминая лица, идет дальше. Возможно, только что он потерял десять долларов. Возможно, нет. В любом случае это далеко не так важно как появление Вильгельма в его жизни. Появление чего-то нового. – И как тебе мой брат? – Альберхт догоняет его, чуть запыхавшись, – правда, хорош? Пьер счастливо кивает. – Я тут подумал, – небрежно бросив на траву плащ, он ложится сверху и устраивает голову на коленях Альберхта, мягко и самую толику киношно улыбается, – ты ведь знаешь его как никто другой, можешь рассказать о слабостях, так?.. – Für’nen Arschfick regel ich das, – что-то в улыбке Альберхта кажется Пьеру настораживающим, и он недовольно хмурится. – Я не понимаю. – Извини, глупая шутка, – Альберхт качает головой, – я не обещаю, что смогу помочь, но обещаю постараться. * Пьер изучает Вильгельма как лучшую из загадок, усердно пишет эссе, подаёт заявки на литературные конкурсы – и даже при этом продолжает рисовать. Вильгельм для него – развлечение юности, величайшее достижение. Влюбить в себя мужчину в два раза старше и бросить на выпускном – что может быть веселее, когда ты всего лишь ученик старшей школы где-то в луизианской глубинке. А на выпускном он будет блистать с Альберхтом. Пьер не хочет вносить разлад в семью, но нужно ведь как-то наградить лучшего друга за годы совместных страданий. Пьер обдумывает свои наполеоновские планы по ночам, когда не может уснуть, тщательно подбирает гардероб, тратит часы на подготовку к занятиям и сам не замечает, когда влюбляется по-настоящему. Он приносит по утрам кофе – Вильгельм приходит в школу почти за час до начала занятий. Альберхт – чуть позже. И всякий раз, когда он пишет, что рядом, Пьер спускается на стадион. Держи цель близко, союзников – ещё ближе. – Вильгельм пригласил меня посетить литературный клуб, – рассеянно произносит, выпуская в воздух табачный дым – ещё одна важная часть его богемного образа. Уметь красиво курить. – О, это чудесно! – коротким мгновением улыбка Альберхта отливает сталью, – в нашем городе есть литературный клуб? – Это в викторианской деревне неподалеку. Он отвезёт нас, – Пьер счастливо улыбается, – как думаешь, мне стоит надеть тот новый брючный костюм? – Лиловый? – Да. Альберхт пожимает плечами, но по его выражению лица Пьер сразу понимает, что это не самая удачная идея. – Тот пастельно-голубой? Может быть, кремовый? – Белое платье. Пьер удивлённо вскидывает брови. Корчит мордашку. Белое платье? Серьёзно? Альберхт серьёзен. – Это привлечёт его внимание, – подойдя ближе, он обнимает друга со спины – ладонь медленно скользит вниз по груди: откровенно провокационно, но Пьер не противится, слишком занятый тем, что рассматривает себя в зеркале, – братец только выглядит строгим и скучным. Он любит дерзких. Любит тех, кто умеет привлечь к себе внимание. Ты – умеешь. Пьер удовлетворенно улыбается. Альберхт рассказал бы ему, какие тайны скрывает семья Мюллеров, но пока рано. Лучше устроить сюрприз. * Пьер читает свои стихи и легко отвечает на вопросы. Белое платье подчёркивает его андрогинность. Мягкие подкладки на плечи делают их более покатыми, а узкий корсет уменьшает талию. Иногда Пьер ловит на себе долгие задумчивые взгляды Вильгельма. В них нет похоти, но есть интерес. Это тоже хорошо. – Как вам моё творчество, герр Мюллер? – Пьер отпивает небольшой глоток вина из икеевского кубка и делает небольшой шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до минимально приличного, – вы смотрели на меня так, будто... Он не заканчивает, будто не может подобрать слова. На самом деле – даёт Вильгельму возможность интерпретировать себя самостоятельно. – Смотрел как, мистер Гаррель? – несмотря на сближение, поведение Вильгельма можно назвать безупречным: он не переходит на имена, соблюдает дистанцию: небольшой шаг назад не выглядит отступлением, и совершенно не реагирует на провокации. Пьер небрежно пожимает плечами и интимно понижает голос, переходя на немецкий. – Es wirkt so, als bedauerten Sie, mich eingeladen zu haben, und gleichzeitig, als gefiele es Ihnen, – на губах играет тонкая улыбка: хитрая и нежная одновременно, – поэзия должна быть беспола. И вот удивительно: впервые за эти месяцы Вильгельм отвечает на немецком. – Das ist eine Provokation, junger Mann, und das ist Ihnen vollkommen bewusst. Пьер улыбается ещё лукавее и ничего не отвечает, но когда они возвращаются обратно, его ладонь ненадолго касается запястья Вильгельма. – Завтра мы с Альберхтом будем обсуждать месье Пруста, – Пьер чувствует ответное прикосновение: короткое, отстраненное, почти случайное, – приходите. В семь. Я буду ждать. * Особняк тонет в бархатной тьме. Полумрак – верный спутник порока. Полумрак – и вино. Пьер полулежит в кресле, рассматривает мир сквозь стекло бокала. Сегодня они пьют бургундское. Втроём. Вильгельм не ответил ни да, ни нет, но уже утром, по лукавым улыбка Альберхта, Пьер понял, что вечером что-то произойдёт. – Значит, – Вильгельм произносит негромко, обрушая нависшую тишину, ещё раз пробегает глазами по тексту эссе и откладывает его в сторону, – вы полагаете, мистер Гаррель, что Пруст это пыль? – Именно так. Я не стану гениальным писателем, если распишу на пару сотен страниц, как сильно страдаю из-за отсутствия родителей. – Вы не страдаете, – резонно замечает Вильгельм, на что Пьер делает небрежное, театральное до малейшего изгиба брови движение. – Ещё как, герр Мюллер, – голос понижается до вкрадчивого шепота. Пьер медленно облизывает губы, стирая с них капли красного вина, и вкрадчиво продолжает, – месье Пруст скучнее отцовского портмоне. Я вижу его... Пьер ненадолго замолкает. Визуализирует пару мгновений образ — глубокие черные глаза, роскошные усы, скучающий взгляд – добавляет серый костюм с протертыми локтями, закрывает в старом ветшающем доме. Ещё пара штрихов. Тени. Портрет готов. – Я вижу его в коконе старых воспоминаний, – Пьер передаёт блокнот, позволяя рассмотреть свой двухминутный шедевр, – он пишет, пишет, пишет без конца: о вкусе пирожных, об увядающей тетушке, о поцелуе матери, который длится три страницы. Это не литература, герр Мюллер. Это мумификация. – Или возможно, – молчавший до того Альберхт вдруг подает голос, – Пруст оскорбителен для тебя как любой бабочке противно упоминание зимы? Это удар ниже пояса, но Пьер проглатывает его с изяществом фарфоровой статуэтки. На его губах продолжает играть манящая улыбка, взгляд становится укоризненным. – Не возражаете? – Пьер качает головой, и Вильгельм закуривает. Сизый дым, кружась, поднимается к потолку. Мир кажется хрупким и почти нереальным, нарисованным крупными мазками кисти. – Я уважаю смелость, мистер Гаррель, – вновь берёт эссе, рассматривает точные язвительные фразы, – кто ваш любимый писатель? Будь Пьер моложе и глупее, без раздумий бы назвал имя Вильгельма, но никакой трофей не будет интересным, если упадёт в руки слишком легко, поэтому он только пожимает плечами и делает большой глоток вина. Алая капля медленно катится вниз вдоль шеи и скрывается в разрезе расстегнутой на верхние пуговицы рубашке. – Должно быть, вы ждёте, что я назову месье Уайльда, – Пьер едва не вздрагивает, вдруг почувствовав прикосновение к плечам – пользуясь отвлеченностью друга, Альберхт неслышно пересек комнату и встал за его спиной, – Бодлер. В его декаданской эстетике есть что-то очаровательное. Пьер чуть напрягает мышцы – прикосновение тонких пальцев, внезапное и непрошенное, кажется неожиданно интимным, неожиданно требовательным. Нарушающим как правила их дружбы, так и всего сегодняшнего спектакля. __мой.__ Это не просто жест. Притязание на владение. Прямо перед носом у того, кого Пьер так отчаянно жаждет завоевать. – Чем взыскательнее и утонченнее душа, тем дальше ее мечты от возможного, – цитирует выученный заранее отрывок, в очередной раз демонстрируя глубину своего познания, – о чем мечтаете вы, герр Мюллер? Вильгельм усмехается – и не отвечает. Вместо него это делает Альбрехт: склонившись к самой шее, едва слышным шёпотом, от которого кожа покрывается мурашками. – Чтобы такие, как ты, наконец повзрослели. Пьер вспыхивает румянцем – удивительно ярким, почти некрасивым на его доведенном до совершенства лице. – О свободе, – Вильгельм негромко отвечает, рассматривая не столько Пьера, сколько своё отражение в его чертах. Тонкие пальцы брата очерчивают скулы. Пьер смотрит в ответ – долго, томно, будто пытаясь найти спасение от этого фамильярного жеста, а когда не находит поддержки, вдруг поворачивает голову, оставляя театрально нежный поцелуй на пальцах Альберхта. Альбрехт замирает за его спиной. На мгновение прекращает дышать, щурится в нетерпении – в неровном свете камина его взгляд кажется звериным. – Свободы не существует, – насмешливо парирует Пьер, подняв ладонь в намеренно небрежном жесте – если Альбрехт не поймёт, он сделает вид, что просто жестикулировал. Понимает. Понимает – и вкладывает в ладонь полупустой бокал с вином. Вильгельм выпускает облако дыма, рассматривая их безмолвное взаимодействие, тушит сигарету о пепельницу. Подходит ближе и забирает бокал. – Хватит. Пьер не спорит. Его губы чуть приоткрыты, взгляд подернут поволокой, дыхание сбившееся. Тонкая винная нить прочерчивает алую дорожку и скрывается в слишком глубоком разрезе рубашки. – Что ты пытаешься доказать? Пьер лишь лукаво улыбается, и ничуть не противится прикосновению пальцев к своей скуле: Вильгельм убирает упавший на глаза локон. – Что уже достаточно взрослый, – Альбрехт понижает голос, его дыхание обжигает шею, – что вовсе не переживает о своём одиночестве. Что не пытается заполнить его всем, что попадёт под руку: вино, сериалы, покупки, романы, влюбленность в учителя, в конце концов. Пьеру становится дурно – Альберхт срывает с него покровы вместе с кожей, обнажает уязвимые кости. Хочет возразить, но пальцы Вильгельма касаются его губ. И Пьер привычно усмехается. Глупости. Если достаточно хорошо сделать вид, что он в порядке, то игра станет реальностью. И он расслабляется, полуприкрывая глаза длинными чёрными ресницами. Скользит языком по ладони, вбирает пальцы. – А что думаешь ты? Вильгельм снова обращается к Альберхту, пальцы упираются в щеку, давя изнутри. – Что гнилое нутро делает его совершеннее, – вкрадчиво, – дарит толерантность к боли, и того больше – плавит её в удовольствие. Заставь его задохнуться, mein Bruder, и ты увидишь. Пальцы толкаются глубже, давят на корень языка – Пьер всхлипывает, борясь с рвотным рефлексом, уголки глаз начинают блестеть. Он чувствует себя объектом, безмолвным и бесправным, декорацией на собственной сцене, послушной куклой. Всё идёт не так, как он задумывал. – Вот видишь, – шепот превращается в укус, и Пьер вздрагивает, шумно втягивает воздух через нос, слизывает с губ слюну, когда Вильгельм прекращает исследовать его рот. Сильные пальцы сжимают подбородок, заставляя поднять голову. Пьер не противится. Распахивает шире глаза, смотрит снизу вверх, лукаво изгибает губы в улыбке, будто провоцирует: ну давай, надави. Губы встречают губы – Пьер едва слышно стонет в поцелуй, намеренно развязно отвечая Альберхту. Они целовались и раньше: для Пьера это никогда не было чем-то запретным, но только в этот раз он чувствует такое желание. – Удалимся в спальню? – спрашивает, облизывая припухшие от укуса губы, и залпом добивает оставшееся в бокале вино. – Здесь, – короткий точечный приказ, и не успевает Пьер встать, как Альберхт толкает его в стол. Бокал с вином падает, кинематографично заливая белую скатерть. Ладони шарит по брюкам, расстегивая их. – В спальне, – Пьер пытается подняться, но Вильгельм гасит его сопротивление в зачатке, надавив ладонью на лопатки. Наклоняется. – Ты будешь послушен, – тихо и спокойно, будто ничего не происходит, – будешь. Понял меня? Пьер смотрит с вызовом, упрямо и зло – Вильгельму всё равно. Он держит его взгляд ещё пару мгновений, потом отпускает. – Gutes Mädchen, – короткая похвала, – Альберхт, продолжай. Альберхт легко шлепает его по внутренней стороне бедра, показывая, что нужно развести ноги. Проникает скользкими от смазки пальцами, растягивая его. – Ist es nicht schön, mein Bruder? – двигается в медленном размеренном темпе, наслаждаясь самим ощущением плотной девственной узости чужой задницы – Пьер любит флиртовать, считая себя взрослым и рискованным, но даже он не успел ни с кем перепихнуться за свои почти восемнадцать лет. Вильгельм снова закуривает и наклоняется к столу. Целует, выдыхая дым в распахнутые губы. Альберхт зачарованно засматривается на тлеющий огонек сигареты – как громко закричит Пьер, если синева радужки вдруг поглотит его? Толчки становятся хаотичнее – Альберхт возбужден, но пока не хочет переводить всё в физику, и потому наклоняется, оставляя глубокий укус на лопатках. Пьер вскрикивает и сжимается на пальцах. – Noch einmal. Альберхт поднимает голову и встречается с прямым взглядом Вильгельма – отражение огня в камине окрашивает его светлые глаза алыми отблесками – слизывает с кожи боль от укуса и тут же впивается зубами снова. – Хватит, – Пьер возмущается слабо, больше для проформы: та слабая часть него, текущая от принуждения, давно установила главенство в его разуме. Альберхт это знает. Альберхт пользуется его сладостями как своими. Альберхт вытаскивает пальцы и с силой бьет по его заднице, оставляя красный след. Альберхт. Альберхт. Альберхт. Тянет Пьера к себе уже Вильгельм: укладывает на колени и медленно проводит ладонью вдоль поясницы. Очерчивает укусы, кладёт одну руку на шею, второй ударяет поверх следа ладони Альберхта. Раз, второй, третий, пока Пьер не начинает ерзать на его коленях, пытаясь избежать шлепка. У него стоит. Стоит так твёрдо, как, кажется, не было ещё никогда в жизни. Растянутые мышцы сжимаются вокруг пустоты. Лицо припухло от слёз. – Совершенство, – зачарованно шепчет Альберхт, не отрывая взгляда от Пьера, задыхающегося в ударах, в крепкой хватки ладони на его тонкой шее, в самом ощущении полной бесправности, – nimn ich, mein Bruder. – Willst du nicht Erster werden? – Nein, – Альберхт улыбается чуть глуповато – Вильгельм ненавидит эту улыбку – и пододвигает ближе кресло, – но я хочу видеть. Вильгельм помогает Пьеру сесть на свои колени, прижимает спиной к своей груди, разводит ноги и подставляет член к кольцу мышц. – Будь нежен, mein Bruder, – касается их, направляя головку внутрь, – это его первый раз. Пьер стонет от боли, когда непривычные к вторжению мышцы растягиваются вокруг Вильгельма, инстинктивно пытается оттолкнуть, но ему не хватает сил. – Не сжимайся, – мягко промурлыкивает, впитывая в себя искаженное мукой выражение лица, – брат, подожди, должно быть, мало смазки. Ничуть не стыдясь, Альберхт выдавливает смазку и обхватывает Вильгельма, скользит по всей длине его члена. Отступает на шаг назад. Просит: – Сейчас. И Пьер снова содрогается в боли, но теперь Вильгельм не останавливается, и постепенно тело привыкает. Щелчок фотоаппарата. – Убери камеру, – Пьер чуть размыкает губы в стоне. Новый щелчок. Ещё один. Полароид смазанно печатает снимки их близости, пока Вильгельм не кончает. Последний кадр – Пьер вытягивается струной, глаза широко распахнуты, стоящий член дрожит. Он обмякает в руках Вильгельма, поворачивает голову, требуя поцелуй, а когда получает – снова тихо стонет. Семя медленно вытекает, пачкая бедра. Альберхт не медлит. Входит сразу, в затвердевшее растраханное отверстие, используя сперму вместо смазки, целует: Пьера, Вильгельма, потом снова Пьера. Двигается быстро, не отрывая пронзительного взгляда хищных жёлтых глаз от нежно-измученного лица друга. * Он просыпается рано: от хлопка двери спальни. Поднимает голову – всё тело тянет приятной остаточной болью – хочет встать, но Альберхт обнимает крепче. – Тш, спи, это Вильгельм, – сонно утыкается ему в висок носом, – ему пора идти. Пьер напряженно хмурится и поднимается. Выходит следом, накинув на плечи красный шёлковый халат. – Ты куда? – негромко спрашивает, выкрадывая одну затяжку. – Вы куда, мистер Гаррель, – Вильгельм поправляет его с истинно немецкой точностью, проводит пальцами вдоль череды следов вдоль шеи: сейчас, утром, уже и не понять, кому из братьев они принадлежат, – наденьте рубашку с высоким горлом. – А если нет? – подаётся ближе, с восторгом чувствуя как пальцы сжимаются вокруг его шеи. – То ваши планы соблазнить учителя окажутся в вашем личном деле. Пьер отшатывается. Кривит губы. Угрожает в ответ. Ему нет восемнадцати – именно он будет считаться уязвимым лицом. – Я сообщу об изнасиловании. – Не получится. У меня есть все доказательства. Альберхт включает записи: десяток голосовых и множество отрывков из их разговоров, где Пьер беззаботно строит планы. – Не будешь же ты утверждать, что переспал с нами двумя одновременно, – Альберхт тихо смеётся, обнимая Пьера со спины, а когда тот пытается ощетиниться, вжимает в грудь Вильгельма, – это абсурдно. Прикосновение губ. Пьер не отвечает на поцелуй, но и не отстраняется – в его голове белый шум. Альберхт. Всё это устроил Альберхт. Передруг-недопоклонник. Удобный последователь. Тот, кто спланировал всё это. Вильгельм отстраняется от поцелуя и тушит окурок сигареты о пепельницу. – Вам ко второму. Seien Sie bitte pünktlich. – Конечно, брат, – Альберхт улыбается привычной чуть глуповатой улыбкой, – мы не опоздаем. Мы, Пьер, правда? Теперь будем всегда вместе. Wie heißt er? Immer. Всегда.